Свет на пути | In umbra mea

      Реальность вернулась как пощёчина.       Гермиона лежала на диване в своей гостиной, но тело будто принадлежало кому-то другому. Руки дрожали мелкой дрожью, которую невозможно было контролировать. В животе всё сжималось и разжималось, накатывала тошнота волнами. Голова гудела, словно внутри черепа работал отбойный молоток.       Обычный мягкий свет торшера в углу резал глаза как прожектор. Каждый звук отдавался в висках: тиканье часов на каминной полке громыхало как кувалда по наковальне, шорох ткани её одежды звучал как наждачная бумага по стеклу.       — Гермиона? — голос Драко доносился словно сквозь толстое стекло, далёкий и искажённый. — Ты слышишь меня?       Она попыталась кивнуть, но даже это простое движение вызвало новую волну головокружения. Мир покачнулся, и на секунду ей показалось, что она снова проваливается в серую пустоту.       Всё вокруг казалось грубым и резким после того мира в сознании, где она сражалась с Марой. Здесь всё было неправильно: цвета били по глазам яркостью, углы резали остротой, воздух давил непривычной плотностью.       Малфой сидел на полу рядом с диваном, наклонившись к ней. На его лице было то спокойствие, которое она знала — внешне невозмутимое, но глаза выдавали напряжение. Он говорил что-то, губы шевелились, но слова доходили с задержкой, как звук в воде.       — …была без сознания… испугался за тебя… потом снова провалилась…       Ей казалось, что прошла целая вечность. Или несколько минут. Время текло странно, не так, как должно.              Гермиона попыталась сесть, но тело не слушалось. Руки онемели, а ноги казались ватными. Когда она наконец смогла приподняться на локтях, комната поплыла перед глазами.       — Не вставай, — Драко протянул руку, но не коснулся её. — Полежи ещё.       — Мне нужно… — она остановилась. Что ей было нужно? Мысли путались, не выстраивались в логические цепочки. — Воды.       Он мгновенно встал и направился к кухне. Звук его шагов отдавался в голове эхом, каждый шаг казался громче предыдущего. Гермиона зажмурилась, пытаясь унять тошноту.       Когда Драко вернулся со стаканом, его лицо было серьёзным.       — Пей медленно, — сказал он, помогая ей сесть.       Вода казалась слишком холодной. Она чувствовала, как каждый глоток проходит по горлу, спускается в желудок. Обычное ощущение, но теперь оно казалось невыносимо интенсивным.       — Лучше? — спросил Драко.       Гермиона попыталась кивнуть, но снова накрыло головокружение. Мир качался, как палуба корабля в шторм.       — Всё… всё слишком громко, — прошептала она. — И ярко.       Драко сразу же приглушил свет, задёрнул шторы плотнее. В полумраке стало чуть легче, но дрожь не проходила.       — Что произошло, Гермиона? — его голос был мягким, но настойчивым. — Ты просто упала. Я не мог тебя привести в чувство.       Она смотрела на него, пытаясь собрать слова в предложения. Как объяснить то, что произошло? Как рассказать о встрече с собственной тенью, о том, что она сражалась с частью самой себя?       — Я… нашла её, — выдавила она наконец. — Она зовёт себя Марой. Она была… она была мной.       Малфой нахмурился, но не стал задавать вопросов. Он просто ждал.       — Всё это время, — продолжала Гермиона, слова давались с трудом, — она была частью меня. Моей болью. Моим страхом. Моим… одиночеством.       Воспоминания о том путешествии внутрь себя накатывали волнами. Серое пространство, голоса из прошлого, маленькая девочка с растрепанными волосами, которая так отчаянно хотела, чтобы её любили…       — Я ослабила её, — прошептала Гермиона. — Но теперь… теперь я не знаю, кто я.       Тело продолжало дрожать. Она обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Всё внутри было разбито, перемешано. Словно кто-то разобрал её по частям и собрал заново, но не в том порядке.       Малфой медленно сел на край дивана рядом с ней.       — Ты — это ты, — сказал он просто. — Ты всё та же сильная, умная и самая храбрая ведьма. Ты не отступила, когда узнала, что опасность в тебе. Ты невероятная, Грейнджер.       Его слова доходили как сквозь туман, но в них было что-то успокаивающее. Не слова похвалы, нет — просто его присутствие.       — Мне холодно, — сказала она, и это была правда. Несмотря на тёплый воздух в доме, её знобило.       Малфой взял плед с кресла и укутал её. Мягкая ткань была приятной, заземляющей. Что-то реальное в этом мире, который казался слишком странным.       — Хочешь, я останусь? — спросил он.       Гермиона хотела сказать «да», но вместо этого произнесла:       — Не обязательно.       Вот она, старая привычка. Не просить помощи. Не показывать слабость. Но сейчас эти слова прозвучали пусто, неискренне.       Малфой, видимо, тоже это понял.       — Я останусь, — сказал он.       Он сел в кресло, ближе к дивану. Просто сидел рядом, не пытаясь заговорить или успокоить. И это было правильно. Слова сейчас только мешали.       Гермиона прикрыла глаза. Постепенно тошнота отступала, головная боль становилась менее острой. Но что-то внутри неё изменилось навсегда. Она чувствовала пространство по-другому. Не видела — именно чувствовала. Магические поля в её доме, защитные чары на окнах, даже магию Малфоя — всё это ощущалось как тёплые потоки света в её сознании.       Это было ново и немного пугало.       — Драко, — позвала она тихо.       — Да?       — Я знаю, как с ней бороться.       Он склонил голову, внимательно глядя на неё.       — Мара питается моими старыми привычками, — продолжала Гермиона, слова ещё давались с трудом, но мысли становились яснее. — Одиночеством. Отталкиванием людей. Контролем. Страхом близости. Всем тем, что я делала годами.       Малфой молчал, внимательно разглядывая её, слушая её почти исповедь.       — Теперь я знаю, как с ней сражаться, — она с трудом сглотнула. — Говорить то, что раньше боялась сказать. Делать то, что раньше избегала. Но это… это так сложно. Мои привычки — они как броня. Снять её страшно.       — Не обязательно делать всё сразу, Грейнджер. Начинать можно с малого.       Гермиона сжала в руках плед, чувствуя, как внутри поднимается паника.       — Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что не справлюсь.       — Грейнджер, — Малфой протянул ей руку, мягко улыбаясь. — Ты готова принять мою помощь? В создании оружия…       Гермиона хотела расплакаться. Сейчас, по-другому взглянув на их взаимоотношения, она осознала — он всегда предлагал ей помощь. И эта помощь всегда была искренней. Он, Драко Малфой, всегда хотел ей помочь. Не из-за долга или вины за прошлое, не из-за попытки искупления, а просто потому, что искренне этого желал. А Гермиона бежала. От него, от друзей, от близких людей.       Что могло случиться «такого», если бы Гермиона показала свою слабость?       У неё не было сейчас логичного ответа. Она поняла, что совершала ошибки, закрываясь от всего мира и прячась за своей толстой бронёй контроля. На людях она держала свои эмоции под контролем, и только оставаясь один на один со своей болью, она позволяла этим эмоциям вырваться наружу. Но это было её саморазрушением.       А теперь надо стараться жить иначе. Кирпичик за кирпичиком… Позволить себе почувствовать то, от чего она бежала: восторг, безмятежность, восхищение, радость, любовь…       Гермиона любила своих родителей. Вернуться в их жизнь она уже не могла, но она любила их. Безусловной любовью дочери.       Она любила своих друзей. Яркий смех Джинни, упрямство Гарри, неуклюжесть Рона, дерзость Сьюзен. Они были для неё самыми близкими людьми.       Она посмотрела на Драко. Она видела его заботу, от которой сжималось сердце. Она смотрела прямо в серые, такие живые глаза, и ей хотелось утонуть в них. Нырнуть глубоко и почувствовать, каково это — отпустить контроль и довериться. Довериться ему.       — Думаю, ты права, это ослабит её, — спокойным мягким голосом продолжал Малфой. — Но чтобы уничтожить сущность полностью, нам понадобится создать оружие. Ты ведь помнишь?       — Да… Я что-то чувствую. В тебе. Что-то… светлое, — сказала Гермиона вдруг, отвлекаясь на новые ощущения.       Несколько секунд он молчал.       — Мне кажется, я понимаю, о чём ты.       Они смотрели друг на друга в этом полумраке. Гермиона ощущала спокойствие и… то самое доверие. Внутри разгоралась маленькая искра надежды на светлое будущее. И она хотела, чтобы это будущее было с ним рядом. Она скользила взглядом по его лицу, по знакомым морщинкам, уголкам губ, напряжённой складке между бровей.       Внезапно Малфой провёл пальцами где-то в районе своей груди и достал через горловину футболки… амулет. Неровный, с переливчатым камнем в центре.       — Это от моей матери. Довольно сильная семейная реликвия.       — Но… я не видела его у тебя.       — Скрывающие чары. — Драко посмотрел Гермионе в глаза. — Он защищает от тьмы, может, поэтому ты чувствуешь свет?       Она замолчала на мгновение, анализируя его слова.       — Нет, не поэтому.       Гермиона улыбалась. Нет, совсем не из-за амулета она чувствовала то самое тепло. Не из-за древней семейной реликвии.       Она чувствовала тепло, потому что это был он — Драко Малфой. Тот, кто стал ей близок и очень дорог.       — Кажется, ты предлагал пожить у тебя? — Гермиона сделала вид, что с интересом оглядывает своё жилище, и тихо рассмеялась.

***

      Я помог собрать ей вещи, стараясь не думать о том, как дрожат мои руки.       Когда мы переместились ко мне домой, я почувствовал странную смесь облегчения и паники. Сказать, что я счастлив, — не сказать ничего. Грейнджер здесь, со мной, в безопасности. Но вместе с этим пришло и понимание всей тяжести ситуации. Я чертовски волнуюсь — каждый удар сердца отдаётся болью в груди, каждый её взгляд заставляет меня замирать от страха. А что, если я не смогу её спасти? Что, если тьма окажется сильнее?       Я переживаю за Грейнджер так, как никогда не думал, что способен переживать за кого-то. Это чувство разъедает меня изнутри, заставляет задыхаться от собственного бессилия. Мне хочется заботиться о ней, хочется стать её щитом, её опорой. Хочется забрать всю эту боль на себя, только бы она снова улыбнулась самой искренней улыбкой.       Ощущения нашей вчерашней близости всё ещё живут на моей коже — каждое прикосновение, каждый вздох, каждое биение её сердца под моими ладонями. Это было как откровение, как будто весь мир внезапно обрёл смысл. И теперь я понимаю, что готов на всё, чтобы не потерять её.              Абсолютно на всё.       Мысль о том, что какая-то тварь живёт у неё внутри, жжёт меня как расплавленный металл. Она не просто разрушила жизнь Грейнджер — она украла у меня последнего близкого человека, мою мать. И теперь она хочет забрать единственную, кто стал для меня светом в этой проклятой тьме.       Нет. Я не позволю.       Я не позволю Грейнджер исчезнуть. Не отдам её этой чёртовой тьме, что пожирает её изнутри. Она — моя, и я буду сражаться за неё до последнего вздоха.       Я уже знаю, как создать оружие против Мары. В той книге, что дал Михаил, есть ответы — методы и ритуалы, описанные со скрупулёзной точностью. То, что казалось лишь теорией, наконец обретёт смысл. Нужно только пару дней, чтобы она пришла в себя. Я понимаю, что борьба с самим собой — это самая изнурительная война. Уж я-то знаю это как никто другой. Тёмная метка на моей руке когда-то пыталась поглотить меня целиком, и я помню это чувство — когда твоя собственная душа становится полем битвы.       Но Грейнджер сильная. Сильнее меня, сильнее всех нас. Она справится, потому что я не дам ей упасть. Я буду рядом, буду держать её, пока она сражается с демонами в своей голове.       А мне так хочется, чтобы она расслабилась… Хочется видеть, как с её лица уходит это напряжение, эта боль, которая режет мне сердце. Хочется, чтобы она снова засыпала спокойно, не вздрагивая от кошмаров. Хочется слышать её смех — не горький, не надломленный, а тот самый, звонкий и искренний, в который я влюбился.       Я готов ждать. Готов бороться. Готов отдать всё, что у меня есть, только бы она вернулась ко мне — настоящая, живая, моя Грейнджер.

***

      Гермиона сидела на мягком диване перед камином, закутанная в невероятно мягкий плед из шерсти… кельпи? По крайней мере, Драко с важным видом утверждал, что это так. На коленях у неё лежала старая книга по защитной магии — не столько для изучения, сколько как якорь реальности. Она чувствовала себя… опустошённой, но странно спокойной. Расставаться с Драко не хотелось. Нет, не так — быть одной больше совсем не хотелось.       Малфой сидел рядом, чуть ближе, чем того требовали приличия. Хотя после рухнувших барьеров, которые они оставили в московской гостинице, о приличиях уже не думалось. Драко не прикасался к ней настойчиво, но его плечо было тёплой точкой опоры рядом с ней. Он листал отчёты из Министерства, но взгляд его часто скользил к ней, проверяя, всё ли в порядке.       На низком столике перед ними стоял поднос с чашками дымящегося какао и тарелкой изысканного печенья.       Внезапно в комнате с тихим хлопком появился Блинки. Он был одет в аккуратную, но необычную для домового эльфа форму: шорты, крошечный свитерок тёмно-зелёного цвета с вышитым золотым когтем и миниатюрную шапочку в тех же цветах. В руках он держал ещё один поднос со своими фирменными пирожками.       — Мистер Драко, мисс Гермиона, — проскрипел он, низко кланяясь, и шапочка чуть не съехала. — Блинки принёс свежайшие пирожки! И Блинки напоминает, что через пять минут начинается великий матч! «Холихедские гарпии» против «Нетопырей Ньюкасла»!       Глаза эльфа горели фанатичным восторгом. Гермиона, наблюдавшая за всем этим, увидела, как Драко вздохнул, но в уголке его губ дрогнула улыбка.       — Спасибо, Блинки. Пирожки будут съедены. И да, мы помним о матче. Ты можешь наблюдать на кухне, как договаривались? На большом кристалле.       — О, да, мистер Драко! Большой кристалл — это великое изобретение! — Блинки чуть не подпрыгнул от счастья, аккуратно поставив поднос. — Блинки надеется, «Гарпии» растерзают этих болванов! Разорвут их защиту как паутину! Забьют десять голов подряд!       Эльф размахивал крошечными кулачками, изображая полёт и атаку.       — Блинки, — Драко приподнял бровь, стараясь сохранить серьёзность. — Спортивный азарт — это хорошо. Пожелания травм сопернику — не комильфо. Даже если они «Нетопыри Ньюкасла».       Блинки тут же сник, уши прижались к голове.       — Блинки просит прощения, мистер Драко. Блинки просто… очень хочет победы «Гарпий». Они — грация! Мощь! Шик! — Он снова загорелся. — Как мисс Гвеног Джонс! Она летает как вихрь! Как ураган красоты и силы!       Гермиона не смогла сдержать тихий смешок. Вид этого маленького эльфа, трясущегося от возбуждения за женскую команду по квиддичу, был одновременно абсурдным и трогательным. Она поймала взгляд Драко. В его серых глазах отражался огонь камина и… что-то тёплое, направленное на неё.       — Они выиграют, Блинки, — неожиданно мягко сказал Малфой, глядя на Гермиону, а не на эльфа. — Просто потому, что они лучшие. А теперь беги, а то пропустишь разминку.       — Да, мистер Драко! Спасибо, мистер Драко! Да победят «Гарпии»! — С ещё одним низким поклоном Блинки исчез с тихим хлопком, оставив в воздухе лёгкий запах выпечки и фанатичной преданности.       Тишина, наполненная лишь треском дров, снова опустилась на комнату. Гермиона отложила книгу.       — Шик и ураган, значит? — Она улыбнулась Драко, беря с подноса ароматную сдобу. — Не знала, что ты держишь дома такого страстного болельщика.       Малфой фыркнул.       — Блинки со мной с детства. Мать была в ужасе, когда впервые увидела его с постером «Гарпий». Пришлось тщательно скрывать это от отца. — Он отпил глоток какао. — Но Блинки… он предан. И его энтузиазм… заразителен. В своём роде. Главное — вовремя останавливать планы по саботажу скамеек запасных соперников, а то у него богатое воображение.       Драко склонился к ней ближе и прошептал:       — Прошу, не говори ему, что я на самом деле фанат «Татсхилл Торнадос».       Гермиона рассмеялась — лёгкий, почти забытый звук. Она откинулась на спинку дивана, их плечи теперь соприкасались плотнее. Тепло от камина, от Драко, сладкий вкус какао на языке — всё это было так… нормально. Так далеко от серой пустоты сознания и ужасов её разума.       — Спасибо, — тихо сказала она, не уточняя за что именно.       За какао? За Блинки и его нелепый восторг? За то, что Драко просто сидит рядом, не требуя объяснений, не лезет с расспросами, а просто есть? За то, что после всего, что было, здесь, с ним, она может чувствовать себя… почти безопасно.       Малфой ответил не сразу. Он осторожно, будто боясь спугнуть, накрыл своей рукой её руку, лежавшую поверх пледа. Его пальцы были длинными, изящными, но сильными. Тепло от его прикосновения распространилось по её руке, достигнув самых замёрзших уголков души.       — Не за что, — так же тихо ответил он, большим пальцем легонько проведя по её костяшкам. — Просто… отдыхай.       В его голосе сейчас звучала нехарактерная для всегда спокойного Малфоя нежность. Гермиона перевернула ладонь, позволив их пальцам сплестись. Она закрыла глаза, опираясь головой о его плечо. Запах сандала, кожи и чего-то неуловимо его заполнил её сознание, вытесняя последние остатки серого тумана. Здесь, сейчас, в тепле камина, под убаюкивающий гул голосов спортивных комментаторов, доносящийся едва слышно с кухни («Они летят! Летят! Красота неописуемая!»), в переплетении их пальцев была тишина. Не пустая и давящая, а мирная и полная невысказанного обещания.       Гермиона ещё не была готова к битве. Но она была готова к этой передышке. К этому теплу. К нему.       — Грейнджер! — вдруг резко сказал Малфой. — Я понял! Я наконец понял…       Она посмотрела на него снизу вверх. Он улыбался так, будто наконец-то решил задачку, которая терзала его долгое время.       — Ежевика! Ты пахнешь ежевикой. — И зарылся лицом в её непослушные волосы.

***

      Три дня спустя Гермиона чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы приступить к созданию оружия. Дрожь прошла, но новая чувствительность к магическим полям осталась — теперь она ощущала каждое заклинание в доме Малфоя как тёплые потоки света.       Он принёс всё необходимое ещё вчера, разложив компоненты на столе в своём рабочем кабинете. Теперь они сидели напротив друг друга, между ними лежал лист магического пергамента — старого, пропитанного силой веков.       — Ты готова? — спросил Драко, наблюдая, как она рассматривает небольшой кристальный флакон с собственной кровью.       — Наверное, — Гермиона взяла перо и обмакнула его во флакон. — Я никогда раньше не создавала ментальное оружие.       — Не думай о технике, — посоветовал он. — Просто позволь руке вести линию. Пусть твоё намерение формирует образ.       Гермиона коснулась пером пергамента. В тот же момент лист вспыхнул мягким золотистым светом, реагируя на её магию. Она начала чертить — медленно, осторожно.       Сначала контур лезвия. Тонкий, изящный клинок, но с решительными линиями. Каждый штрих пульсировал на пергаменте, словно живой.       — Я создаю оружие, — произнесла она, не отрывая пера от бумаги, — чтобы рассечь тьму, рождённую во мне.       Линии вспыхнули ярче, и пергамент тихо зашипел. Магия отвечала на её слова, на намерение, вплетаясь в рисунок.       Гермиона добавила рукоять — не слишком длинную, но достаточную для надёжного хвата. Потом перекрестье в форме переплетённых солнца и луны. Когда рисунок был завершён, она отложила перо.       — Красиво, — оценил Драко, склонившись над пергаментом. — Теперь материал.       Он придвинул к себе две небольшие чаши и флакон с остатками её крови. В первой чаше лежал порошок чёрного обсидиана — мелкий, как пыль, но каждая частица мерцала внутренним светом. Во второй — серебряная пыль, очищенная специальными заклинаниями.       — Теперь твоя кровь, — начал Малфой. — Самый искренний компонент — с горем, через которое ты прошла.       Она почувствовала лёгкое смущение, но не стала возражать. Это действительно было честно — использовать собственную боль как часть оружия против тьмы.       Драко начал аккуратно смешивать компоненты в отдельной чаше. Обсидиан дал смеси глубокий чёрный цвет, серебро добавило металлический блеск, а кровь связала всё воедино, превратив порошок в густую, тягучую субстанцию.       — Теперь самое сложное, — сказал он, протягивая ей чашу. — Нам нужно создать мыслеформу. Ты будешь формировать меч в своём сознании, а я — стабилизировать процесс.       Гермиона взяла чашу в руки. Субстанция была прохладной, но в ней чувствовалась дремлющая сила.       — Закрой глаза, — велел Драко. — Представь меч из своего рисунка. Каждую деталь. И начинай наносить смесь руками. Не на кожу, а на энергетическое поле вокруг тебя. Ты поймёшь, когда почувствуешь.       Гермиона погрузилась в медитативное состояние. В её сознании возник образ меча — тонкого, элегантного, наполненного светом. Она протянула руки и начала осторожно двигать ими в воздухе, нанося субстанцию на невидимые контуры.       Сначала ничего не происходило. Потом она почувствовала сопротивление — словно воздух стал плотнее, ощутимее. Её пальцы скользили по какой-то невидимой поверхности.       — Хорошо, — тихо подбодрил Драко. — Я вижу очертания. Продолжай.       Гермиона формировала лезвие миллиметр за миллиметром. Субстанция ложилась на поле, создавая устойчивую форму. Это требовало невероятной концентрации — удерживать образ в сознании и одновременно работать руками.       Когда основная форма была готова, Драко произнёс:       — Пора активировать. Готова к заклинанию?       Гермиона кивнула, не открывая глаз.       — «Fiat gladius ex tenebris, — произнесла она, вкладывая в слова всю свою решимость. — Ego sum lumen eius».       Да будет меч из тьмы. Я — его свет.       Драко подхватил:       — «Non ex odio, sed ex veritate. Seco umbras, non animas».       Не из ненависти, а из истины. Режу тени, не души.       В тот момент, когда их голоса слились, произошло нечто удивительное. Гермиона почувствовала, как в руках материализуется вес — не тяжёлый, но осязаемый. Она открыла глаза.       В её руках лежал меч.       Он был именно таким, как она представляла — тёмное серебро лезвия пульсировало внутренним светом, рукоять идеально ложилась в ладонь.       — Невероятно, — прошептала она, поворачивая клинок. Свет в комнате, отражаясь от металла, казался ярче, чище. — Он настоящий?       Гермиона осторожно коснулась лезвия пальцем. Металл был прохладным и острым.       — Настолько настоящий, насколько ты в него веришь, — ответил Драко. — Это оружие сознания, материализованное твоей волей. В обычном мире он может быть невидим для других, но в астральном плане — абсолютно реален.       — Как я его призову? — спросила Гермиона, чувствуя, как меч начинает таять в руках, становясь частью её магического поля.       — Просто протяни руку и вспомни это ощущение, — объяснил Драко. — Он всегда будет с тобой теперь. Часть твоей души, материализованная в оружие.       Гермиона попробовала — сосредоточилась, протянула руку, и меч снова проявился, словно выходя из самого воздуха.       — Удивительно, — она снова позволила ему раствориться. — Но будет ли он действительно эффективен против Мары?       — Это оружие создано из твоего намерения и силы, — Драко встал и подошёл к окну. — Он не может причинить вред из ненависти или злости. Только из ясности и решимости. А Мара — она часть тебя, созданная из твоих страхов. Этот меч — твоя воля быть больше, чем страх.       Гермиона кивнула, чувствуя внутреннюю уверенность. Да, это оружие было правильным. Не для убийства, а для освобождения.       — Спасибо, — сказала она. — За помощь. За то, что поверил в возможность создать такое.       Драко повернулся к ней.       — Мы ещё не закончили, Гермиона. Меч готов, но Мара всё ещё сильна. Тебе нужно продолжать делать то, что её ослабляет.       — Я знаю, — она глубоко вдохнула. — И у меня есть мысли на этот счёт.

***

      В последние дни Гермиона неистово искала способ ослабить Мару. Её мысли метались между оккультными трактатами и холодной логикой: она питается моим одиночеством. Моей изоляцией. Значит, нужно лишить её этой пищи.       Варианты приходили один за другим:       Заклинания защиты разума. Но это лишь временная мера. Мара — часть неё, никакие барьеры не сработают.       Или уничтожить всё, что вызывает боль. Сжечь все дневники, выбросить все фотографии. Сбежать в стерильный мир без боли. Бессмысленно. Это не избавит от памяти.       Найти способ стереть Мару. Но как стереть часть собственной души?       И тогда пришло озарение: она сильна, пока Гермиона бежит от правды. От тех, кто знал её настоящей.       Гермиона замерла у окна, наблюдая, как дождь стекает по стеклу.       Гарри и Рон… Они видели её слабой. Видели плачущей, испуганной, сломленной. И не отвернулись.       Пальцы непроизвольно сжали край подоконника.       Но она сама отгородилась. Создала идеальную маску «Гермионы Грейнджер — героини войны». И чем дальше она от них — тем сильнее Мара.       В зеркале напротив мелькнуло движение — тёмный силуэт за её спиной. Гермиона уже не вздрагивала, когда видела его в отражениях и глянцевых поверхностях. Она знала, что Мара рядом.       Значит… нужно сделать то, чего она боится больше всего. Перестать прятаться.       Зеркало вдруг треснуло тонкой, едва заметной линией.       И решение созрело — горькое и неизбежное — нужно увидеться с ними. Не для того, чтобы они вспомнили. А чтобы ей самой, Гермионе, перестать врать себе.       За окном грянул гром. В отражении стекла она увидела — трещина на зеркале позади неё стала чуть длиннее.       Мара боялась.       И это было начало.

***

      Дверь дома на площади Гриммо 12 открыла Джинни. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, щёки розовые от огня камина и, возможно, вина.       — Грейнджер? — бровь Джинни поползла вверх. Не враждебность, а чистое недоумение. — Ты… ты здесь зачем?       Гермиона сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.       — Я… вспомнила, что у Сьюзен сегодня день рождения. Подумала, что отмечаете здесь.       Пауза. Джинни моргнула, будто в голове что-то щёлкнуло, но не прояснилось.       — О… ну, заходи, — она отступила, жестом приглашая внутрь, но взгляд скользнул в сторону, к мужу, будто ища подсказки: «Что ей тут нужно?»       Гермиона переступила порог. В гостиной было шумно. Рон что-то громко рассказывал, размахивая куском пирога, Сьюзен смеялась, обняв его за талию.       Гарри наливал напитки, рядом Дин Томас спорил с Джорджем о чём-то.       И вдруг — тишина. Не полная, конечно. Но волна шёпота, взглядов, напряжённых улыбок: «Грейнджер? Зачем она здесь..?»       Гарри обернулся. Его глаза сузились — не со злостью, а с тем же странным взглядом недоумения, что был у Джинни:       — Гермиона, — кивнул он, вежливо, как коллеге. — Не знал, что ты в курсе праздника.       Рон замер с полным ртом еды, жуя медленнее.       — Ты… — он проглотил. — Ты же не особо общаешься с Сьюзен, да?       Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они теперь действительно не помнят.       — Мне нужно поговорить. С вами обоими, — она посмотрела на Гарри, затем на Рона. — Наедине.       Глаза Поттера метнулись к Джинни, будто спрашивая разрешения. Та пожала плечами, как бы говоря: «Это твои дела».       — Ладно, — Гарри указал на кухню. — Там потише.       Тишина здесь была громче, чем в гостиной. Гермиона стояла у стола, покрытого крошками и пятнами от вина. Гарри прислонился к холодильнику, Рон сел на стул, но тут же встал, будто не мог усидеть.       — Так в чём дело? — спросил Гарри.       Гермиона вдохнула.       — Вы не помните меня. Настоящую.       Рон нахмурился, обдумывая её слова.       — Что значит «настоящую»? — спросил он медленно. — Мы тебя знаем, Гермиона. Ты… ну, мы работаем вместе. Хотя говорят, тебя недавно отстранили от дел…       Гарри бросил на него предупреждающий взгляд.       — Не обращай внимания. В чём дело? Зачем ты здесь?       Гермиона закрыла глаза, собираясь с духом. Ей было всё равно, что они скажут. Всё равно, как отреагируют. Ей просто нужно было выговориться.       — Я была вашим лучшим другом, — сказала она тихо. — Мы делили всё — страхи, радости, опасности. Мы спасали друг друга. Любили друг друга.       Рон и Гарри переглянулись с недоумением.       — Гермиона, — осторожно начал Гарри. — Я не знаю, о чём ты…       — Я знаю, что вы не помните, — перебила она, и голос дрожал. — И я не прошу вас вспомнить. Я просто… мне нужно вам сказать.       Она обхватила себя руками.       — Знаете, какой я была до того, как встретила вас? Одинокой. Совершенно одинокой девочкой, которую дразнили за большие зубы и за то, что она много читает. У меня не было друзей. Никого.       Голос стал мягче, полный боли и нежности.       — А потом появились вы. Рон, который заступался за меня. Гарри, который никогда не смеялся надо мной, когда я ошибалась. Вы дали мне семью. Настоящую семью.       Рон беспокойно переминался с ноги на ногу. Гарри смотрел на неё с растерянностью, будто она говорила на чужом языке.       — Мы прошли через войну вместе, — продолжала Гермиона, и слёзы покатились по щекам. — Я видела, как ты, Рон, жертвуешь собой. Как ты, Гарри, готов был умереть за всех нас. А я… я была готова стереть память своих родителей, лишь бы защитить вас… и сделала это.       Она всхлипнула.       — Мы были неразлучны. Мы засыпали, обнявшись, в палатке во время наших поисков крестражей. Мы смеялись до колик. Мы плакали друг у друга на плечах. Вы были моим домом.       — Гермиона… — начал было Гарри, но она покачала головой.       — А потом война закончилась. А мои кошмары остались. И я испугалась. Испугалась, что если вы увидите меня обычной, слабой, сломленной… то поймёте, что я вам не нужна. Поэтому я надела маску. Стала «героиней войны». Успешной, сильной, недоступной.       Голос сорвался.       — Я сама вас оттолкнула. Я сама построила стену между нами. И теперь… теперь я для вас просто коллега, которую недавно отстранили от работы.       Она подняла взгляд на них — на этих двух мужчин, которые когда-то были её целым миром.       — А для меня вы до сих пор самые дорогие люди на свете. Моя семья. Единственные, кто когда-либо любил меня просто за то, что я есть.       Тишина была оглушающей. Рон смотрел в пол, явно чувствуя себя неловко. Гарри хмурился, будто пытался понять эту головоломку.       — Я не жду, что вы что-то вспомните, — прошептала Гермиона. — Я просто хотела, чтобы вы знали. Что я скучаю по вам каждый день. Что я люблю вас. И что я прошу прощения… прощения за то, что позволила нам потерять друг друга.       Она вытерла слёзы дрожащей рукой.       — Это всё, что я хотела сказать.       Рон неловко кашлянул:       — Эм… Гермиона, может, тебе стоит с кем-то поговорить? Со специалистом? Ты… ты говоришь о вещах, которые…       — Которые не происходили, — закончила за него Гермиона с горькой улыбкой. — Я знаю. Для вас — не происходили.       Она повернулась к выходу.       — Спасибо, что выслушали. И… счастливого дня рождения Сьюзен.       Гарри и Рон молчали, когда она выходила из кухни. В отражении стеклянной дверцы шкафа Гермиона увидела, как тень за её спиной дрогнула и стала заметно бледнее.       Мара слабела.       Потому что Гермиона перестала бежать от боли. От правды. От любви, которая никуда не исчезла, даже если стала односторонней.       Впервые за много лет она чувствовала себя честной по отношению к себе. Это было больнее её привычного одиночества, но и освобождающе одновременно.