Свет на пути | In umbra mea

      Гермиона вернулась в свою квартиру. Куда ей ещё было идти? У неё не осталось никого. Абсолютно никого.       …Кроме Малфоя?       Ноющая пустота внутри давно стала привычной. Саморазрушение дошло до той точки, где уже не было ни боли, ни страха, ни даже надежды. Только серый фон. И всё же… где-то глубоко внутри что-то теплилось. Едва ощутимая пульсация — крохотная, почти забытая часть её души, которая всё ещё существовала. Которая всё ещё хотела жить.       Вдруг — спонтанно и необъяснимо, Гермиона почувствовала: она не может больше так, она хочет перемен. Пусть малых, пусть глупых.       Первым делом она раздвинула шторы и впустила в квартиру дневной свет. Огляделась. Свет, конечно, проник, но… в квартире всё равно было темно. Тёмный диван, тёмный камин, тёмные стены. Тьма. Снаружи и внутри.       — Мерлин, как я вообще жила здесь?.. — пробормотала она, хрипло, почти с отвращением.       В памяти всплыл дом Малфоя. У него было светло, уютно. Так, как было когда она находилась рядом с ним…       Взмахом палочки она превратила свой тёмно-коричневый диван в светло-бежевый. Мелочь. Но с чего-то же нужно начинать?       Гермиона открыла холодильник, достала оставшиеся пирожки Блинки, заварила чай — тот самый, что дал Малфой. Он пах чем-то уже родным, спокойным.       Она устроилась в кресле и взяла в руки свою любимую книгу — «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Страницы шуршали под пальцами, а внутри что-то начинало оттаивать.       Прошло несколько часов. Гермиона услышала тихий стук где-то под входной дверью.       Она встала, открыла — и увидела сову с письмом в клюве. А на пороге стояло аккуратное ведёрко мятного мороженого с шоколадной крошкой. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.       Развернула письмо:       «Грейнджер, надеюсь, ты как следует выспишься сегодня. Чай поможет уснуть. Завтра в полдень будет активирован порт-ключ в Российское Министерство магии. Я приду к этому времени.       Д.М.»

***

      К назначенному времени Малфой уже стоял у её двери. Спокойный и собранный. Гермиона аккуратно застегнула свою сумочку с заклятием незримого расширения — внутри лежали сменная одежда, свитер, её блокнот, походный набор зелий на случай первой помощи, кто знает что их ждет.       — Портключ вернет нас обратно завтра в то же время, — напомнил Малфой.       Он взглянул на свои магловские наручные часы — те самые, что Гермиона уже замечала раньше. Матовые, строгие, без цифр, с тонкой стрелкой.       Из складок своей мантии — всё той же странной и незнакомой, он извлёк носовой платок. Гермиона уловила на нём серебристую вышивку фамильного герба. Внутри лежала… десертная ложечка. Миниатюрная, с крошечной жемчужиной на ручке.       — Он доставит нас в Российское Министерство магии. Сначала — стандартная процедура досмотра. Потом мы вольны в своих передвижениях. Надеюсь, у тебя в сумочке не завалялось чего-нибудь… запрещенного?       Гермиона усмехнулась.       — Ну, кроме пары зачарованных ножей, бутылочки веритасерума, яиц огневицы — ничего криминального. Ой, кажется, еще остался флакончик с оборотным.       — Остроумно, Грейнджер, — фыркнул Малфой, но губы его дрогнули в улыбке.       Он поднял ложечку между ними, и их пальцы коснулись друг друга.       — Готова?       Она кивнула.       — Готова.       — Тогда… три… два…       Вспышка. Мир сорвался с оси. Их потянуло ввысь — и вглубь.

***

      Их выбросило на мраморный пол. Гермиона едва удержалась на ногах, Малфой инстинктивно подхватил её под локоть.       — Я всегда забываю как это мерзко ощущается, — пробормотала она, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд.       Они оказались в полутёмном коридоре. Впереди мерцал свет — бледный, искусственный. Несколько волшебников стояли в очереди у охранного портала.       — Добро пожаловать в столицу магической бюрократии, — с ухмылкой произнес Малфой, глядя вперед.       Когда их очередь подошла, к ним направился молодой человек в мантии, похожей на ту, что была на Малфое. Он возбуждённо что-то говорил, улыбался до ушей, хлопнул Малфоя по плечу.       — Маалфооой! — протянул он, явно радуясь встрече. Гермиона успела уловить свою фамилию, прозвучавшую в ответ.       Волшебник, судя по виду, сотрудник службы безопасности — просканировал её коротким заклинанием. Палочка дрожала в воздухе, излучая мягкий, голубоватый свет. Он взглянул на результат, улыбнулся и на английском сказал с лёгким акцентом:       — Добро пожаловать в Россию, Гермиона Грейнджер.       Они вышли в просторный зал. Атриум напоминал министерский в Лондоне, но без знакомого уюта. Здесь всё было строже: прямые линии, серые колонны, мозаичные панно на стенах — с неизвестными сюжетами и лицами. Были и детали в стиле классического ампира — массивные золочёные канделябры, колонны с капителями и лавровыми венками, мраморные пьедесталы, вырастающие из пола. В центре атриума, на приподнятой платформе, возвышалась величественная фигура, по всей видимости, какого-то политического деятеля — с плотно сжатыми губами и правой рукой, направленной вперёд. Каменный плащ тяжело спадал с плеч, как будто даже скульптуре приходилось нести его вес.       Гермиона ощутила, как по телу пробежали мурашки от этого величия и монументальности. Воздух был пропитан какой-то неестественной дисциплиной. Казалось, здесь нельзя говорить слишком громко или слишком свободно.       Но Малфой шагал рядом, уверенно и неторопливо, то и дело останавливался, обмениваясь рукопожатиями и короткими фразами с проходящими мимо коллегами.       — Ты тут популярен, Малфой, — с лёгким удивлением и даже каплей восхищения произнесла Гермиона.       И как раз в этот момент к ним подошёл высокий, статный волшебник с серьёзным лицом и пронизывающим взглядом. От него пахло крепким табаком, сушёными травами, веяло холодом и суровостью. Но стоило ему заговорить, как вся эта суровость в миг испарилась.       — Драко! Рад тебя видеть, чёрт бы тебя побрал, — произнёс он на чистом английском, вставляя пару резких фраз на русском. По тону Гермиона догадалась — ругался он с теплотой.       — Увы, Аркадий, мы здесь по делу, — Малфой обнял его крепко, по-мужски, и с явным уважением. — Позволь представить: Гермиона Грейнджер. Я рассказывал тебе, помнишь?       — О, так это ты и есть! Та самая колдунья с мозгами, — Аркадий прищурился, с интересом разглядывая её. — Да-да, я припоминаю.       Гермиона от неожиданности слегка растерялась под его взглядом.       Он рассказывал кому-то о ней? Здесь, в России?       Она встретила взгляд Малфоя — тот смотрел на неё с лёгкой, искренней улыбкой, в которой слышалось: конечно, рассказывал.       — Ну что ж, — Аркадий хлопнул Малфоя по плечу. — Заглядывай, если вдруг захочется по стаканчику. Знаешь, где меня найти.       Он развернулся, и исчез в толпе волшебников.       — Ничего не говори, Грейнджер, — с усмешкой предупредил Малфой, пока она не открыла рот. — Да, я рассказывал о вашей золотой троице. Аркадий был моим куратором, когда я только начал работу здесь. Мы много пили вместе. Очень много. Такой уж он человек. Но поверь, это один из самых мудрых волшебников, которых я встречал. И он многому научил меня.       Гермиона покачала головой, но глаза её светились.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, Малфой, — призналась она, уже с улыбкой.       — Комплимент от самой Грейнджер? — Он театрально приложил руку к сердцу. — Запечатаю это воспоминание в самый красивый флакон и поставлю на полку.       Она лишь легонько толкнула его в плечо, сдерживая смешок. Малфой одним движением палочки трансфигурировал свою мантию в черный мужской костюм и в следующее мгновение они покинули здание министерства.       Выйдя из переулка, они оказались на оживлённой улице Москвы. Гул машин, яркие вывески, воздух, пахнущий выхлопами и серединой лета. Город, казалось, был шумным, бодрым организмом, чужим и притягательным одновременно.       Они прошли всего пару минут, как Гермиона подняла глаза и застыла.       На фоне серого неба возвышалось величественное здание с квадригой на крыше — четырёхлошадной упряжкой, будто застывшей в прыжке. Архитектура резала глаз непривычной монументальностью: холодной, выверенной, почти военной.       — Выглядит внушительно. Что это? — спросила она, чуть прищурившись.       — Большой театр, — ответил Малфой. Его голос прозвучал на этот раз почти… с уважением. — Я бы с удовольствием показал тебе всю Москву, Грейнджер. Но у нас, к сожалению, чертовски мало времени.       Он внезапно вытащил из кармана магловский телефон, набрал номер и, дождавшись ответа, заговорил по-русски — быстро и уверенно, переключаясь в другой мир.       Малфой. С телефоном. На улице Москвы. До сих пор это звучало для Гермионы как оксюморон.       Он договорил, убрал телефон и взмахом руки остановил проезжающее мимо такси.       — Садись. Мы едем к Михаилу, — бросил он через плечо.       Они устроились на заднем сиденье, Малфой назвал адрес. Таксист бросил на них беглый взгляд через зеркало заднего вида и они тронулись.       — Кто такой Михаил? — тихо спросила Гермиона. Потом, чуть тише, почти заговорщически: — Он волшебник?       Малфой усмехнулся, но не сразу ответил. За окном мелькали улицы — серые фасады, вывески на кириллице, прохожие, спешашие по своим делам.       — О, нет, — наконец сказал он. — Но поверь, он знает о мире куда больше, чем мы с тобой вместе взятые.       Больше она не спрашивала. Просто молчала и смотрела в окно — с жадностью, с каким-то детским удивлением. Москва казалась другой планетой: чужой, холодной, но в этой чуждости было что-то завораживающее.

***

      Наконец они остановились у серого, ничем не примечательного здания. Бетонный фасад, центральный подъезд, тёмные окна. Они зашли внутрь и поднялись по лестнице.       Малфой шагал уверенно, как будто был здесь не впервые. В одном из коридоров он остановился и открыл дверь.       Кабинет был небольшой. Светлый, с плотными жалюзи. На столе — большой экран компьютера, за столом сидел мужчина — седой, с аккуратной бородой и внимательным, спокойным взглядом.       — Драко, здравствуй, — произнёс он на правильном английском с лёгким акцентом.       — Михаил, это Гермиона, — Малфой кивнул в её сторону и мягко подтолкнул вперёд. — Нам нужна твоя помощь.       Михаил усмехнулся, не вставая. Его глаза — ясные, усталые, но тёплые — на миг задержались на ней.       — Я думал, ты справишься сам, — проговорил он, поднимаясь и слегка потирая правое колено.       — Я тоже так думал. Но всё оказалось серьёзнее, — признался Малфой. Его голос стал тише.       — Ладно. Давайте посмотрим, — Михаил обошёл стол.       Гермиона, до этого молчавшая, только кивнула и пробормотала:       — Здравствуйте.       Михаил подошёл ближе. Он прихрамывал, но двигался уверенно. Взглянул на неё спокойно, без вторжения в личное пространство, как будто просто ждал, когда она сама позволит больше.       — Разрешишь? — спросил он и, дождавшись согласия, осторожно взял её ладонь в свои руки.       Кожа у него была тёплая, сухая. Он смотрел не столько на руку, сколько сквозь неё. Что-то почувствовал — и отпустил.       — Совсем молодая ещё душа. Да не бойся. Я не кусаюсь, — он мягко улыбнулся.       Гермиона смотрела на него пристально. Что-то в этом человеке вызывало доверие. Как будто он знал гораздо больше, чем казалось. И, что удивительно, не торопился этим знанием делиться.       Он мягко усадил Гермиону на стул и кивнул, указывая закрыть глаза.       — Просто дыши. Не бойся.       Она кивнула и послушалась, чувствуя, как в помещении становится тише. Воздух над головой дрогнул — Михаил двигал руками, едва касаясь пространства, словно нащупывая тонкие нити, которые никто другой не мог видеть. Иногда его пальцы замирали, будто что-то ловили, а потом продолжали своё движение.       Так прошло несколько минут. Гермиона ощущала странную тяжесть — не внутри, а где-то снаружи, как будто что-то, цепко прикреплённое к её телу, начинало сопротивляться.       — Ох, — тихо выдохнул Михаил, — и крепко же эта дрянь за тебя зацепилась.       — Ты можешь помочь? — спросил Малфой.       — Могу… на время прервать связь. Но оно вернётся.       — Кто вернётся? — резко спросила Гермиона, не в силах больше молчать.       — Паразит, — спокойно ответил Михаил, будто говорил о погоде.       — Паразит? Что вы имеете в виду? — переспросила она, напрягшись.       — Существо-паразит. Оно не просто пришло — его породили. Родилось в момент мощного выброса эмоций, верно?       Она переглянулась с Малфоем. Горло пересохло.       — Да… — призналась она.       — Питается болью. Страхом. Одиночеством. Ты кормила его слишком долго, девочка. Слишком усердно.       Гермиона густо покраснела. Прямота Михаила ранила, но ещё больше ранило то, что он был прав.       — Вот и раскормила, — продолжал он, — теперь оно не просто сидит в тебе. Оно ищет других. Тех, кто рядом, да кто послабее.       — Что нам делать? — тихо спросил Малфой. — Как это уничтожить?       Михаил вздохнул и развёл руками.       — Как я уже сказал — я могу ослабить контакт. Но убить её должна ты. Самостоятельно. Он выдержал паузу. — Одной силой воли не обойдёшься. Связь между вами слишком крепкая. Придётся создать оружие.       Он развернулся, подошёл к книжной полке, провёл пальцами по корешкам. Некоторое время молча искал, потом вытащил одну книгу — потёртую, в кожаном переплёте, с выгравированной вязью.       — Вот. — Он протянул её Малфою. — Здесь всё на русском, но ты справишься. Вам нужно будет создать меч. И разрубить эту тварь по живому.       Молчание повисло тяжёлым покрывалом. Гермиона сжала руки. Она вдруг поняла, что война, о которой она думала как о прошлом, никогда не заканчивалась. Просто теперь она велась внутри.       Затем Михаил вновь подошёл к Гермионе и мягко попросил:       — Закрой глаза ещё раз.       Она кивнула, прикрыв веки. Воздух снова дрогнул. Его ладони будто скользили вокруг неё, не касаясь тела, но нарушая поле, которое нельзя было увидеть. И вдруг, словно что-то острое вонзилось в грудь и выдернуло из неё невидимую, липкую нить.       Она резко вдохнула, пошатнулась — и тут же всё стихло.       — Ну вот и всё, — спокойно сказал Михаил.       — Что вы сделали? — прошептала Гермиона, сжимая подлокотники стула.       — Стряхнул тварь с тебя. Временно.       — Это… не опасно? Она ведь… может навредить другим?       — Пока не голодная. Ты кормила её щедро. Прекращай ты это дело. — Он посмотрел на неё внимательно, почти с жалостью. — Самоедство — штука вкусная, но заразная.       Гермиона лишь кивнула. Где-то глубоко внутри поднялось странное чувство — будто она очнулась от долгого сна.       — Всё, идите. — Михаил вернулся к своему столу, уже потеряв к ним интерес.       — С… спасибо, — тихо произнесла она.       — Грейнджер, — вмешался Малфой, — дай нам минутку?       — Да… конечно. — Она кивнула, бросила прощальный взгляд Михаилу и вышла в коридор.       Дверь за спиной закрылась, наступила тишина. И вдруг — лёгкость.       Внутри было поразительно спокойно. Будто некий гул, к которому она давно привыкла, неожиданно исчез. В груди что-то раскрылось — не было боли, тревоги, а была лишь светлая пустота.       Радость? Умиротворение?       Так она себя чувствовала, кажется, ещё до войны.       Может, не всё потеряно… — мелькнуло в голове.       Она вдруг осознала, как много значит для неё Малфой. Не как коллега или враг из прошлого, не как раздражающе-обаятельный спутник. А как… якорь. Или, может, как свет.       И это чувство — оно ведь было всё это время. Просто её не пускали к нему.       Это паразит мешал мне чувствовать?       Дверь отворилась, и Малфой вышел. Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, даже не подозревая о чем она сейчас думала.       — Идём. Нам надо добраться до гостиницы и поужинать. Я чертовски голоден, Грейнджер. А ты?

***

      Мы снова ловим такси и едем в центр. Аппарировать в Москве небезопасно — слишком много защитных чар, переплетённых, древних, агрессивных. Помню, поначалу это казалось абсурдом, но русские действительно одержимы безопасностью. Даже для маглов здесь повсюду досмотры, камеры, полиция.       В голове мысленно прокручиваю диалог с Михаилом, когда Грейнджер ушла.       — Ты вляпался, — спокойно сказал Михаил, откидываясь на спинку стула. — По уши.       — Я не собирался. — я устало провёл рукой по лицу. — Всё вышло как-то… само.       — Так оно всегда и выходит. Серьёзно думаешь, что можно просто остаться в стороне, когда рядом кто-то тонет?       — Я… — выдохнул. — Она не такая, как я думал.       — А как ты думал?       — Она всегда была слишком правильной. Слишком сильной. Железная Грейнджер, которая о себе думает в самую последнюю очередь. Всегда была храброй и спасала своих друзей.       Он усмехнулся.       — Но она трещит по швам, Михаил. Она ломается, и продолжает стоять. Это…       Я замолчал, подбирая слова.       — …честно, это невыносимо. Хочется держать её за руку, а я не имею права. Как будто я сам — одна сплошная ошибка в её жизни.       Михаил изучающе посмотрел на меня, затем встал, подошёл и налил себе в кружку воды.       — Знаешь, что я вижу? — Он отпил. — Я вижу человека, который, наконец, перестал прятаться. Ты повзрослел.       Я поморщился.       — Прекрати, ты звучишь, как психотерапевт.       — А ты звучишь, как человек, который хочет спасти другого, потому что сам знает, каково это — тонуть.       Наступила тишина.       — Она сможет? — тихо спрашиваю. — Победить это?       — Если поверит, что заслуживает быть свободной, — пожал плечами Михаил.       Он положил руку мне плечо — коротко, крепко, по-мужски.       — Береги её, Драко. Это такой редкий огонь. И если он потухнет — ты же сгинешь первым.

***

      Я привел Грейнджер в свой любимый ресторан недалеко от гостиницы, где прожил три года. Надеюсь они меня помнят и дадут мне мой номер.       — Попробуй русскую кухню, Грейнджер, — говорю я, когда официант протягивает меню.       — Доверюсь тебе, я в этом ничего не понимаю, — она улыбается.       Улыбка мягкая, почти расслабленная. Что-то изменилось в ней — будто боль, хоть и не ушла, но отступила.       — Как ты себя сейчас чувствуешь? — спрашиваю я, когда мы сделали заказ.       — Лучше. — Она опускает глаза. Щёки розовеют. — Как будто… легче.       Приносят вино, я наполняю наши бокалы, давая себе время подобрать слова, но она опережает:       — Малфой… Мне правда жаль. Что тогда… что твоя мать оказалась рядом. Что она пострадала из-за меня. — Голос её становится почти шёпотом.       — Гермиона, — произношу я тихо.       Она вздрагивает. Всё ещё не привыкла слышать, как я называю её по имени?       — Мы уже говорили об этом. Ты не виновата.       — Но… если бы я не…       — Нет. — Я не позволяю ей договорить. — Это была череда случайностей, понимаешь? Здесь некого винить. Ты вообще слышишь себя? Ты правда веришь, что в том, что тебя годами пожирала боль изнутри, есть твоя вина? Ты пережила войну, Гермиона. Ты несла на себе слишком много — как и другие. Но ты жива. И это уже победа.       Она молчит, пальцы чуть сжимают ножку бокала. Почему-то мне хочется сейчас быть чертовски честным с ней.       — Я знаю, о чём говорю, — говорю я, наконец. В горле пересохло. — Я сам через это проходил. И всё ещё прохожу. Я до сих пор не знаю как мне существовать дальше в этом мире, Грейнджер. Ты говорила про второй шанс, но какой в этом смысл, если люди все равно будут еще долгие годы шарахаться от фамилии Малфой?       — Я не хочу больше терять близких, — вдруг говорит она, и в её голосе нет надрыва, только тихая ясность. И она смотрит мне прямо в душу. Без своих масок и защиты.       Я замираю. Мне хочется сказать ей так много. Но вместо этого я спрашиваю:       — О чём ты мечтаешь?       Она будто не сразу понимает вопрос. Хмурит брови, чуть прикусывает губу.       — Знаешь… — медленно произносит она. — Я только сейчас поняла… Это чувство. Лёгкость. Я так давно его не ощущала. Наверное, я просто мечтаю, чтобы оно осталось со мной. Хоть немного.       Я смотрю на неё через стол ресторана, наблюдая, как она старательно делает вид, что всё в порядке, как отчаянно ищет в себе силы жить дальше.       А сам не могу перестать думать о том, что происходит. Когда мы впервые узнали о сущности-паразите, всё казалось простым. Есть враг — его нужно уничтожить. Когда я понял, что Грейнджер тоже в опасности, я уже тогда был готов разрушить весь мир, лишь бы спасти её. Сжечь дотла любого, кто посмеет причинить ей вред. Это было легко — ненавидеть что-то абстрактное, чужеродное.       Но теперь… Теперь я знал правду. Сущность не просто поселилась в ней — рождённая из внутренней боли, она была частью Грейнджер. И это разбивало мне сердце. Потому что как можно спасти человека от самого себя? Как уничтожить то, что выросло из страдания и стало смертельным?       Она подняла глаза, поймала мой взгляд и тепло спросила:       — О чём думаешь?       О том, что ты случайно создала монстра из боли, защищая самых близких тебе людей.       О том, что твоя сила стала твоим проклятием.       О том, что я не знаю, как тебя спасти, не разрушив то, что делает тебя… тобой.       — О том, что мы справимся. — отвечаю я.       Я должен был в это верить. Потому что альтернативы не существует. Потому что я не могу представить мир без неё. И потому что где-то в глубине души я знаю: если кто и способен найти способ победить тьму, не потеряв при этом свет, — так это она. Невероятная, сложная, прекрасная Грейнджер.       Я чувствую, что нам обоим нужно выдохнуть. И поэтому перевожу тему.       — Знаешь, Грейнджер… Москва — странный город, — говорю я глядя в окно ресторана. — Иногда он кажется слишком шумным и холодным, а иногда — живым, древним, как старая спящая магия.       Она улыбается уголком губ. Я продолжаю:       — Видишь эти улицы? Под нами — целая сеть бункеров и тоннелей, которых нет ни на одной магловской карте. Строили их в советское время и говорят, под Кремлём до сих пор хранят старое оружие и артефакты. Один местный колдун уверял меня, что где-то под Арбатом есть портал в другое измерение. Хотя, скорее всего, он просто был пьян.       Она хохочет и спрашивает, что такое Арбат. А я смотрю и понимаю: каждый раз, в те редкие моменты, когда она смеялась — я влюблялся.       Я влюбился в её смех. В эту настоящую, светлую улыбку, которую она, пусть и осторожно, но дарит мне. В её веснушки — разбросанные по щекам, как карта звёздного неба. В невыносимые кудри, которые она всё равно пытается укрощать. В губы, которые я так ни разу и не поцеловал. Но я чувствую это состояние. Оно растёт во мне, расправляет крылья, прорастает где-то в между рёбер.       И с каждым её тёплым взглядом только крепнет.       После пары бокалов вина и сытного ужина мы неторопливо возвращаемся к отелю. Холодный воздух щекочет кожу, когда мы подходим. Я чувствую лёгкое головокружение. Не от вина, нет.       От неё. От того, что она идёт рядом.       — Добрый вечер, — говорю, протягивая свой магловский паспорт.       Девушка на ресепшене ловко печатает что-то на клавиатуре, проверяет в системе и вдруг расплывается в улыбке, узнав меня.       — Господин Малфой, мы рады, что вы снова с нами. Ваш номер люкс готов. Спальня и гостиная, как всегда.       Я киваю, неловко говорю что нам нужен второй номер, но вдруг чувствую прикосновение — тёплая ладонь берет мою руку.       Поворачиваю голову.       Грейнджер качает головой. Медленно, уверенно. На её губах мягкая, почти игривая улыбка, а в глазах — что-то новое. Искры, которые я не видел раньше. Что-то, от чего перехватывает дыхание.       — Не нужен, — говорит она тихо.       Я молча сглатываю.       — Не нужен, — повторяю, не отводя от неё взгляда.       Ресепшионистка уже всё поняла — её глаза чуть прищурены, в уголке губ прячется улыбка. Она без слов протягивает ключ-карту.       — Добро пожаловать в Four Seasons. Ваш номер на десятом этаже. Лифт — направо от вас.

***

      Малфой заметно нервничал, пока лифт медленно поднимался к их этажу. Гермиона не удержалась от улыбки — такая его реакция казалась трогательной. А всё, чего ей на самом деле хотелось, это снова почувствовать его тёплые объятия на своей коже.       Была ли эта жажда прикосновений последствием того, что сущность временно покинула её тело, или это были настоящие, осознанные чувства к Малфою — она не знала. Но отрицать влечение уже не могла. Оно жило в ней, пульсировало ярким светом, росло.       Он открыл дверь в номер: просторная гостиная, спальня, огромная ванная — с душевой и отдельно стоящей овальной ванной на ножках. Ванная сразу притянула взгляд. Её чистые линии, тёплый свет, парфюмированные баночки на полке казались неприлично соблазнительными.       — Я бы хотела принять ванну. Здесь так уютно, — сказала Гермиона, задержав взгляд в его серых глазах.       Его зрачки были расширены, Малфой, кажется, даже задержал дыхание, хотя взгляд его был до неприличия голодным.       — Да, — сглотнул он. — Конечно. Я пока… изучу книгу.       Как же он нервничал! Стоял почти по струнке смирно, будто сам себя удерживал. Гермиона невольно рассмеялась, когда за ним мягко закрылась дверь.       Она набрала воду, добавила пену с запахом лаванды и соскользнула в горячую гладь. Позволила себе просто лежать, чувствовать. Вода обнимала тело. Всё ощущения внутри казались обострёнными — прикосновения, дыхание, даже мысли.       Умиротворение, почти забвение… И, чего уж скрывать, под всем этим росло острое, чистое предвкушение.

***

      Гермиона выбралась из ванны, надела отельный халат и просушила волосы феном, не решаясь использовать палочку: она не знала местных законов, а нарушать правила сейчас не хотелось. Остановилась перед зеркалом. Шрам, оставленный Беллатрисой, темнел на предплечье. Невозможно было не заметить. Она поёжилась, но всё же вышла.       Малфой сидел на диване, листая книгу. Белая рубашка, тёмные брюки. Через окно ложились предзакатные лучи, и Гермиона замерла, залюбовавшись: мягкие пряди волос упали на лоб, черты лица напряжённые, сосредоточенные — и оттого ещё более притягательные.       Он заметил её, подскочил:       — О… — выдохнул. — Ты… располагайся.       Она улыбнулась, подошла к панорамному окну. За стеклом разливался огненный закат, город внизу пульсировал. Отражение в стекле выдавало её: чуть сбивчивое дыхание, тень румянца и… ожидание.       За спиной щёлкнула дверь ванной. Послышались приглушённые звуки воды. Она закусила губу, не решаясь даже представить…       Но вот — шаги. Тяжёлые, уверенные, ещё влажные от пара.       — Смотри, — его голос, низкий и хрипловатый, прокатился по её спине, и мурашки взбежали к пояснице.       Он прижал ладонь к стеклу, другой рукой сплёл пальцы с её — крепко, почти до боли.       Теперь она оказалась заперта — между прохладой окна и жаром его тела, между городом и его дыханием у себя на шее.       — Вон та высотка, это здание МГУ — самого известного университета России, — его палец скользнул по стеклу, оставляя мутный след. — А вон та — магловское Министерство.       Она сжала его руку, прикрыла глаза. Сделала глубокий вдох — но воздуха не хватило. Грудь тяжело вздымалась.       Его губы на ключице. Влажные, жадные, нетерпеливые. Из её горла сорвался резкий выдох, почти стон.       — Грейнджер…       — Малфой…       Его пальцы дёрнули за пояс халата — ткань соскользнула с плеч, шурша по обнажённой коже. Рука прочертила путь по обнаженному бедру, обжигая ладонью живот.       Она выгнулась, впиваясь пальцами в его предплечье. Резкое движение её плеч — халат рухнул на пол.       И тут же — её спина прижата к его груди, мокрой от душа, а бёдра — к тонкому полотенцу, за которым явственно проступало желание.       — Ты очень красивая… — его шёпот обжёг кожу, губы скользнули по шее, оставляя влажный след.       Его сильные руки, казалось овладели полностью её телом. Она таяла под его прикосновениями, когда он проводил кончиками пальцев по позвоночнику, когда обводил ореолы её сосков, когда чуть сильнее сжимал бедра. Его рука опустилась ниже — пальцы провели по её клитору нежно, едва касаясь.       — Гермиона… — стон из его губ. — Ты сводишь меня с ума.       Его поцелуи жгли плечо, зубы слегка сжимали кожу — боль смешалась с невыносимым наслаждением.       — У меня просто не было шансов.       Шансов на что? Она спросит позже. Обязательно спросит.       Но сейчас… его палец уже скользит внутрь, медленно, неумолимо, и она чувствует, как её тело раскрывается, влага покрывает его пальцы.       — Да… вот так… — его голос хриплый, горячее дыхание возле мочки уха. — Не жмурься. Открой глаза.       Она послушалась — и увидела это.       Солнце уже погасло, комната погрузилась в полумрак. Она увидела отражение в окне — Малфоя, целующего её шею.       И не себя.       В отражении она увидела не себя. Но она уже знала, что это и как это убить. И, да, она обязательно убьет эту тварь.       Пальцы Малфоя продолжали своё дело, глубоко, уверенно, и она застонала громче, закинув голову.       — Кричи, Грейнджер. — его губы прижались к виску. — Не сдерживайся.       Он ввёл ещё один палец, и она задрожала, схватившись за его руку.       — Насладись… тем, что тебе нравится.       Она чуть повернула голову к нему и поцеловала его шею, поцеловала линию челюсти.       — Мне… нравишься ты…       И поцеловала его мягкие губы. Аккуратно, нежно.       Малфой застонал в ответ и углубил поцелуй. Его язык скользил, повторяя движение пальцев внутри неё.       Это было слишком хорошо и… слишком мало.       Она развернулась к нему всем телом, теряя его прикосновения, но не в силах больше сдерживать себя. Ей хотелось утонуть в нём, раствориться, почувствовать каждую клетку его кожи. Она обхватила ладонями его лицо и поцеловала вновь — страстно, без остатка, вкладывая в этот поцелуй всё, что так долго прятала внутри себя.       ♫ CLANN — I Hold You       Их поцелуи такие жаркие, такие долгожданные, прерываемые только тихими стонами. Он подхватил её на руки и понёс к кровати, не прерывая поцелуя. Бережно уложил в центр постели и отстранился лишь на миг.       Гермиона открыла глаза — и замерла.       Перед ней был он: в сумрачном свете — широкие плечи, сильные руки, вены под кожей, выпуклые мышцы. И его татуировки. На предплечье — знакомый ей витиеватый узор.       Она села на колени и провела пальцами по линиям, будто читая их. А на плече — крыло птицы, почти живое.       И ещё — его грудь, вся в бледных шрамах. Нечёткие полосы, будто это иссечённая карта его боли.       — Ох, Малфой… Это… — она подняла на него взгляд, полный тревоги и нежности.       — Подарок от Поттера, — сухо сказал он, глядя на неё сверху вниз.       — Я… Я не знала о них, — прошептала она.       Гермиона провела пальцами по его шрамам — неторопливо, почти священно. Губами касалась каждого из них, словно пыталась забрать боль.       Внизу живота поднималось жгучее, нестерпимое желание.       Малфой затаил дыхание. Он взял её руку — ту самую, изрезанную горькой надписью, — и поднёс к губам. Ласкал каждый изгиб, каждый миллиметр кожи так бережно, будто искупал вину за весь мир, что причинил ей боль.       — Я так сожалею, — прошептал он.       — Не надо, — едва слышно отозвалась она, накрывая его губы своими и увлекая в поцелуй.       В этом моменте Гермиона хотела остаться навсегда. Здесь она позволила себе признать то, что давно затаилось внутри: она влюблена.       Не сейчас, не в этот миг. Раньше.       Когда он молчал рядом, когда вытирал её слёзы, не задавая вопросов. Когда обнимал, когда просто был.       Но больше всего ей хотелось, чтобы он не спасал её. Чтобы просто оставался рядом, пока она спасает себя сама.       И вот теперь, когда он шепчет в её губы:       — Ты нужна мне…       Ей больно.       Потому что он может забыть. Потому что она — не забудет. И это станет её погибелью.       Он наклонился, осторожно приподнял её за талию, медленно опуская на спину.       Их взгляды встретились. И в них было всё: страх, принятие, доверие. Обещание. Страсть.       И нежность — такая, какой Гермиона никогда прежде не испытывала.       — Я не отдам тебя тьме, — прошептал он.       Гермиона провела ладонью по его щеке. Ей так хотелось рассказать ему всё — то, что горело в груди, что сводило с ума, пульсировало в висках. Но слова не приходили.       Только дыхание, только взгляды, полные нежности.       Он лёг рядом, прижимаясь всем телом, и их прикосновения стали языком, который не требовал слов. Она скользила пальцами по его плечам, будто пыталась запомнить текстуру кожи, его тепло. Он гладил её бёдра, ласкал губами грудь — пока она выгибалась в ответ, сгорая от желания.       Его ладонь скользнула ниже, задержалась между её ног. И когда пальцы снова вошли в неё — она уже была готова. Горячая, дрожащая, влажная. Желание — полное, абсолютное, чистое. Она хотела его так, как не хотела никого прежде.       Он чувствовал её, и не торопился. Пальцы ласкали её клитор — ритмично, настойчиво, дразняще. Казалось, он давно знал, как довести её до безумия.       В каждом движении сейчас было нечто даже большее, чем страсть. Боль, память, всё, что они не могли выразить словами, всё, что несли в себе слишком долго.       Он накрыл её губы поцелуем — глубоким, бесконечным — и в тот же миг вошёл в неё. Медленно. Мучительно медленно.       Гермиона затаила дыхание, закрыла глаза. А потом — снова открыла.       Потому что хотела видеть. Хотела остаться здесь, в этом мгновении. В его взгляде, в его движениях. В переплетении тел, чувств, их судеб. В их общей, выстраданной реальности.       В мире, где было настоящее. Где была она. Где был он. Где не существовало ничего, кроме них.       — Так хорошо… — выдохнула она. — Драко…       — Скажи… скажи ещё раз.       — Драко… Драко… Драко…       Он двигался медленно, в такт её дыханию. С каждым толчком она чувствовала, как растворяется мир вокруг, как что-то ломается внутри неё — то, что долгие годы держало её в клетке. Она таяла под ним, встречая каждое движение, скользя пальцами по спине, по плечам, зарываясь в волосы, лаская шею. Шептала ему, как ей хорошо, как легко.       Он ускорился — чуть, но достаточно, чтобы дыхание стало рваным, а поцелуи — резче. Тягучее наслаждение поднималось внизу живота, как нарастающая волна.       — Драко… — вырвалось у неё. — Я…       — Я с тобой, — шептал он. — Я твой.       В этот миг — она отпустила всё. И приняла всё.       Она кончила с ним внутри, с его руками на своей коже, с его именем на губах. Её тело выгнулось, и он застонал вместе с ней — громко, срываясь, не сдерживая ни звука.       Потом — тишина.       Они лежали, прижавшись друг к другу, с кожей, влажной от пота, с дыханием, постепенно возвращающимся к ритму. Он целовал кончики её пальцев, перебирал кудрявые волосы, аккуратно ловил губами слезинки, скатывавшиеся из глаз. Каждое его прикосновение выражало искреннюю привязанность, и она верила ему.       Она приподнялась, чтобы разглядеть татуировку на его спине. Она провела пальцами по крылу на плече, а затем увидела полностью — феникс, расправивший крылья.       — Феникс?       — Ничего не говори. — он уткнулся лицом в подушку, а затем поднял на неё взгляд, — Это была моя первая татуировка, которую я сделал в Тайланде. Мне хотелось символизма. В какой-то момент я решил, что чтобы по-настоящему начать новую жизнь, нужно… метафорически умереть. Поэтому я выбрал феникса. Вдохновение, перерождение, и все такое.       Она смеялась. Звонко и искренне. А затем снова целовала его, запоминая каждый сантиметр его тела. Ласкала его, а он её. Эта ночь была только их, и Гермионе не хотелось думать, что она будет последней.       — Помнишь, ты говорил, что возможно в следующей жизни мы увидимся вновь? — спрашивала она, обводя пальцем крылья птицы. — Я бы хотела вспомнить тебя. Там, в следующей жизни.       — Я найду тебя. Где бы мы ни были там, я найду тебя. — Целовал он мягкими губами её дрожащие веки.

***

      Мягкий аромат свежего кофе пробивался сквозь сон. Гермиона открыла глаза и увидела Малфоя, сидящего на краю постели. Он уже был в брюках, но с голым торсом. Она на мгновение залюбовалась линиями его тела, разглядывая узоры на его коже.       Короткий сон между моментами их близости — вот все, что у них было этой ночью.       — Ты проснулась. — он смотрел на нее, и в его взгляде она снова уловила нежность. — На завтрак кофе и настоящие русские блины с икрой. Ты такого еще точно не пробовала.       Гермиона вылезла из постели, и не одеваясь подошла к окну. Город оживал, люди в спешке торопились по своим делам. Она задумчиво оглядывала вид.       — Красивый город.       — Знаешь, мне этот вид тоже очень нравится, — низко хриплым голосом ответил Малфой, подходя и обнимая её. — Мне так не хочется возвращаться, но у нас осталось чуть больше часа до активации портключа.       — У нас будет еще время, ведь правда? — спросила Гермиона, заглядывая в серые радужки.       — Все время мира, Грейнджер. — ответил он, целуя её ключицы.       До тех пор, пока тьма не поглотит её, хотела сказать Гермиона, но не сказала.

***

      Когда портключ перенёс их обратно на порог дома Гермионы, она почувствовала резкий приступ тошноты. Почти бегом добралась до ванной. Её вырвало всем, что она съела на завтрак.       — Чёрт, — слабость накатила волной.       Включив воду, чтобы прополоскать рот, она закашлялась. На ладони — небольшой сгусток тёмной субстанции. Вдох. Выдох.       Гермиона ополоснула покрывшееся испариной лицо и взглянула в зеркало — бледная, уставшая, с поникшим взглядом.       Неужели на этом всё? Сущность-паразит вернулась? Сколько ей ещё осталось, чтобы насладиться последними мгновениями жизни? Она отрепетировала перед зеркалом улыбку и вышла.       Малфой встретил её тревожным взглядом.       — Всё в порядке, просто очень плохо переношу перемещения, — слабо улыбнулась она, чувствуя, как подкашиваются колени.       — Так, скажу прямо, Грейнджер, — он нахмурился. — Я не хочу оставлять тебя одну. Ты… ты могла бы пожить у меня, пока мы создаём меч и разбираемся со всем этим. У меня есть ещё одна спальня, у тебя будет своё личное пространство.       Гермиона замерла. Её ночные кошмары. Она не хотела, чтобы Малфой об этом узнал, чтобы он стал свидетелем её страхов.       — Я… это неожиданно, Драко, — она замялась.       — Понимаю, может показаться, что я тороплю события, но поверь, это только потому, что переживаю за тебя, потому что ты… — Он неуверенно подошёл ближе. — Потому что ты мне не безразлична, Гермиона, и я бы хотел... Гермиона?       Почему всё вокруг резко закружилось? Почему тело стало таким тяжёлым?       — Гермиона?!