Глава 16. Расщепление
7 июня 2025 г., 22:11
Кровавый луч во мгле сверкает,
И в кровь, стесняя сердце мне,
Холодный ужас проникает.
Гете, Фауст
♫ JPOLND — The End Когда за Малфоем закрылась дверь, Гермиона взвыла. Громко, с надрывом. В этом звуке было всё: отчаяние, усталость, глухая боль, которую она больше не могла удерживать внутри. Он заботится, она это чувствует. Малфой рядом, не осуждает, не давит. Он — тепло, спокойствие, свет. Он — то, что ей всегда было нужно. И это пугает её до судорог. Потому что доверие — это нож. Острый, тонкий, беспощадный. И если пустить кого-то слишком глубоко, он может разрезать душу на части. Её душу, в которой медленно но уверенно растет что-то темное, что-то, что скоро придет и за ней. Гермиона не рассказала ему об этом. Потому что если она даст ему надежду — она даст её и себе. А Гермиона разучилась верить. Всё продолжилось как прежде. Министерская рутина, отчеты, дела. Вечерами — медитации с Малфоем. Она не сближалась с ним, держала дистанцию. А после их практик они расходились, и Гермиона все яростнее выдирала из себя то, что с каждым днем только росло в душе — его теплота и её тьма. Было невыносимо смотреть в его глаза, ощущать мягкое мимолетное прикосновение его руки на пояснице, когда они вместе ходили в министерскую столовую. И всё же, она ждала этих вечеров. Потому что медитации приносили облегчение. Потому что Малфой стал её маяком, её тихим светом. Они действительно проводили много времени вместе — между её работой и его делами у Уилсона. Но ни разу не заговорили о том, что произошло между ними тогда, в её кабинете. Словно оба боялись произнести что-то, что разрушит их хрупкие отношения. Малфой приносил с собой тяжелые тома из библиотеки Мэнора, и они часами листали пожелтевшие страницы, пытаясь найти хоть намёк, хоть крупицу знаний о той силе, что начала плести свою паутину вокруг них. Но старые манускрипты хранили молчание. Как будто сама история отказывалась признать существование того, с чем они столкнулись. Гарри и Рон больше не появлялись в её кабинете. Кингсли молчал, но Гермиона знала — рано или поздно он потребует объяснений. И ей придётся рассказать. Всё вроде бы шло как прежде, но что-то неуловимо изменилось. Мир вокруг становился холоднее, терял свои привычные краски. Джанет, всегда приветливая, вдруг начала избегать встреч глазами. Приносила корреспонденцию молча, сухо комментировала встречи. Даже в голосе исчезла привычная лёгкость. Уилсон больше не заходил за советом. На собрании руководителей секторов её встречали холодно, как чужую. Без улыбок. Без приветствий. Даже Артур Уизли, вечно живой, вечно искренний, был молчалив и хмур. Гермиона знала, почему. Чувствовала, как от неё отворачиваются самые близкие. Скоро она станет для них никем. И только Малфой не сводил с неё напряженного, внимательного, полного поддержки взгляда. Когда после собраний все расходились, он оставался. — Грейнджер… — Не стоит. Всё в порядке, — отвечала она, даже не поднимая глаз. И держалась. Изо всех сил.***
Она купила крестнику в подарок большую волшебную модель железной дороги — с дымящимся миниатюрным Хогвартс-Экспрессом, огоньками в окнах и крохотными фигурками, которые оживали при прикосновении палочки. Джеймсу должно было понравиться. Она надеялась, что понравится. Джинни больше не связывалась с ней по поводу организации праздника. Не было ни сов, ни патронусов, ни попытки поговорить. Только официальное приглашение, обнаруженное однажды утром у порога — в тонком золотистом конверте. В назначенный день Гермиона аппарировала в поле недалеко от Норы. Стоял тёплый полдень. Воздух дрожал от июньского солнца. Она шагала по мягкой траве, держась прямо, с подарком в руках. Шатёр уже был натянут — огромный, украшенный яркими лентами и воздушными шарами. Слышался визг, смех, хлопки, как от фейерверков. Атмосфера кричала: детский праздник. Даже садовые гномы, кажется, спрятались, опасаясь быть пойманными младшим поколением. Гермиона остановилась у крыльца. Из дома доносился аромат ванили и карамели. — О, привет, Гермиона, — Гарри выставлял на стол бутылки с тыквенным соком для детей и охлаждённое сливочное пиво для взрослых. Его голос прозвучал одновременно удивлённо и неловко. — Мы не думали, что ты придёшь. — Но я пришла, — ответила она спокойно. Ком подступал к горлу, затягивал, как заклинание удушения. Но двойная доза умиротворяющего бальзама держала её эмоции в узде. Она улыбнулась — ровно настолько, насколько позволяли сейчас мышцы лица. — Подарок для Джеймса, — добавила она, взглянув коробку. — Надеюсь, ему понравится. — Спасибо. Это… очень мило. Он будет в восторге. Они замолчали. Внутри в доме кто-то звонко засмеялся. Гермиона не знала, как себя вести. Как долго ей можно стоять вот так, у крыльца, с опущенными руками и тонкой трещиной в сердце. Наконец она прошла внутрь, туда, где громко играла музыка, бегали дети, а столы ломились от угощений. Гермиона остановилась у закусочного стола, налила себе лимонада. Несколько человек поздоровались с ней — коротко, вежливо, с лёгким удивлением в глазах. Никто не спрашивал, как она. Никто не обнял. — Гермиона! — Джинни появилась неожиданно, в лёгком летнем платье с цветочным принтом, слегка раскрасневшаяся и с чашкой мороженого в руках. — Ну надо же. И ты пришла. Голос её звучал слишком бодро и звонко. — Конечно пришла. Это день рождения Джеймса, я не пропускаю такие вещи, — ровно ответила Гермиона. — Хм, — Джинни ухмыльнулась. — Ты ведь не появлялась на последних трёх. Пауза. Гермиона не ответила. А что ответить, если была уверена — она не пропустила ни одного дня рождения крестника. Она могла бы прямо сейчас перечислить все подарки, которые ему подарили, ведь они открывали их вместе. — Но ничего. Он наверняка будет рад. — добавила Джинни и съела ложку мороженого. Она задержала взгляд на Гермионе чуть дольше, чем было нужно. — А ты, кстати… всё ещё одна, да? Реплика прозвучала почти невинно. Почти. Но Гермиона почувствовала, как в груди сжалось. — Удивительно, — продолжала Джинни, бросив взгляд на белокурого мальчишку, который как две капли воды был похож на Полумну. — Двадцать восемь. Кажется, такая умная, успешная. А всё одна. Она снова посмотрела на Гермиону. Слишком пристально и спокойно. И улыбнулась. Гермиона хотела что-то ответить, отшутиться. Но слова застряли в горле, как камни. Она только кивнула, как будто это действительно всего лишь забавная статистика. Вдалеке, за спинами гостей, она увидела Рона. Он стоял рядом с Джорджем, что-то жевал, и да, заметил её. Их взгляды встретились. Он отвёл глаза почти сразу, будто случайно посмотрел на яркое солнце. — Гарри, — окликнула Джинни, — скажи, как тебе кажется: Гермионе пора уже кого-то найти или все ещё рано? Гарри, только зашедший в дом, застыл. Он держал поднос с бокалами и смотрел то на Джинни, то на Гермиону, будто пытаясь вычислить, в какую сторону безопаснее отступать. — Джин, — сказал он тихо, — может, не здесь? — Да я же просто… — она махнула рукой. — Ладно, забудь. Гермиона почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Но её лицо оставалось спокойным. — Я положу подарок к остальным, — сказала она. — Конечно. — прозвучал голос Джинни ей в спину. Она прошла в гостиную, положила подарок в общую кучу и вдруг услышала шепот с кухни. — Молли, там Гермиона пришла. — говорил Артур. — И что ей вдруг здесь понадобилось? Давно уже надо было сказать, что ей здесь не рады! — Но она… мой начальник! — До сих пор не понимаю как она пробилась! Ни заслуг, ничего! Ты же сам помнишь, как она только и делала, что таскалась везде за Ронни и Гарри. Толку от нее никакого! Это словно пощёчина — звенящая, горячая, до хруста внутри. В ушах зашумело. Это была не кровь — это было что-то вязкое, черное, кипящее. «Ронни». Они даже не удосужились произнести его имя как взрослого. Как будто все ещё жили в тех безмятежных школьных годах. Как будто ничего не было: ни войны, ни смерти. На ватных ногах Гермиона вышла из дома. Земля под подошвами будто пружинила, и только телесная память, казалось, удерживала тело вертикально. «Ни заслуг, ничего». Они забыли. Они всё забыли. Гарри — он хотя бы… помнил? А Рон? Он тоже всё забыл? Сердце болезненно сжалось, внутри что-то надорвалось, сжалось и провалилось в пустоту. — Грейнджер! Выпей со мной. А то тут только одни мамочки, я умираю от скуки. — Звонкий голос из-за угла. Сьюзен Боунс. Гермиона непонимающе смотрела на нее. — Сьюзен? — Нет, Цирцея! Гермиона, ты чего? — Боунс выглядела также как и прежде, в ней Гермиона не чувствовала неприязни по отношению к себе. — Ты… ты помнишь меня? — Грейнджер, ты кажется перетрудилась. А я говорила, что Министерство та еще помойка, и работая там ты себя угробишь. Гермиона почувствовала невероятное облегчение. Хоть кто-то здесь не высказывал явную неприязнь к ней. Сьюзен продолжала: — Я вижу, как на тебя смотрят. И знаешь что? — Что? — Пошли их всех нахрен! — и рассмеялась. Гермиона натянуто улыбнулась, все еще рассматривая Сьюзен. Почему именно она? На душе было гадко. Все, кого она считала своей семьей, все кто был близок ей, сейчас ненавидели её. Может ли быть что-то хуже этого? Гермиона покачала головой, и, еле переставляя ноги, пошла к точке в поле, откуда можно было аппарировать.***
Она вернулась домой. Всё в том же летнем платье, без сил опустилась на диван. Внутри — пустота, бездонная и глухая. Казалось, все счастливые воспоминания были выжжены из неё. Она попыталась вспомнить смех друзей — и тут же перед глазами встал презрительный взгляд Джинни. Растерянный Гарри. Рон, смотрящий мимо, как сквозь неё. Гермиона зажмурилась. Попробовала другое. Родители. Мама. Папа. Но воспоминание словно уплывало из памяти, как бы она ни пыталась за него ухватиться. Тёплый голос, добрые глаза, крепкие объятия — всё исчезло. Остался лишь неясный силуэт, который растворялся как акварель в воде. Паника ударила в грудь. Она вскочила, бросилась к письменному столу, выдвинула ящик. Там лежали колдографии — те, что присылали из Австралии. Она трясущимися руками вытащила одну, затем другую. Вот они, её родители. На пляже, в парке, у их нового дома. Она рассматривала своих родителей, но не узнавала их. Гермиона знала, что это они, но люди на фотографии казались совсем чужими. Оно уже близко… Оно под кожей. Ты чувствуешь это? Её пальцы сжались в кулаки. Когда-то она думала, что знает, что такое одиночество. Заваливала себя работой, назначала встречи, иногда смеялась в кругу друзей. Но теперь… теперь она познала абсолютное одиночество. А в месте с ним страх. Леденящий, животный страх. «Я не забуду тебя, Грейнджер.» Она подошла к кухонному столу. Там, как и прежде, лежал зачарованный галлеон, оставленный Малфоем. Круглая монета казалась теплой в руке — или ей только показалось? Хотелось хотя бы на секунду поверить, что она не одна, что кто-то рядом. Но сегодня — суббота. Вдруг у него свои планы. Она покрутила галлеон между пальцами, но так и не решилась отправить сообщение. И вдруг — резкая вибрация в магической защите. Сигнальные чары вспыхнули, едва уловимым движением в воздухе. Кто-то рядом. Она подошла к окну, отодвинула штору. Малфой стоял прямо на пороге. Неуверенно переминался с ноги на ногу. Он был в обычных джинсах, голубой рубашке с закатанными рукавами, под которой виднелась простая белая футболка и… татуировка на руке? Там, где должна быть его темная метка, она увидела витиеватые, незнакомые узоры. Он не выглядел как волшебник. Сейчас он выглядел как обычный магл, которого можно встретить на улицах Лондона. — Как ты… как ты здесь оказался? — голос чуть дрогнул, когда она открыла дверь. Он поднял глаза, и она заметила в них — неуверенность, растерянность… и беспокойство. — Грейнджер… — он выдохнул, будто с облегчением. — Впустишь? Она молча отступила в сторону, пропуская его в дом. А еще она заметила, что рукава рубашки он раскатал обратно, прикрывая предплечья. — Галлеон… — он опустил голову вниз, будто извиняясь. — Это не просто протеевы чары. Я… я наложил дополнительное заклинание. Он улавливает эмоции. Я почувствовал… одиночество. Он снова смотрел на неё. — Если ты хочешь, я уйду. Поцелуй меня. Просто поцелуй меня, и никогда больше не уходи. Хотела сказать она, но не сказала. Гермионе казалось, что момент их близости был давно упущен. — Я была у крестника. На празднике, в Норе. Она рассказала всё, от начала до конца. Всё, что услышала от Джинни, Гарри, от Артура и Молли. Как все они смотрели на неё — будто сквозь, будто это уже не она. А что осталось от той, прежней, — Гермиона уже и сама не знала. Малфой не перебивал. — Мне жаль. — сказал он тихо. — Ты не заслуживаешь этого. Он прошёл на кухню и, не спрашивая, заварил чай. Его движения были уверенными, спокойными. Удивительно, подумала Гермиона, как он умеет возвращать ощущение безопасности простыми жестами. — У меня есть идея. — он повернулся, неся ей чашку. — Сегодня день летнего солнцестояния. Мы можем попробовать одну практику… особую. Только если ты готова к новому погружению. Все, что она хотела сейчас, это забыться. Выпить зелье, просто уснуть и не чувствовать. Ни боли, ни этой грызущей пустоты, ни одиночества, которое теперь кажется стало частью её. — Я готова. Только переоденусь. Она ушла в спальню и надела привычную домашнюю одежду — мягкие штаны, рубашку с длинным рукавом. Когда вернулась, то невольно улыбнулась. Они выглядели… как два магла, встретившиеся в субботу вечером, чтобы попить чаю и вместе пережить тьму. — Это будет похоже на обычную медитацию. Просто слушай мой голос. Ты уже была там, — он взглянул на неё. — Ты знаешь путь. Она, не спрашивая, устроилась на диване, как в тот вечер. Он сел рядом, их пальцы соприкоснулись — легко, естественно. В другой руке он держал потёртую книгу. Малфой кивнул и начал читать. Слова были странные. Они не принадлежали ни одному известному заклинанию, ни одной знакомой молитве. Но в них было что-то: ритм, дыхание, движение — что-то будто прикасалось к ней изнутри. — Душа, пробудись. Сквозь ткань времени ты идёшь В звуке и в молчании, В границах плоти ты безгранична. Помни: ты не заключена в теле, Но дышишь в дыхании Мира. Где воля творит форму, Где память хранит свет, Там твоё Я встречает Того, Кто был с тобой всегда. Узри — и явись. Было странно — слышать такое от Драко Малфоя. Того самого Драко, который в школьные годы бросал в её сторону обидные слова. Того, кто теперь сидел рядом, держал её руку и читал голосом, полным заботы. Драко. Она повторила его имя мысленно. Оно звучало так запретно, так близко, так нежно. Ей бы хотелось сказать его не один раз. Когда-нибудь она попробует. Когда-нибудь потом.***
Гермиона всё глубже погружалась в своё внутреннее состояние. Комната, мягко освещённая магловской лампой, медленно растворялась в её восприятии. Стены растаяли, границы тела исчезли. Она уже не здесь. Голос Малфоя звучал всё дальше, как из глубины воды. Её дыхание стало едва уловимым. Она не чувствовала дивана под собой — только тепло руки, сжимающей её пальцы, и этот голос, уводящий всё дальше… И вдруг она увидела себя со стороны. Но не себя из настоящего. На экране перед внутренним взором возникла комната — её дом, но обстановка будто несколько лет назад. Гермиона сидела на полу, окружённая папками и бумагами, с растрёпанными волосами и тенью усталости под глазами. Это было давно… Но что-то в этом моменте было странно знакомо. Она вспомнила. Выходной, зима. 2004 год, и еще вчера она оплакивала Живоглота. Фоном работал телевизор — звук был приглушён, но в её трансовом состоянии она слышала всё чётко. Слишком чётко. — Экстренный выпуск новостей. Сегодня, 26 декабря, по последним данным, число погибших в результате разрушительного цунами, вызванного мощным землетрясением в Индийском океане, превысило 120 тысяч человек. Эпицентр землетрясения находился у берегов Суматры. Волны высотой до 15 метров обрушились на побережье Индонезии, Шри-Ланки, Индии и Таиланда. Международное сообщество выражает соболезнования… …спасательные операции продолжаются. …множество детей числятся пропавшими без вести… Слова эхом отдались внутри неё. Она почувствовала, как даже в воспоминании сжалось её горло, как будто что-то дрогнуло внутри, задев её душу. Она закрыла лицо руками. Слёзы текли по щекам, и не было сил их вытереть. Боль от потери Живоглота слилась с болью от увиденного. Что-то глубоко внутри неё кричало. Не просто от горя, а от невозможности что-либо изменить. Она — та, что победила в войне, та, что была лицом нового мира, та, чья подпись стояла под десятками реформ в Министерстве — была бессильна перед этой катастрофой. Перед хаосом. «Сколько жизней… Сколько боли. Сколько несправедливости… А я… я просто смотрю. Я не могу помочь никому. Ни им, ни себе». Сквозь слёзы она снова подняла взгляд на экран. Голоса за кадром сообщали о детях, погибших в школе у побережья. О родителях, ищущих тела своих детей. Об отдалённых деревнях, куда до сих пор не добралась помощь.***
♫ Low — Dancing and Blood Картинка сменилась. Теперь она видела себя — кажется, на следующий день — идущей по дорожке к недавно открывшемуся Центру ментального здоровья. Конечно. Она же сама стояла у истоков этого проекта. В кабинете её встретил волшебник с мягкой улыбкой и пронзительно ясными глазами. Он чем-то неуловимо напоминал ей Дамблдора — внешностью, и тем редким спокойствием, что внушает доверие с первого взгляда. Мистер Колдвелл. Гермиона опустилась в глубокое кресло у его стола. В кабинете было тихо, только гулко тикали часы на стене — обычные, но стрелки в них, казалось, двигались слишком громко. Каждое «тик-так» будто отмеряло не секунды, а её собственное внутреннее напряжение. Сначала всё шло вполне ровно. Она рассказывала о работе в Министерстве, о проекте, который мечтала воплотить — создать систему заботы и поддержки всех, кто в этом нуждался. — Мисс Грейнджер, — мягко перебил её Колдвелл, — можно задать вам один вопрос? Она кивнула. — Знаете поговорку: «Сначала наложи Протего на себя, а потом на окружающих»? Фраза ударила в живот. Она молчала. Он ждал. — Понимаете, в чём её смысл? Гермиона понимала. Конечно, понимала. Она жертвовала собой снова и снова. На войне. В послевоенные годы. В каждый долгий день своей новой жизни. Она была стеной. Машиной, которая вытягивала других из тьмы — даже тогда, когда сама еле держалась на ногах. Вопрос целителя всколыхнул в ней что-то хрупкое. — Я… — вырвалось у неё. — Я просто хочу… мира. Чтобы никто не страдал. Голос дрогнул. — Это прекрасно, — сказал Колдвелл. — Но это утопия, мисс Грейнджер. И вы знаете это. Пока вы не окажете помощь себе — не сможете помочь другим. Ни детям войны. Ни своим друзьям. Ни даже этому миру, за который вы так отчаянно держитесь. Он замолчал, пока она размышляла над услышанным. — Позвольте себе быть слабой. Позвольте себе прожить боль. Не пытайтесь её контролировать. Признайте: вы ранены. И вы нуждаетесь в помощи. Гермиона сглотнула. Часы продолжали свой ритм: Тик. Так. Тик. Так. Каждый щелчок отзывался у неё в груди. — Вспомните себя в детстве, — мягко сказал мистер Колдвелл. — Что вы делали, когда, скажем, во время игры ударялись коленкой? Было больно? — Да, — кивнула Гермиона. — Больно. — И что вы делали в тот момент? Она на мгновение задумалась. — Я… Я никому не говорила. — Почему? Гермиона отвела взгляд. Ответ затаился где-то глубоко, под слоями её прожитых лет. — Я не хотела расстраивать родителей. Они бы переживали. Колдвелл кивнул, не осуждая. — Но это ведь ваши родители, мисс Грейнджер. Уверен, они сделали бы всё, чтобы защитить свою дочь. Вы ведь были ребёнком. — Я хотела быть храброй, — прошептала она. — Я всегда чувствовала себя… другой. Не такой, как все. Со мной не дружили дети. Они меня сторонились. Боялись. Я из семьи маглов, и иногда… магия вырывалась наружу. Вспышки, которые я не могла контролировать. Их видели — и мои родители, и другие дети. Она тяжело вздохнула. — Я думала, что приношу всем боль. Что я… ошибка. Наступила тишина. Лишь тикали часы. Громко и неумолимо. — Вы действительно были не такой, как все, — мягко ответил Колдвелл. — И это было вашей силой. Но вашим родителям никто не объяснил, что происходит. Они не знали, как себя вести. Это не их вина. И уж точно — не ваша. Он помолчал, позволив словам осесть. — Просто обстоятельства. Но почему-то вы, ещё совсем девочка, решили, что обязаны нести на себе весь этот груз. Как будто вы ответственны за то, кем вы родились. — Да, — сдавленно прошептала она. — Это… именно так. Слёзы начали литься, и она даже не пыталась их остановить. — Что вы сейчас чувствуете? — тихо спросил мистер Колдвелл. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. Громкий ход часов загонял её внутрь себя, туда, где всё давно было спрятано. — Я чувствую… боль, — прошептала она. — Сильную боль. Она с трудом сглотнула. — Я выбрала забвение для своих родителей. Я хотела уберечь их, спасти. И потому… стёрла им память. — Вы сделали это, потому что верили, что так будет лучше? — Да. Тогда — да. Я думала, что защищаю их. Колдвелл слегка кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Вам больно. Позвольте себе это признать. Не прячьтесь, не глушите. Просто проживите это состояние. — Мне больно… — голос дрогнул. — Мне очень больно. Её пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Я устала быть сильной. Устала… быть нужной. Быть правильной. Быть героиней войны. — Тогда отпустите. Позвольте себе быть живой. Позвольте себе сломаться, в этом нет ничего страшного. Ведь только так вы сможете узнать себя настоящую. И она позволила. Сначала — тонкий всхлип. Затем рыдание. И наконец — крик. Пронзительный, сырой, из самого нутра. Она сжалась, согнулась, словно под ударами невидимой волны, выдавливая из себя всё, что сдерживала годами. Все те чувства, что были заперты за бесконечными «должна» и «нельзя». И в эту секунду её душа треснула. Гермиона увидела со стороны как из её груди вырывается сгусток. Чёрный, вязкий, сотканный из боли, утрат и недосказанности. Он закружил над креслом, переливаясь темной тенью, ощупывая пространство, ища, к чему прицепиться. Он искал, кого бы ранить. И… исчез. Тишина. И только… Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. Мир словно застыл. Гермиона смотрела на происходящее со стороны, как зритель спектакля, давно написанного где-то глубоко в её подсознании. Она видела лицо мистера Колдвелла — взгляд затуманен, руки безвольно лежат на коленях. Открытая папка с её делом так и осталась пустой. Он просто не успел сделать заметок. А рядом она увидела себя. Растерянную и одновременно… умиротворённую. Тик. Так. — Спасибо, мистер Колдвелл. Вы мне очень помогли, — говорит её отражение с улыбкой. На лице — выражение облегчения, почти блаженства. Никто бы не догадался в эту минуту, какая буря только что пронеслась внутри неё. Та Гермиона вышла из кабинета. Медленно прошла по длинному коридору центра. Она увидела Нарциссу Малфой, которая зашла следующей на прием к целителю. Всё в той было по-прежнему: осанка, взгляд, дорогие украшения. Нарцисса Малфой. Та, что была свидетелем её мучений. Та, что однажды спасла Гарри Поттера. Гермиона смотрела на неё без удивления — будто знала, что так будет. Но то, что произошло дальше, заставило её сжаться. Сгусток тьмы, тот самый, что вырвался из груди Гермионы, скользнул сквозь тело Нарциссы, не причиняя видимого вреда… но оставляя след. Нарцисса вздрогнула — едва заметно. И исчезла за дверью. Вдох. Резкий. Судорожный. Ещё один. И ещё. Дышать трудно. Грудь сдавило. Она услышала глухой голос. Знакомый до боли, так сильно необходимый ей голос. Она открыла глаза. Снова гостиная. Тот же диван, те же стены. Малфой, что держал её за руку. — Гермиона. Ты здесь? Его голос — низкий, с хрипотцой. — Я… я здесь. — она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться и растерянно посмотрела в серые радужки. Он так близко сейчас. — Что ты видела? Скажи мне. — в его взгляде она увидела всё: беспокойство тревогу, страх. Секунда, и осознание накрывает её. — Это была… я, — прошептала она. Голос её дрожал. Она подняла взгляд на Малфоя, и он замер. — Это я убила твою мать.
