Свет на пути | In umbra mea

      Ад — это другие.

      Жан-Поль Сартр

      Гермиона открыла глаза и поняла, что находится не там, где потеряла сознание.       Пространство вокруг не поддавалось восприятию. Не было ни стен, ни пола в привычном понимании — только бесконечная серая дымка, которая одновременно казалась плотной, как туман, и прозрачной, как воздух. Свет здесь не имел источника, он просто был — тусклый, ровный, без теней.       Под ногами ощущалось что-то твёрдое, но когда она смотрела вниз, видела лишь ту же серую бесконечность. Звуки отдавались глухим эхом. Тишина была живой, почти осязаемой — давила на уши и заползала под кожу.       Воздух стал густым, вязким, каждый вдох давался с усилием. Пахло... ничем. Полное отсутствие запахов, которое само по себе было запахом пустоты.       Попытавшись двинуться вперёд, Гермиона обнаружила, что движение здесь подчинялось другим законам. Шаг мог привести её в любую сторону или вообще никуда. Это место будто реагировало на мысли, а не на физические действия.       Где я?       Мысль эхом отозвалась в сознании, но не от неё самой. Кто-то другой повторил эти слова тем же голосом, с той же интонацией, но... без эмоций.       Гермиона резко обернулась, сердце бешено заколотилось. Вокруг по-прежнему была только серая пустота, но ощущение присутствия не покидало. Кто-то наблюдал. Кто-то был здесь с ней.       — Кто здесь? — произнесла она вслух. Слова растворились, не найдя ни единой поверхности для отражения.       Ты знаешь, кто здесь.       Голос звучал в голове — не извне, а изнутри, как собственная мысль. Но это была не её мысль.       Сделав осторожный шаг вперёд, Гермиона почувствовала, как пространство вокруг ожило.       Сначала едва различимые шорохи, словно ветер шевелил невидимые листья. Потом — обрывки знакомых и далёких звуков.       — ...не волнуйся, Гермиона, мы справимся...       Голос Гарри — молодой, полный решимости. Откуда-то из тумана, справа от неё. Она повернула голову, но увидела лишь ту же серую пустоту.       Ещё шаг — и голоса стали отчётливее.       — Гермиона, ты же девчонка! — смех Рона, тёплый и беззаботный.       — Неплохо подмечено... — её собственный голос, смущённый, ехидный.       Воспоминание. Четвертый курс, Святочный бал. Лёгкое тепло коснулось груди — как давно она не думала об этом периоде, когда всё казалось возможным, когда будущее было светлым пятном где-то впереди.       Она пошла быстрее, словно тянулась к этим голосам, к этому теплу.       — Гермиона, ты потрясающая! — голос Джинни, звонкий, искренний. — Серьёзно, без тебя мы бы не выжили.       — Джинни, не преувеличивай...       — Не преувеличиваю! Ты самая умная ведьма, и если кто-то этого не видит — его проблемы.       Ещё одно воспоминание. После войны, в саду возле Норы, с самодельным лимонадом миссис Уизли. Джинни пыталась подбодрить её после очередного кошмара.       Тепло в груди усилилось. Гермиона почти забыла, как это — чувствовать поддержку, веру в себя.       — Вы сделали невозможное, — торжественный голос Кингсли Бруствера. — Вы спасли наш мир. И теперь у вас есть всё, чтобы изменить его к лучшему.       Церемония награждения. Орден Мерлина первой степени. Она стояла рядом с Гарри и Роном, и на секунду поверила, что действительно способна изменить мир.       Голоса множились, наслаивались, создавая какофонию счастливых моментов:       — Ты справишься, Гермиона...       — Мы в тебя верим...       — Ты наша героиня...       — Самая лучшая подруга...       — Умнейшая ведьма...       И вдруг — тишина. Резкая, оглушающая.       Гермиона остановилась, ощущая, как тепло в груди медленно остывает.       Приятно, правда? — прозвучал тот же внутренний голос, холодный и ровный. Вспоминать, какой ты была. Когда тебя любили. Когда ты верила в себя.       — Кто ты?! — закричала Гермиона в пустоту. — Покажись! Отвечай мне!       Пространство поглотило этот крик, будто он никогда не звучал.       Такая нетерпеливая. Всегда была такой.       — Перестань! — Гермиона развернулась, пытаясь определить источник голоса, но он звучал везде и нигде одновременно. — Что ты хочешь? Где мы?       Смех — тихий, почти неслышный, отдавался прямо в сознании.       Хочешь ответы? Тогда иди дальше. Посмотри, что там впереди.       Серая дымка слегка сгустилась, наметив что-то вроде тропинки. Гермиона сжала кулаки.       — Я никуда не пойду, пока ты не ответишь!       Ты знаешь.       — Нет, не знаю!       Знаешь. Ты создала меня, помнишь? В тот день, когда сидела в кресле целителя и решила копнуть глубже. Иди, Гермиона. Дальше. Там столько интересного.       Снова голоса, но теперь с едва уловимой ноткой насмешки:       — Герои войны... Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма...       — Реформа отдела магических популяций... выдающиеся достижения...       — Новые протоколы безопасности... сколько жизней спасено...       Официальные голоса, торжественные речи, награды. Но что-то в них было неправильным. Слишком пустым.       Впечатляющий список, не правда ли? — тихо прозвучал внутренний голос.       — Что ты хочешь этим сказать? — Гермиона замедлила шаг.       Сколько законов ты изменила? Сколько постановлений написала? Сколько комиссий возглавила?       — Я помогала людям. Делала мир лучше.       Конечно. Статья 15-Б о регулировании торговли магическими существами. Постановление 234 о стандартизации процедур. Бюрократическая победа за бюрократической победой.       Голоса зазвучали механически, как зачитывание отчёта:       — Увеличение штата авроров на 12 процентов...       — Сокращение времени рассмотрения дел в Визенгамоте...       — Оптимизация документооборота...       — Это важно! — возразила Гермиона. — Я создавала новую систему правосудия! Я спасла сотни жизней!       Спасла? Или просто переписала инструкции? Скажи мне, Гермиона, сколько раз за последние пять лет ты лично спасала чью-то жизнь? Не подписывала документы, не проводила реформы. Именно спасала.       Гермиона остановилась. Голоса продолжали звучать, но теперь в них слышалась едва сдерживаемая насмешка:       — Выдающиеся заслуги в области административного управления...       — Эффективная реорганизация министерских процедур...       — Бумажная работа на высшем уровне...       А тем временем, — продолжал внутренний голос, — где твои родители, Гермиона?       Удар пришёлся точно в цель. Внутри всё сжалось.       — Они... они в безопасности.       В Австралии. Живут счастливо. Без дочери. Даже не помнят, что она у них когда-то была.       — Я защитила их!       Защитила? Или просто стёрла себя из их жизни? Самый простой способ — сделать так, будто тебя никогда не было. Проще, чем объяснить, рискнуть, довериться.       Голоса родителей зазвучали из тумана — тёплые, любящие, но обращённые не к ней:       — Как хорошо, что у нас всё так складывается...       — Да, жизнь удалась. Жаль только, что детей не было...       — Но мы и так счастливы...       — Нет, — прошептала Гермиона. — Нет, это не так...       Героиня войны, которая стёрла себя из памяти собственных родителей. Министерский чиновник, который изменяет мир через резолюции и постановления. Скажи мне, Гермиона, что в этом героического?       — НЕТ! — закричала Гермиона, и крик разорвал серое пространство, эхом отдаваясь в пустоте. — ЭТО НЕПРАВДА!       Слова застревали в горле, душили, как петля. Внутри всё горело, зудело, разъедало. Она хотела плакать, но глаза оставались сухими. Хотела дышать, но воздух не шёл в лёгкие.       Правда, Гермиона. Вот вся твоя правда.       — Я... я помогала... я спасала... — голос сорвался, превратился в хрип.       В черепе что-то пульсировало, готовое разорваться. Сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот остановится. Руки тряслись, но когда она посмотрела на них, увидела только размытые очертания.       Посмотри на себя. Что ты видишь?       Гермиона попыталась коснуться лица, но пальцы прошли сквозь кожу, как сквозь туман. Она была здесь, но её не было. Чувствовала всё, но ничего не было реальным.       — Что со мной происходит?! — взвыла она, падая на колени. Но коленей не было. Пола не было. Она проваливалась сквозь себя, сквозь пространство, сквозь время.       В животе всё скручивалось узлом — страх, стыд, отчаяние смешались в один ядовитый комок. Тошнота накатывала волнами, во рту вкус металла и горечи.       Ты министерская пешка, Гермиона. Винтик в машине. Ты думала, что меняешь мир, а мир менял тебя.       — Я... я не хотела... — слова распадались, не успев оформиться.       Мысли метались, как птицы в клетке. Каждая правильная, героическая идея рассыпалась в прах. Отдел магического правопорядка — бумаги, подписи, протоколы. Когда в последний раз она держала палочку не для подписания документа, а чтобы защитить кого-то? Когда последний раз кого-то реально спасла?       Виски стучали, будто кто-то колотил изнутри молотком. Грудь сдавило — каждый вдох давался через силу. Хотелось кричать, но горло сдавило.       А твои друзья? Когда ты последний раз была нужна им не как министерский чиновник, а как Гермиона?       — Хватит... пожалуйста... — она вся сжалась, будто пытаясь укрыться.       Боль была везде и нигде. Физической боли не было, но страдание разъедало каждую клетку сознания. Словно кто-то содрал кожу с души, оставив только обнажённые нервы.       Родители счастливы без тебя. Друзья живут своей жизнью. Коллеги видят в тебе только должность. Кому ты нужна, Гермиона? Кому ты нужна как человек?       — Я... я... — слова не складывались. Мозг отказывался работать. Всё, во что она верила, всё, ради чего жила — рассыпалось, как карточный домик.       Серое пространство начало пульсировать, сжиматься и разжиматься, как гигантское сердце. Или как лёгкие того, кто задыхается.       Гермиона задыхалась от правды.       Серость расступилась.       Перед ней сидела маленькая, худенькая девочка с непослушными кудрями и слишком большими передними зубами. Одиннадцатилетняя Гермиона склонилась над стопкой книг в библиотеке Хогвартса — «История магии», «Теория магии», «Тысяча магических трав и грибов». Малышка перелистывала страницы с такой скоростью, будто боялась, что книги исчезнут.       — Если я выучу всё... — шептала девочка себе под нос, — если я буду знать больше всех, они поймут, что я тоже принадлежу этому месту.       Взрослая Гермиона наблюдала за прошлым с болезненным пониманием. Она помнила этот липкий, постоянный страх. Страх разоблачения, что скажут: «Ты не наша. Ты не принадлежишь магическому миру».       Сцена сменилась. Та же девочка тянула руку на уроке Трансфигурации, глаза горели от желания ответить правильно.       — Мисс Грейнджер, — вздыхала профессор МакГонагалл, — дайте возможность ответить и другим.       За спиной шептали:       — Всё-то она знает...       — Выскочка...       — Думает, умнее всех...       Маленькая Гермиона съёживалась, но продолжала тянуть руку. Потому что правильные ответы — это всё, что у неё было. Единственный способ доказать свою принадлежность.       Видишь? — прозвучал внутренний голос мягче прежнего. Она так боялась. Боялась, что её не примут. Что скажут — ты не принадлежишь нашему миру.       Новая сцена. Та же Гермиона плачет в туалете после слов Рона: «Неудивительно, что её никто не выносит. Если честно, она — настоящий кошмар. Она уже должна была заметить, что никто не хочет с ней дружить».       Девочка смотрела в разбитое зеркало и шептала:       — Я буду лучше. Я буду полезнее. Я заставлю их увидеть, что я важна.       И она старалась, не правда ли? Изо всех сил. Быть лучшей ученицей, лучшим другом, лучшим солдатом в войне. Доказывать и доказывать свою ценность.       Сцены мелькали: Гермиона варит оборотное зелье, решает загадки, планирует побег из Гринготса. Всегда она была той, кто знал ответ, кто находил решение, кто спасал ситуацию.       Но во всех сценах было одно общее — страх в глазах девочки. Страх оказаться ненужной.       Скажи мне, Гермиона, — голос звучал почти нежно, — когда ты поняла, что достаточно хороша? Когда перестала доказывать, что заслуживаешь любовь?       Взрослая Гермиона, наблюдая за прошлым, поняла с ужасающей ясностью: никогда. Она так и не поняла.       Маленькая Гермиона материализовалась перед ней — крошечная фигурка в школьной форме, с растрёпанными волосами и огромными карими глазами, полными надежды и страха.       — Скажи мне, — детский голосок звучал тонко в серой пустоте, — я стала той, кто заслуживает быть в этом магическом мире?       Что-то разрывалось внутри. Слёзы, которых не было в этом странном месте, жгли глаза изнутри.       — Да, — прошептала взрослая Гермиона, голос дрожал. — Да, конечно! Ты... я... мы добились так много. Глава отдела, реформы, награды...       Но маленькая Гермиона покачала головой, кудри печально покачались.       — Ты лжёшь, — сказала девочка просто. — У тебя есть друзья?       Вопрос ударил как пощёчина. Гермиона открыла рот, но слова не нашлись. Она сама отгородилась от друзей...       — Я... мы все выросли, у всех своя жизнь...       — У тебя есть друзья? — повторила маленькая Гермиона настойчивее.       — Теперь нет, — выдохнула взрослая Гермиона, и это слово прозвучало как приговор.       Глаза девочки наполнились слезами.       — А семья? Родители помнят тебя?       — Нет...       — Кто-то любит тебя?       Тишина. Оглушающая, беспощадная тишина.       Маленькая Гермиона вдруг закричала — пронзительно, отчаянно:       — Ты всё испортила! Ты сама довела себя до этого! Я так старалась, я так хотела быть хорошей, а ты... ты всё разрушила!       Девочка плакала навзрыд, крошечные кулачки были сжаты.       — Я думала, если буду достаточно умной, достаточно полезной, меня будут любить! А ты... ты оттолкнула всех! Ты стала холодной и одинокой, и теперь никому не нужна!       — Я не хотела... — взрослая Гермиона протянула руки к девочке, но та отступила.       — Ты предала меня! — кричала маленькая Гермиона. — Я так боялась остаться одна, а ты сделала именно это! Ты выбрала работу вместо людей, правила вместо чувств, контроль вместо любви!       — Я пыталась защитить... пыталась быть сильной...       — Ты струсила! — девочка указала дрожащим пальцем. — Ты испугалась, что тебя отвергнут из-за твоих кошмаров, и отвергла всех сама! Ты думала, если никого не подпустишь близко, никто не сможет причинить боль. И что ты получила? Ничего! Никого!       Слова были лезвиями и каждое прорезало до кости.       — Посмотри на себя! — кричала девочка сквозь слёзы. — Одинокая, несчастная, пьёшь зелья, чтобы не чувствовать боль! Это то, чего я хотела? Это моя мечта?!       — НЕТ! — взвыла Гермиона, падая на несуществующие колени. — НЕТ, НЕТ, НЕТ!       Внутри что-то окончательно сломалось. С хрустом, с болью, которая разлилась по всему телу. Она сжалась в комок, обхватив себя руками, качаясь взад-вперёд.       — Я же хотела... я думала... — слова вырывались между всхлипами. — Я думала, что защищаю себя!       Боль была физической, несмотря на отсутствие тела. Легкие сдавило, будто кто-то сжимал их в тисках. В животе всё скрутилось в тугой узел. Голова раскалывалась от осознания.       — Боги, что я наделала... что я наделала со своей жизнью...       Маленькая Гермиона стояла перед ней, слёзы катились по детским щекам.       — Ты выбрала одиночество, — сказала девочка тихо. — Ты решила, что лучше быть одной, чем рискнуть. Ты превратила меня... нас... в это.       — Я не знала! — взвыла взрослая Гермиона. — Я не знала, что так получится! Я думала, если буду достаточно сильной, достаточно успешной...       — Ты знала, — перебила девочка. — Ты всегда знала. Каждый раз, когда отказывалась от приглашения друзей. Каждый раз, когда выбирала работу вместо общения. Каждый раз, когда говорила «потом, когда будет время». Ты знала, что время не придёт. Ты нарочно его не оставляла.       Гермиона билась в конвульсиях осознания. Каждое воспоминание стало пыткой: отказ от ужина с Гарри и Джинни («извините, срочный отчёт»); пропущенный вечер у Рона и Сьюзен («важное совещание»); десятки «не сегодня», «в следующий раз», «когда освобожусь».       — Я сама... я сама это сделала... — выдохнула она, и эти слова были признанием, приговором, концом.       Тело содрогалось от рыданий. Она видела теперь весь путь — как год за годом строила стены, как превращала квартиру в крепость, как пила зелья, чтобы не чувствовать боль от собственного выбора.       — Лоркан... даже Лоркана я не подпускала... — прошептала она. — Я использовала его, чтобы заглушить пустоту, но не давала стать близким...       — Потому что близость — это риск, — сказала маленькая Гермиона. — Так ведь ты думаешь? Ты предпочла гарантированное одиночество возможному отвержению.       Гермиона корчилась от боли понимания. Она сама уничтожила всё, что могло сделать её счастливой. Сама. Своими руками. Своими решениями.       — Прости меня, — прошептала она, глядя на маленькую себя. — Прости меня, пожалуйста... я всё испортила...       В этот момент — когда Гермиона лежала сломленная осознанием собственной вины, когда маленькая девочка плакала над руинами надежд — пространство изменилось.       Серая дымка сгустилась, стала плотнее, тяжелее. Воздух наполнился свинцом. И из этой плотности медленно, бесшумно выступила фигура.       Это была Гермиона. И не Гермиона.       Тот же рост, те же пропорции, даже черты лица узнавались. Но лицо было абсолютно бледным, словно выточенным из мрамора. Глаза — пустые провалы, в которых не мерцало ни искры жизни. Волосы висели безжизненными прядями, лишёнными объёма и цвета.       Вокруг неё пульсировала тьма, которая дышала, расширялась и сжималась, как живое существо. С каждым её «вдохом» воздух становился гуще, а сердце билось медленнее.       Она двигалась без звука. Ноги не касались несуществующего пола, тело скользило сквозь пространство, как призрак. Но присутствие её было осязаемым — тяжёлым, давящим, как плита на груди.       Маленькая Гермиона перестала плакать и с ужасом смотрела на приближающуюся фигуру.       — Кто... кто это? — прошептала девочка.       Взрослая Гермиона подняла голову и узнала. Сразу, инстинктивно, на клеточном уровне. Это было то, что вырвалось из неё в кабинете целителя. То, что она породила своей болью, страхом, отчаянием.       Сущность остановилась в нескольких шагах. Пустые глаза смотрели прямо на Гермиону. Когда она заговорила, голос звучал не в воздухе, а прямо в сознании — тихий, ровный, лишённый эмоций:       Наконец-то ты поняла.       Слова легли на душу холодным камнем. В них не было злобы, не было торжества. Только констатация факта.       Ты сама создала эту пустоту. Сама выбрала одиночество. Сама стёрла себя из жизни тех, кто мог бы тебя любить.       Гермиона не могла оторвать взгляд от искажённого отражения. Это была она — такой, какой стала внутри. Пустой. Бесчувственной. Мёртвой при жизни.       Я — это ты, Гермиона. Только честная. Без лжи, без надежд, без боли. Разве не этого ты хотела?       — Кто ты? — Гермиона с трудом поднялась, не сводя взгляда с бледной фигуры. — Что ты такое?       Сущность наклонила голову — движение было плавным, неестественно медленным.       Я то, что ты создала в момент отчаяния.       — Но как... как ты можешь существовать?       Магия и страдание, сплетённые воедино. Твоя магия, твоя боль. Я — мыслеформа, рождённая из твоего разума.       Ты можешь называть меня Мара.       Гермиона вздрогнула. Это имя... она знала его. Где-то в глубине памяти всплывали детские воспоминания — старые книги в библиотеке, мифы и легенды, которые она читала запоем в десять лет.       — Мара... — прошептала она. — Славянская мифология. Ночной демон, кошмар...       Ты помнишь.       В безэмоциональном голосе промелькнуло что-то похожее на удовольствие.       Злой дух, который садится на грудь спящего и питается его страхами. Который превращает сны в кошмары.       Маленькая Гермиона съёжилась, прижавшись к взрослой себе.       — Это ты... это ты убиваешь людей? — голос дрожал от едва сдерживаемого ужаса. — Джонсонов, Эмму, тех невинных маглов? Нарциссу Малфой?       Убиваю?       Мара будто улыбнулась, хотя черты лица оставались неподвижными. Тень эмоции скользнула по губам, как отражение чужого чувства.       Я освобождаю, — произнесла она мягко, почти ласково. Забираю боль. Стираю воспоминания, которые причиняют страдания. Разве это не то, чего все втайне желают? Бедный Лоркан Хейворд. Он ведь был так искренен с тобой. Как хорошо, что он забыл тебя — ту, которая не дала ему шанса.       Она сделала шаг ближе. Воздух между ними сгустился, наполнившись чем-то тяжёлым и липким, что заставляло кожу покрываться мурашками.       Дебора Джонсон каждую ночь видела смерть старшего сына в кошмарах. Одну и ту же сцену, снова и снова. Эмма Уэстбрук помнила каждое оскорбление, каждое унижение — они жгли её изнутри. Нарцисса Малфой жила с грузом всего того ужаса, что творился в её доме, пока сын служил Тёмному Лорду.       Мара замолчала, словно смакуя воспоминания.       А маглы... они были настоящим скоплением боли. Такое чистое, неразбавленное страдание. Ими было так сладко полакомиться.       — Но почему именно они? — Гермиона с трудом выдавила вопрос.       Мара наклонила голову набок, словно удивляясь наивности.       А разве ты не догадываешься? — в голосе прозвучала нескрываемая насмешка. Ты сама их мне принесла на блюдечке.       Гермиона побледнела.       Джонсоны, владельцы лавки зелий в Косой аллее, — Мара произнесла фамилию с особым удовольствием. Помнишь тот день, когда ты в отчаянии пришла к ним за порцией зелья против бессонницы? А они так брезгливо отказали, сославшись на отсутствие рецепта. Ты стыдливо ушла, опустив голову, но я уже зацепилась за твоё унижение. Ты этого, конечно, не помнишь — это было лишним.       Мара сделала ещё шаг, и её силуэт стал казаться больше.       Эмма Уэстбрук из книжного магазина «Чёрный грифон»... У бедняжки был первый рабочий день. Она так искренне улыбалась тебе, протягивая книги. А ты даже не заметила её улыбку, прошла мимо, погружённая в свои мысли. Такой тёмный след ты оставила в её душе, даже не подозревая об этом.       Голос стал ещё более язвительным:       Маглы в центре поддержки? Просто неудачно оказались рядом, когда ты особенно глубоко провалилась в жуткий кошмар, и я вылетела на охоту. Они попались под руку.       Мара остановилась прямо перед Гермионой.       А Нарцисса Малфой... она была первой. Просто оказалась следующей в очереди к целителю Колдвеллу, когда я только начинала осознавать себя. Идеальная первая жертва — уже сломленная, полная вины и боли.       Она слегка усмехнулась:       Видишь закономерность, Гермиона? Каждый из них связан с тобой. С твоими эмоциями, переживаниями, твоими... пробелами в сочувствии.       — Они все умерли... по моей вине...       Они перестали страдать. Я забрала их боль... и их вместе с ней. Случайность. Я ещё учусь контролировать свои способности. А ты так хорошо мне помогаешь.       Мара подошла ещё ближе. Её пульсирующая аура почти касалась Гермионы.       Но с тобой будет по-другому. Ты — моя создательница. Мы можем слиться. Ты больше не будешь помнить боль. Не будешь помнить одиночество. Не будешь помнить, как предала саму себя.       — А что останется?       Покой.       И тут внутри Гермионы взорвалась такая ярость, какой она никогда не испытывала. Всё её существо наполнилось жгучей, всепоглощающей злостью. В этой области своего сознания она была беззащитна — без палочки, без заклинаний, только с голой яростью, которая рвала её изнутри.       — Я тебя ненавижу! — закричала она, голос эхом разнёсся по пустоте. — Это ты убила их! А я убью тебя собственными руками, разорву на части!       Слова лились потоком — проклятия, угрозы, обещания мести. Гермиона чувствовала, как злость пожирает её, как темнота затягивает всё глубже.       Мара лишь рассмеялась — низким, демоническим смехом, который прокатился по воздуху, заставляя саму реальность содрогнуться.       Ты не можешь меня убить, — прошипела она сквозь смех. Потому что я — это ты. Твоя злость, твоя боль, твоя тьма. Я родилась из тебя.       Осознание пронзило Гермиону как молния. Это зло, эта Мара — её собственное порождение, рождённое из боли и отчаяния. Только она сама могла с ним справиться.       Но как? Как бороться с частью самой себя?       Вдруг, где-то на границе видения, в туманной дали своего сознания, она заметила знакомый силуэт. Высокая фигура, платиновые волосы, даже здесь, в этой пустоте, излучающая спокойствие и силу.       — Драко! — вырвалось с её губ.       Не думая, она сорвалась с места и побежала к нему. Ноги проваливались в призрачную поверхность этого мира, но она бежала изо всех сил, отчаянно надеясь добраться до него. Он всегда был рядом. Всегда появлялся в самые тёмные моменты. Всегда спасал её.       — Драко! — кричала она, приближаясь. — Помоги мне! Пожалуйста!       Но когда она добежала, сердце сжалось от ужаса. Он стоял неподвижно, словно мраморная статуя. Вокруг него мерцала мягкая светлая аура, но глаза были пусты, лицо застыло в безучастном выражении. Он смотрел сквозь неё, словно её не существовало.       — Драко, пожалуйста! — Гермиона протягивала к нему руки, трясла его плечи. — Услышь меня! Мне нужно вернуться, Драко! Ты слышишь меня? Это я!       Она кричала, молила, но он оставался неподвижным. Каменная статуя, красивая и недосягаемая.       За спиной раздался тихий, вкрадчивый шёпот Мары:       О, бедная девочка. Ты действительно думала, что он настоящий?       Гермиона обернулась, ощутив слёзы на своём лице — теперь настоящие.       Он всего лишь проекция, — продолжала Мара, голос был мягким, почти сочувствующим. Твоя собственная фантазия. Ты влюбилась не в него, милая. Ты влюбилась в его помощь, в тепло, которое он тебе давал. В ощущение, что кто-то готов тебя защитить.       — Нет! — закричала Гермиона.       Он даже не знает о твоих чувствах там, в реальном мире. Ведь ты так и не сказала ему, откладывая все на потом. — Продолжала Мара безжалостно. А здесь... здесь он лишь отражение твоих потребностей. Красивая иллюзия спасателя, которого ты создала, чтобы не чувствовать себя такой одинокой и сломленной.       Гермиона смотрела на неподвижную фигуру Драко. Каменные черты, пустые серые глаза. Вся её надежда рухнула. Мара была права. Этот спаситель, это тепло, эта иллюзия близости — все было лишь ее собственной отчаянной подделкой. Щит, который она сама выковала из своей тоски, чтобы не видеть пропасти.       — Правда, — прошептала она, и это слово не эхом разнеслось, а упало в тишину, как камень. Голос был безжизненным, выгоревшим. — Всё... всё это я. Я создала тебя, Мара. Я создала его. Я создала эту пустоту вокруг себя. Я...       Она задыхалась, каждое слово давило горькой правдой.       — ...Я сама отгородилась от друзей стенами отчетов и реформ. Я сама променяла жизнь на... на видимость контроля. Я сама заработала эту боль. Я сама вскормила тебя.       Она больше не смотрела на Мару. Она смотрела сквозь серую пустоту, видя годы упущенных возможностей, отказов, бегства в работу, в зелья, в холодное одиночество. Каждый шаг, каждое «нет», каждое «потом» — кирпичик в этой тюрьме. Тошнота подкатила с новой силой, но теперь это была не просто реакция — это было физическое отвращение к тому, во что она себя превратила.       — И ты... — Гермиона медленно, с нечеловеческим усилием подняла голову. Глаза, еще минуту назад полные слез, теперь были сухими и пугающе пронзительными. В них уже не было ярости. Был холодный, режущий как лезвие, стыд. И понимание. — ...Ты лишь симптом. Гнойник. Внешнее проявление той гнили, что я годами носила внутри. Моя боль. Мой страх. Мое... самоуничтожение.       Мара, которая уже готовилась к триумфу, замерла. На ее призрачном лице мелькнуло что-то похожее на настороженность. Этот тон... Эта тишина после слома... Была опаснее любого крика.       — Ты думала, я сдамся? — Гермиона не повышала голос. Он звучал низко, хрипло, но каждое слово било точно в цель. — Что, увидев это, — она кивнула на статую Драко, — я просто лягу и позволю себя поглотить? Стану еще одной твоей жертвой? Нет.       Она сделала шаг в эту серую пустоту, и шаг был твердым.       — Теперь я вижу. Вижу корень. Вижу, как сама вырыла эту яму. Как сама дала тебе силу. Моя слабость, мои страхи, мой выбор бежать от жизни — вот твоя пища.       Она остановилась, повернулась к Маре. В ее позе не было ярости воина. Была лишь непоколебимая решимость хирурга, готового к ампутации.       — Ты хочешь слиться? Хочешь забрать мою боль? — Гермиона усмехнулась — коротким, горьким звуком. — Но эта боль — моя. Моя вина. Мои ошибки. Моя война. И я больше не отдам ее тебе. Я не отдам тебе себя.       Голос её окреп, в нем зазвучала сталь.       — Я возьму эту боль на себя. Всю, до капли. И я буду с ней сражаться. Не как жертва, а как воин. С оружием, которое я сама выковала — не иллюзии, не зелья, а осознание. Правда. Даже эта... невыносимая правда станет моим оружием против тебя.       Она посмотрела прямо в пустые глаза Мары. В этом взгляде не было ненависти. Был вызов и обещание уничтожить.       — Ты сильна моим страхом? — Гермиона медленно выпрямилась во весь рост. Казалось, серое пространство содрогнулось от напряжения, исходящего от нее. — Хорошо. Тогда я лишу тебя этой силы. Я буду бороться не только с тобой, Мара. Я объявляю войну тому, что во мне тебя породило. Каждой части себя, что выбрала тьму вместо света, одиночество вместо риска, контроль вместо жизни. Это — моя истинная битва. И я буду сражаться в ней одна. Потому что никто, никто не может сражаться за мою душу вместо меня.       Впервые за все время существования Мары на ее безжизненном лице появилось что-то похожее на... страх? Сомнение? Ее темная аура заколебалась, потеряла четкие очертания. Она отступила на шаг.       — Ты... не можешь... — прошипела она, но голос потерял свою ледяную уверенность. В нем слышалась трещина.       — Могу, — перебила ее Гермиона. — Потому что я наконец поняла правила. И первое правило: никто не придет на помощь. Никто, кроме меня самой. И это... это освобождает.       На губах Гермионы дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную. Теперь решительную.       Она больше не смотрела на Мару. Она смотрела сквозь нее, в бесконечность собственного сознания, где теперь маячила не пропасть, а поле грядущей битвы. И знала: чтобы победить Мару в своем разуме, ей нужно было начать здесь и сейчас. Лишить ее силы, перестав быть источником ее пищи.       — Теперь я знаю твою слабость, Мара, — произнесла Гермиона тихо, но так, что слова резали воздух. — Ты — моя тень. И тень сильна, только когда я прячусь от света. Я больше не спрячусь. Готовься к бою. Потому что я приду за тобой.       И прежде чем Мара успела ответить, серое пространство взорвалось не светом ярости, а ослепительной вспышкой чистой, неистовой воли к жизни.

***

      Гермиона резко открыла глаза, всхлипнув от нехватки воздуха. Первое, что она почувствовала — тепло. Сильные руки крепко держали её, знакомый запах сандала окутывал успокаивающим коконом. Серые глаза, полные беспокойства, смотрели на неё сверху вниз.       — Драко... — прошептала она хрипло, осознавая, что лежит в его объятиях на полу в своей квартире.       — Ты очнулась, — его голос дрожал от облегчения. — Слава Мерлину, ты очнулась.       Она попыталась подняться, но он крепче прижал её к себе.       — Гермиона, ты была без сознания несколько минут. Что с тобой случилось? Ты просто упала и...       — Я была там. И я знаю как уничтожить эту суку, Драко, — перебила она, её голос окреп, а в глазах зажегся решительный огонь.