Свет на пути | In umbra mea

      ♫ I Am Waiting for You Last Summer — Don't go       Я уже был здесь не раз. Дорога внутрь себя кажется знакомой — тропа, ведущая в глубины сознания, где правда живет сама по себе. Сейчас у меня нет четкого запроса, никакой цели.       Я просто знаю: пора попрощаться с ней. Навсегда.       Передо мной тянется длинный коридор, затянутый туманом. Только теперь он не кажется враждебным — скорее печальным. На стенах вспыхивают образы прошлого, тёплые и резкие, почти живые.       Моя первая метла. Отец сам учил меня летать, и это был один из немногих моментов, когда я видел его искреннюю улыбку. Помню, как врезался в кусты — метла виляла, словно жила собственной жизнью. Вместо гнева он лишь посмеивался:       — Не поднимайся выше пяти футов, сын. Пока не научишься падать правильно.       Мои первые учебники — хруст новой бумаги, запах кожаных переплетов, изысканные гравировки на форзацах. Самые дорогие, конечно. Мантия, сшитая по личным меркам в лучшей мастерской волшебного Лондона. Слизеринский принц должен был получить только лучшее.       Ах да. И первое разочарование — горячее, стыдное, когда Поттер не пожал мне руку. Нотт долго смеялся в спальне, пропахшей камнем и сыростью:       — Славный дебют, Драко.       Я молчал, но внутри все кипело. Я — Малфой. Как посмел этот шрамоголовый?       Я старался учиться. Честно старался. Но эта невыносимая гриффиндорская заучка всегда оказывалась на шаг впереди. Всегда. Это злило до бешенства. Я ненавидел ее. И завидовал.       Потом… потом в нашем доме поселилось настоящее зло. Я не понял этого сразу.       Отец говорил, что это честь — служить Тёмному Лорду. Что мы — избранные. Он был спокоен, уверен, почти горд. Я, кажется, верил ему. Я хотел верить. Хотел соответствовать.       Но в той уверенности не было тепла. Только страх, густой и липкий, как след от непростительных заклинаний. Страх ошибиться, страх не оправдать. Страх умереть — слишком рано и бессмысленно.       Я совершал ошибки. Одну за другой. Пытался казаться сильным, когда был пустым внутри. Пытался быть верным, когда душа рвалась наружу и молчала от ужаса.       Я прохожу дальше. И вот она — моя первая правда. Острая, как лезвие. Я нашёл её не в поместье, не в Хогвартсе, не в Лондоне. А где-то на самом краю Шотландии. Где было тихо, где я наконец услышал себя.       Мои первые слова благодарности. Не из вежливости и воспитания, а из самой глубины моей темной души. Благодарность за то, что я всё ещё жив, что я могу меняться.       Моя первая мимолётная влюблённость — в девчонку из Австралии, которую угораздило оказаться в том же тайском городке, куда я сбежал от себя самого. Интересно… кто в неё влюбился? Элиас Грей? Или Драко Малфой? Скорее первый. Второй тогда был слишком уставшим, слишком злым, чтобы чувствовать что-то светлое.       Мои первые медитации. Первые внутренние открытия. Первые настоящие ощущения — не тела, не мыслей, а души. Такой обновленной, хрупкой. И такой упрямо живой.       Моё первое раскрытое дело — в России. Мои новые друзья — совсем другие, не из тех, кто знал меня в Хогвартсе. Они не видели прежнего Малфоя.       Все эти воспоминания возникают одно за другим, пока я иду. Дорога старая, но не пугает. Я знаю, куда она ведёт.       Наконец я выхожу в бескрайнее пространство. Тишина здесь другая — внутренняя, знакомая мне. И вот оно — древо.       Оно живое, дышит. Я привычно прикасаюсь к шершавой, тёплой коре — и вижу её…       — Драко…       Я не могу сдержать слёз. Колени подгибаются, и я падаю на землю. Она гладит меня по голове — так, как когда-то в далеком, далеком детстве, в те ночи, когда я постыдно боялся грозы.       — Не надо, Драко… — её голос мягкий, почти шёпот. — Мне уже легче. Намного легче.       Я поднимаю на неё взгляд. Вижу её лицо. Она не призрак, не тень. Она будто живая. В своём вечном, светлом покое.       — Я знаю, почему ты здесь, — продолжает она. — И ты должен знать: я была рада принять эту смерть. Я страдала слишком долго, и когда пришло время… мне не было больно. Мне не было страшно.       Она протягивает ко мне руку и я встаю. Её пальцы касаются моей щеки, и я чувствую лёгкое движение воздуха — почти прикосновение.       — Не вини себя, — говорит она. — Ты ни в чём не виноват. Я горжусь тобой, Драко. Всегда гордилась. Я знала, что ты, мой мальчик, справишься.       Она смахивает слёзы с моего лица. Точно так же, как когда я разбил губу в восемь лет и не хотел никому показывать, что плачу.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты знал: она не виновата в том, что случилось. Всегда помни об этом.       Я смотрю в её небесного цвета глаза — в них столько любви. Я это раньше совсем не ценил.       — Ты знаешь, а она мне нравится. Такая упрямая, и такая дерзкая. С ней тебе будет непросто. Но она нужна тебе. А ты — нужен ей. Она помогла мне. А ты теперь помоги ей. Не дай ей уйти в себя, не дай утонуть в боли.       — Прости меня, мама, — шепчу я.       — Я тебя давно простила. Ты — мой сын, ты должен идти дальше. И не снимай амулет, он защищает. Я люблю тебя.       — Я люблю тебя, мама…       Я слышу тёплый выдох, вижу её лёгкую улыбку.       Мгновение — и её образ растворяется, как утренний туман на солнце.       А мне… мне так больно.       Сердце сжимается, а внутри всё клокочет, выворачивается наружу. Я опускаю взгляд на свои руки и яростно бью по дереву.       Раз. Ещё. И ещё.       Кулаки скользят по коре, по живой, дышащей коже мира, и я разбиваю их в кровь. Но не чувствую боли.       — Скажи мне! — кричу в пустоту.       Моё горло срывается на хрип, но я кричу.       — Скажи мне, что мне делать дальше?! Скажи мне… кто я?..       …       Ты — Драко Малфой.       Ты был прав. Всегда.       Все твои страхи, подозрения, все тени, что ты носил с детства — не паранойя, а проницательность. Мир действительно никогда не собирался тебя прощать. Гермиона никогда не видела в тебе человека. Ты для неё — враг, ошибка, напоминание. Твоя доброта к ней — фальшь. Твоя боль — манипуляция. Ты думаешь, она чувствовала хоть что-то в тот вечер, когда смотрела на тебя, дрожащего от того, что ты наконец вывалил на неё свои признания? Нет.       Она просто ждала, когда ты снова станешь чужим.       Ты не нужен.       Ни ей, ни миру, который притворился, что дал тебе второй шанс. Ты не особенный. Ты не стал лучше. Ты просто — другой вид чудовища. Более тихий. Более вежливый. Но внутри — ты всё тот же. И она знает это.       Поэтому не подпускает тебя ближе. Не целует. Никогда не поцелует.       Ты думаешь, что любишь её — глубоко, искренне, разрушающе.       Но она никогда не полюбит тебя.       Те короткие минуты, когда тебе казалось, что между вами что-то есть? Тебе это привиделось. Ты выдумал её. Ты влюбился в своё собственное искупление, а не в неё.       И если ты снова решишься сделать шаг к ней — она посмотрит на тебя так, будто впервые увидела.       А ты встанешь, кивнёшь и уйдёшь.       Потому что ты умеешь только убегать. Это единственное, чему ты научился лучше всего.       Тебе больно?       Что если я скажу, что это была ложь, Драко? И она причиняет тебе боль только потому, что ты ещё дышишь.       А если дышишь — значит, не всё потеряно. Значит, ты всё ещё можешь стать правдой, которую сам в себе ищешь.       …       Я открываю глаза. Я в гостиной своего нового дома. Моё сердце бьется. На костяшках моих пальцев кровь.

***

      После того, как Грейнджер рассказала мне о своём погружении, я был растерян.       Я помню, как она кричала — на вздохе, в истерике, так отчаянно, будто в ней треснуло что-то слишком человеческое. Я держал её. Просто держал, прижимая к себе хрупкое, дрожащее тело, чтобы она не ударилась, не причинила себе боль. Всё, что я мог тогда — быть рядом. Хотя у самого меня внутри все горело.       А в голове крутилась одна мысль: как это вообще могло произойти?.. Выходит, всё, что мы читали в старых книгах из поместья, отчасти оказалось правдой. Душа, давшая трещину, соединившаяся с магией. И породившая что-то чужое, чёрное, живое, питающееся болью и страданием. Сущность, которая убивает. И, судя по всему, настолько сильная, что Грейнджер не помнила ничего. Оно просто выжгло её воспоминания. Как паразит, прячущийся в тени её страха.       Оно питается болью.       …Её болью. Её страданиями.       Если она в отчаянии — оно становится сильнее? Если ей больно — оно накапливает силу?..       Когда я это понял, выбор стал очевиден. Я тихо позвал Блинки и попросил чай со сном без сновидений. Через несколько минут она уже спала у меня на руках. Да, я понимал, что это временно. Что зелья ей принимать нельзя, что опасно подпитывать зависимость. Но у меня не было другого выхода на тот момент. Ей нужно было успокоиться и поспать, набраться сил.       Я аппарировал её к себе домой. Уложил в постель, укрыл, и долго смотрел, как она дышит. Так сильно боялся, что с каждым её глубоким вдохом, она вдруг может исчезнуть.       А потом решил, что я тоже должен нырнуть. В самое дно своего разума. Потому что иначе я просто не смогу её спасти.       Скоро Грейнджер проснётся. И нам придётся решать, что делать дальше.       Я знаю только одно: я уже не смогу оставить её одну.       …       Почему веки такие тяжёлые?..

***

      Гермиона открыла глаза.       Она не дома. Постель — чужая, запах — незнакомый. Воздух чуть прохладный, пахнет сандалом и сушёными травами.       Мгновения она просто лежала, пытаясь понять, где находится. В памяти медленно всплывали обрывки: праздник в Норе, затем она была дома… Потом пришёл Малфой… Потом — провал, вязкий, бесконечный. Она погрузилась в себя, как в холодное озеро, и ушла на дно.       Воспоминание о том, что она увидела внутри себя снежной лавиной заморозило все внутри.       — Мисс Гермиона проснулась! — тонкий голосок выдернул её из оцепенения.       Рядом стоял домовой эльф — в крошечной футболке с логотипом Холихедских гарпий и шортах, криво сидящих на узких бедрах. Огромные глаза сияли заботой.       — Мисс Гермиона не должна пугаться. Мисс у мистера Драко дома. Мистер Драко сейчас спит, но он очень переживал. Мисс хочет, чтобы Блинки накрыл завтрак? Что мисс хочет на завтрак?       Переживал? Мысли метались в голове. Она — у Малфоя. Значит, он аппарировал вместе с ней.       Гермиона с трудом вспомнила, что было потом — после того, как правда разверзлась перед ней во всей своей тьме. Память обрывалась на крике, эхом отдающемся внутри. Похоже, в тот момент она сломалась окончательно.       — Ты Блинки? — прошептала она. — Я… мне нужно домой. Где моя палочка?       — Мисс Гермиона не хочет остаться? Мисс должна поесть. Так сказал мистер Драко, — эльф осторожно подошёл, вытянул руку и бережно положил её палочку на край кровати.       — Спасибо, Блинки… — Она взяла её. — Передай Мал… передай Драко, что я в порядке.       — Эх, — вздохнул эльф, и в следующее мгновение в его руке появилась плетёная корзинка, от которой пахло тёплой выпечкой. — Возьмите, мисс. Блинки очень старался.       Гермиона слабо улыбнулась. Часть её хотела отказаться, но пальцы сами взяли корзинку. Она поднялась, ноги слегка дрожали. Прошла по коридору, спустилась по лестнице — и остановилась.       На диване в гостиной спал Драко Малфой. Его лицо было бледным, а руки… руки были в засохшей крови.       Она встала, не двигаясь. Этот вид обжёг её. Кровь. Его руки.       Гермиона осознала: он выслушал её, он узнал, что она убила его мать. И… не отвернулся..?       Как он теперь будет к ней относиться? Что будет, когда проснётся?       На секунду ей захотелось остаться. Присесть рядом, положить ладонь на его плечо, может быть разбудить и сказать что-то — не о прощении, не об оправдании, просто побыть рядом. Но… не сейчас.       Им обоим нужно переварить случившееся и поговорить на трезвую голову, а не сквозь весь этот кошмар.       Она тихо вышла из дома, дошла до границы аппарации, взглянула на корзинку в руке — и исчезла.

***

      Остаток дня Гермиона провела в тишине — собирая воедино обрывки, улики, ощущения, образы. Всё, что произошло, наконец сложилось в цельную картину. Ужасную, невозможную — и, тем не менее, истинную.       Она создала это.       Сущность появилась не из внешнего мира — не из чужого ритуала, не из древней книги или чужой воли. Она вышла из неё самой.       Они с Малфоем были близки к разгадке. Гораздо ближе, чем думали. Но никто из них не осмелился посмотреть в самую очевидную сторону — внутрь неё.       Если это часть её… как её уничтожить?       Гермиона сидела на полу, обхватив руками колени, и в сотый раз перебирала теории. Это похоже на крестраж? Осколок души, связанный с темной магией?       Но она никогда не прибегала к непростительным. Никогда не убивала намеренно, не проклинала ради власти, не желала смерти. Она страдала. Погружалась в себя. Разрушалась — молча, без звуков.       Это была другая магия. Возможно, это — не магия в привычном смысле. Это результат вытесненной травмы. Скопившиеся эмоции, которым не нашлось выхода. В психологии это называется диссоциацией: когда сознание не справляется, оно дробится. А магия… она просто усиливает то, что уже есть. И то, что в обычном человеке стало бы болезнью, в волшебнике становится… существом?       Гермиона прикрыла глаза. Сердце стучало глухо.       Так или иначе, ей нужно поговорить с Кингсли. Он — один из немногих, кто уже видел, как рушится мир. Кто видел души, изломанные войной. Он не осудит, он поймёт. И, может быть, подскажет, как с этим бороться.

***

      На следующее утро Гермиона стояла у двери в кабинет Министра Магии. Она постучала, и, не дожидаясь приглашения, вошла.       — Гермиона. — Кингсли поднял глаза, в них была усталость. — Садись.       Она села, но он продолжал молчать, изучая какие-то бумаги.       — Я хочу рассказать тебе о расследовании, — начала она. — Мы с Малфоем...       — Гермиона, — перебил он тихо. — Я говорил с Гарри. Он обеспокоен твоим состоянием.       — Моим состоянием? — она выпрямилась. — Я на пороге разгадки. Это — сущность, Кингсли, я же тебе говорила! Существо, которое питается страданием! Именно поэтому она выбрала жертв, у которых была депрессия, которые не справлялись! Джонсоны, Эмма — это всё связано!       — Остановись. — Он отложил перо. — Послушай себя. Сущности, депрессии, мистические теории... Гермиона, ты устала. Очень устала.       — Я не устала, я работаю! — вспыхнула она. — Все улики указывают на...       — На что? — его голос стал жестче. — На то, что кто-то использует артефакты? Темную магию? Да. Но не на... сущностей из воздуха.       Она сжала кулаки.       — Ты мне не веришь.       — Я верю, что ты видишь то, что хочешь видеть. — Кингсли встал. — Поттер возьмет дело на себя. А тебе нужен отдых.       — Что? — её голос стал резче, тон задрожал. — Ты… ты не можешь этого сделать. На мне весь отдел.       — Уилсон подменит тебя. Пока ты… не придёшь в себя.       Вот оно что. Он думает она сошла с ума, ну конечно. Самый большой её страх — стать ненужной. Та тварь знает это, и поэтому сейчас так происходит. Бруствер так не считает на самом деле, это сущность ему диктует.       — Нет. — Она тоже поднялась. — Ты не можешь так поступить со мной!       — Могу. И должен. — В его голосе зазвучала сталь. — Доступ в Министерство для тебя временно закрыт. Прошу тебя забрать свои вещи и покинуть здание.       Слова ударили, как непростительное.       — Кингсли... — прошептала она.       Но он уже не смотрел на неё.       Гермиона сделала шаг назад. Её дыхание участилось, в горле встал ком. Самый страшный сон стал реальностью: её больше не слышат. Не верят. Не считают нужной.       Сущность знала её слабое место — и ударила прямо туда.       Гермиона не сказала больше ни слова. Кивнула в пустоту и вышла, захлопнув за собой дверь.       Не слыша собственных шагов она дошла до своего кабинета, дверь которого была приоткрыта.       Там ждали Гарри и Рон. Её друзья. Её семья. Её прошлое.       — Гермиона, привет, — начал Гарри. — Кингсли передал мне дело. Прошу тебя — отдай мне всё, что у тебя есть по жертвам.       В его голосе не было враждебности. Только усталость и бесконечная деловитость.       Как он может? Он пришёл забрать у неё всё. Вместо поддержки — приказ. Вместо дружбы — предательство.       — Пошёл ты, — вырвалось раньше, чем она успела подумать.       — Успокойся, — сказал Гарри жёстко. — Ты думаешь, нам нравится смотреть, что ты с собой делаешь? Ты словно исчезла, Гермиона. Замкнулась, отдалилась от нас. Раньше ты хотя бы притворялась, что жила. А теперь — только работа, какие-то фантомы, эти твои ощущения и фантазии.       — Что ты говоришь? — Она не узнавала его голос.       — То, что должен был сказать давно, — вмешался Рон. — Миона, ты всегда была... обузой. Мы просто жалели тебя.       Их слова разрывали что-то внутри.       — Мы с Гарри делали всю работу, — продолжал Рон, и в его голосе не было ни тепла, ни сожаления. — А ты просто... присутствовала рядом.       — Тебя взяли в Министерство из жалости, — добавил Гарри. — Из уважения к нашим заслугам. Не к твоим.       ЗАМОЛЧИ. ЭТО НЕПРАВДА!       Это был не её голос — это был крик, сотрясший стены сознания.       — Остановись, Гарри…       — Зачем? — Поттер пожал плечами. — Правда же не перестанет быть правдой от того, что мы её не говорим.       Он смотрел на неё пустыми глазами. И в них не было ни злости, ни боли - ничего. Будто она действительно была для них никем.       Гермиона зажмурилась и прижала руки к вискам. Это все не по-настоящему, нет. Это просто кошмар. Худший из кошмаров.       — И только мы, твои друзья, можем сказать тебе правду, — продолжал Гарри, глядя на неё все с тем же пустым взглядом. — Тебя до сих пор терпят лишь из уважения к прошлому. Только поэтому тебя не выкинули на улицу.       — Благодаря тебе меня и выкинули, — прошипела она, с трудом удерживая дрожь в голосе.       — Извини, Миона, — с кривой усмешкой добавил Рон. — Но рано или поздно это всё равно бы случилось.       В этот момент дверь распахнулась.       В проёме — Драко Малфой. Чужой и знакомый одновременно. Хмурый, внимательный, его глаза сразу нашли её.       Гермиона на секунду оцепенела. Нет. Только не он, не сейчас, не здесь. Пусть уйдёт. Он не должен видеть её такой.       — Так что, Гермиона, — сухо произнёс Гарри, — передай нам все заметки. Все материалы по делу. Это уже не твоя работа.       — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — Малфой нахмурился.       — Гермиона отстранена. Приказ Кингсли, — Гарри бросил взгляд через плечо. — Мы просто выполняем инструкции.       — Вон отсюда.       Его голос был резким, злым, бескомпромиссным.       — Что? — Гарри поднял бровь. — Ты совсем рехнулся? Как ты смеешь?       — Я сказал — вон! И если ты когда-нибудь ещё раз заговоришь с ней в таком тоне — ты пожалеешь, Поттер.       Рон шагнул ближе, но остановился. Гарри смерил Гермиону презрительным взглядом.       — Прекрасно. Значит, вот в ком ты нашла утешение? Малфой. Я даже не удивлён.       Малфой не двинулся с места.       — Что ж, — продолжил Гарри холодно. — Хорошо, что мне больше не придётся с вами пересекаться. Кстати, поздравляю, Малфой. Ты переведён к Уилсону по приказу Бруствера. Так что ты теперь — его проблема.       Они развернулись и вышли, больше не взглянув на Гермиону.       Тишина после их ухода была обжигающей. Гермиона стояла посреди кабинета, не в силах пошевелиться.       Малфой бросился к ней, когда она покачнулась, едва удержавшись на ногах. Он подхватил её за плечи, крепко, бережно.       — Тише, тише… Я здесь. Гермиона, посмотри на меня.       Но она не могла.       Стыд, боль, унижение — всё налетело разом, как снежный ком, катящийся с горы. Она зажмурилась, не в силах выдержать его взгляд. Её губы дрожали. В груди всё сжалось.       — Малфой… мне нужно… — прошептала она. — Там. В сумке… там…       Но он, кажется, уже знал, о чём она говорит.       — Нет, Грейнджер. — Его голос стал ниже. — Тебе это не нужно. Поверь мне. Ты справишься сама.       Она подняла на него глаза — полные отчаяния и унижения, будто умоляя не отнимать последнее, что хоть как-то глушит боль.       — Как ты… — сорвалось с её губ.       — Я знаю, о чём говорю, — тихо ответил он.       Малфой на секунду задержал взгляд, потом усадил её на диван, развернулся и отошёл к маленькому чайному столику. Взял чайник, налил воды. Его руки были спокойны, как будто весь мир не рушился вокруг них.       — Вот. — Он протянул ей кружку. — Давай, это намного лучше и не вредно. Просто пей.       Она сжала горячую керамику пальцами, пытаясь унять дрожь в руках. Тепло проникло в кожу, давая ей сигнал: живи.       Сделала глоток — обжигающий, терпкий. Второй. Знакомая горечь чая заземляла её.       Малфой сел рядом. Его голос был мягким, как будто он говорил с ней, зная, насколько она сломлена внутри.       — Я знаю, что ты употребляешь зелья. И я тебя не осуждаю. Я просто… я хочу тебе помочь. Если ты позволишь…       Он сделал паузу.       — Я знаю, как это — когда зависимость становится единственным способом заглушить то, о чём нельзя говорить вслух. Не из-за гордости. А потому что тебе никто не дал права сломаться.       Она с трудом сглотнула.       — Я знаю эту пустоту, Грейнджер. Когда ты не смеешь сказать: «я не справляюсь».       Как же ей сейчас было стыдно перед ним. Как так вышло, что за каких-то пару месяцев он узнал её лучше, чем её друзья, которые были с ней почти всю её жизнь?       А Гермиона? Она все бежала и бежала от него, боясь довериться, боясь что в её борьбе с самой собой нет места свидетелям.       Она прикрыла глаза.       — Ты сильнее, чем ты думаешь, Гермиона.       — Меня отстранили. И закрыли доступ в Министерство, — прошептала она, будто всё ещё не верила в реальность происходящего.       — Это всё ерунда, поверь.       Он говорил так легко и уверенно. Она стала причиной гибели его матери, а он сейчас сидел рядом и уговаривал её не сдаваться?       — Нет, не ерунда. — Её голос дрогнул. — Это было моим… смыслом. Моим способом держаться. Жить дальше.       Малфой медленно кивнул.       — Но сейчас важно справиться с тем, что угрожает твоей жизни.       Он говорил спокойно, чётко, без пафоса. Как человек, который знает цену страху и знает, что нельзя тратить силы впустую. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом.       Его лицо, такое знакомое ей, вдруг показалось каким-то по-новому настоящим. Без масок, без притворства. Он был до боли открыт и честен с ней. А она?       Рядом с ним было тихо, спокойно. Без тревоги. Да, она доверяла ему. Но вслух этого не могла признать.       Не влюбляйся, Гермиона, — напомнила себе. Но что это, если не…?       — Как ты можешь… — она смотрела на него, не понимая. — После того, что я тебе сказала?       Он посмотрел на нее склонив голову набок.       — А что ты мне сказала?       — Что я… что из-за меня твоя мать…       — Нет, — перебил он. — Я знаю, что когда-то давно ты сломалась. И что-то вышло из-под контроля.       Она молчала.       — Ты не убивала мою мать, Грейнджер. Ты просто… страдала. А страдание имеет свойство находить слабые места. Кроме того, — добавил он тише, — моя мать сама выбрала смерть. Она давно была готова уйти.       Гермиона сжала горячую керамику.       — Я все равно виновата.       — Тогда и я виноват. За то, что не был рядом и не увидел, как ей больно. — Он откинулся на спинку дивана и выдохнул. — Но мы можем винить себя вечно. Или можем попробовать это исправить.       — Исправить? — она подняла глаза.       — Остановить эту тварь. — В его голосе появилась сталь. — До того, как она убьет еще кого-то.       Впервые за весь день Гермиона почувствовала что-то, похожее на надежду.       — У тебя… есть план?       — Первоначальный, — он усмехнулся. — И портключ в Россию.       — Россию?       — Там есть человек, который знает о таких вещах больше нашего. — Малфой ободряюще улыбнулся. — Давай же, Грейнджер. Мы поедем спасать мир.       — Но… твоя работа? Ты теперь… с Уилсоном… — Она опустила глаза, чувствуя, как губы предательски поджимаются.       — Это вообще неважно сейчас, — отмахнулся он. — Важно разобраться со всем, и понять как уничтожить зло.       Он улыбался — легко, почти мальчишески. И она почувствовала, как невыносимое желание коснуться его губ подступает слишком близко.       Но нет. Не сейчас.       Она поцелует его потом.       — Сейчас ты пойдёшь домой и будешь отдыхать. Прочтёшь свою любимую книгу. Посмотришь любимый фильм. И вообще — будешь вести себя так, будто у тебя отпуск, Грейнджер! Заслуженный, драккл его, отпуск!       — У меня никогда не было отпуска…       Малфой закатил глаза:       — Если бы я знал об этом раньше, увёз бы тебя в Таиланд. Тебе бы там понравилось.       Он улыбнулся и мягко провёл пальцем по её виску, убирая прядь волос. Она прикрыла глаза от его прикосновения — и по телу побежали мурашки.       Стоп. Таиланд. Она резко распахнула глаза:       — Малфой, где ты был в 2004 году? Во время цунами?       — Эээ… Вместе с монахами помогал принимать беженцев. Там, где я жил, в храме, туда стихия не добралась. Но все пришлось отстраивать с нуля, я уж не говорю о том, сколько людей погибло. Подожди, почему ты спрашиваешь?       — Я вспомнила… Я увидела это. В тот день, когда я пошла в Центр ментального здоровья, я увидела новости по телевизору об этом. И мне стало так страшно, так больно за всех этих людей… Это ощущение — будто тебя затопила чужая боль. Мне было невыносимо.       — Грейнджер… Я никогда не сомневался в твоём огромном сердце.       Это его убивающее тепло делало только больнее. И одновременно с этим исцеляло её. Она кивнула. Встала, еще дрожа всем телом и стала собирать те немногие вещи, что остались в её кабинете.       — Я постараюсь найти что-нибудь полезное. Почитаю книги. Спасибо, Малфой.       — Пожалуйста, отдохни. Вот, возьми — он протянул ей жестяную банку с чаем. — Это поможет.       Гермиона оглянулась — в последний раз взглянула на свой кабинет. Сердце сжалось.       — Грейнджер, а какое у тебя любимое мороженое?       Она удивлённо посмотрела на него.       — Мятное, с шоколадной крошкой.       — Так и знал!