Эйс

Милле ехал на поезде достаточно долго, чтобы успел начаться и закончиться дождь, а капли на окнах высохнуть и превратиться в пар. Проводя рукой по затменному стеклу, ему ненадолго открылся лесной пейзаж. Среди деревьев редко мелькает деревни, маленькие деревянные домики. Животные, вроде коров или овечек, вышедших пощупать мокрую свежую траву. Выскальзывая из-за облаков, спуская на поле свои лучи, светило солнце. Лучи попали и купе, плавно легли на колени, тепло совсем незаметное, но его вполне хватает, чтоб Милле положил сумку на ноги. В его голове полная помесь из мыслей, разных резких сказанных кем-то фраз. Они мечутся из одного угла в другой, заставляют чувствовать дикий дискомфорт, а самое главное, заставляют стыдиться. Он оставил им записку, прикрепил на холодильник магнитиком. Ушел, когда они спали, или ему так казалось. Час назад, обычно во столько просыпается Юрген, они уже узнали об этом, и, наверное, неимоверно злились на него. Скрестив руки в замок, лбом уперся в них. Он выглядит так, будто молиться, но ему некому. Хотелось и плакать, и кричать, и что-нибудь разбить. Хотелось навредить себе так, чтобы никто не сумел в чем-то обвинить, чтобы он тоже мог быть жертвой обстоятельств. Но нельзя. Дабы не издать не звука, он закусил нижнюю губу, готовый откусить её себе. Он не может чувствовать себя хуже, чем они сейчас. Вентор убьет его на месте, как только он вернётся и переступит порог дома, или подождет, пока Роб отдаст заявление и закончит дело. Как он вообще мог так поступить с собственными друзьями? Как мог послушать Тома? Пути назад уже нет.    Эту ночь Юргену удалось поспать. Ещё несколько месяцев назад радовались тому, что могут спать рядом, обниматься, говорить шепотом утром и ночью, просто наслаждаться присутствием друг друга. Но сейчас всë по-другому. Он спал даже не в зале на диване, а у стены, возле их комнаты. Ему больше не рекомендуется туда заходить так часто. Ужасный сон, от него чувствуешь дикую усталость, не можешь проснуться. Моргать, нет, твои веки только открываются на секунду, а потом закрываются снова, проходит минута, в попытке снова их открыть. Юрген поднялся с пола, первым делом - прислонился ухом к двери. Не услышав ни единого звука, постучался. Ответа нет. Снова стук, и снова нет ответа. С кончиков пальцев до самой макушки начало подниматься беспокойство. Начало накипать, как вода в чайнике, заставлять потеть и даже трястись. Слабо надавив на ручку, приоткрыл дверь. На улице разразился гром, и от неожиданность, Вентор дёрнулся и дверь захлопнулась. Теперь его точно заметили. Подождав немного, подумав, все-таки решил зайти в комнату и встретиться лицом к лицу. Какого было его удивление, когда Роба не было нигде. Он осмотрел комнату пару раз, кровать пуста, стул тоже, за шторами тоже. Шкаф открыт, из него на пол свисают вещи, будто кто-то пытался туда забраться, но в итоге просто разбросал одежду. Юрген, готовый уже начато искать в другой комнате, случайно заметил торчащий из под кровать клочок волос. Сев на колени, в пыли, в грязи, в куче носках, футболок и всяких коробок, обнаруживает Роба. Кажется таким маленьким, свернутый в калачик, весь в мусоре. Некрепко Юрген берёт друга за кисти руки, вытягивает из под кровати. Тот зацепляется волосами за гвоздь, и когда это происходит, тихо, почти еле слышно, Роб мямлит, чтоб его отпустили. Заметив проблему, Вентор медленно начинает разматывать чужие мягкие волосы. — Как ты здесь оказался, а? — совсем нежный, без капельки обиды или злобы, говорит он, зная, что возможно не услышиь ответ, — Тебе нужно потом быть голову, я думаю, когда ты последний раз принимал душ? — Какой смысл это делать? Я не понимаю, зачем? — язвительно, но будто не специально, отвечает Фиоретти. Он садится,  моментально прижимает колени к себе, — Мне некогда уже не отмыться от всего этого, какой смысл пробовать? Я не хочу этого, мне нравится быть без одежды, я больше никогда не хочу чувствовать своё тело, что оно у меня есть, — Юрген не ожидал такого длинного и развёрнутогр ответа. Пару минут они сидели в тишине. Еле касаясь пальцами придерживал за плечи Райль друга, понимая, что это совсем другой человек, даже не подозревал, что в глубине его душе может быть такое сокровенное семя ненависти к себе, что рано или поздно она превратится в это дерево, в куст, с глубоко уходящими корнями. — Я-я, я не хотел, — безумно хотелось обнять, но нельзя. Между ними огромный барьер, который невозможно преодолеть за один день, или неделю, может больше. Невыносимо тяжелая любовь, теперь проявлять её крайне сложно, хоть и сильно хочется, это может навредить ещё сильнее. Наверное, Роб и сам жаждет прежнего отношения к себе, как к обычному мальчику, его можно обнимать, целовать, и всё это будет делать любимые ему человек, человек его душой, его сердцем любимый. Грязь, выдуманная или нет, преграждает это, не дает испакачкать кого-то кроме себя, — Мы можем помыть только голову, ты не против? — на пару минут он растерялся, слишком давалось это невообразимо - привести кого-то в чувство, — Ты не грязный, никогда им не будешь.. На тебе лежит не твоя вина, что мучает тебя, я, я, наверное, не смогу понять этого, точнее, точно не смогу. Но для меня правда не имеет значения то, что произошло с тобой. Я никогда не возненавижу тебя.   Вентор говорио слова, нужные прямо здесь и сейчас. Разум их принимает, но сердце отвергает, словно, вся преданность не ему, это ошибка, это так не должно быть. Неправильна это желание, быть любимым, и одновременно испорченным. Роб поднимает голову, можно слышать липкий звук того, как кожа щёк отлипает от кожи колен, скорее, живых мест, которые остались на коленях. На Вентора смотрит пара таких бледных, как туман, серо-голубых глаз. Они по-прежнему красивы, в них он влюбился, полюбил, в них вся его осознанная жизнь, со дня их знакомства в детстве. Да, они поблекли, нет больше той маленькой искры, которая лишь незначительно отличалась от самих зрачков, но она придавала им огромное значение, это была искра любви и счастья. Без неё, глаза кукольные, не настоящие. Он понимает, что если попробует прикоснуться к ним, получит резкий отказ, поэтому даже не пытается, только глядит, рассматривает как самый ценный экспонат, как самый ценный подарок, самый дорогой в мире алмаз. — Я знаю, ты хочешь, но боишься, — Райль даже не заметил движения губ, но быстро пришёл в себя из транса и переварил сказанное. — Ты не голоден? Мы не ели эти последние дни, чего бы ты хотел на завтрак? Я сделал всё, в меру моих возможностей, — он избегал этой темы, дабы не развить её во что-то хужее, но и игнорирование проблемы может привести к чему-то не лучшему. — Просто принёси мне что-нибудь, ты не умеешь готовить, я знаю. Но я не могу терпеть уже эту боль в животе.    Кивнув, Юрген поднялся и быстро вышел из комнату. Сразу после этого пришло осознание того, что здесь подозрительно тихо. Милле нигде нет. Давно бы пришёл к ним проведать, или даже бы разбудить их. Естественно, сразу появился вопрос, где он можно шляться так рано, так еще и в такой ситуации? Ответ пришёл в тот момент, когда он увидел записку. Даже не читая её, он понял, о чëм там будет речь.    Прежде чем пойти сразу к Тому, Милле решил что-нибудь купить. Он никогда не ходил к нему с пустыми руками, будь он с пивом, продуктами или чем-то ещё. Это раз не исключение, но именно в это раз, он не хочет туда идти. Ему больше некуда, это вынужденная мера, ему необходимо быть там. В нога вместо крови текла тягучая противная усталость, вялость, пропитывая насквозь до кончиков пальцев. Пошатываясь, зашел в первый попавшийся магазинчик. Раньше, он тщательно выбирал место, где будет покупать что-нибудь, а заходил в какую-то дешманскую привокзальную лавочку. Он взял какую-то пачку недорогих, но вкусный печенек, будто он идет туда мило пить чай, а не выпивать литры алкашки, запивая не своё горе.    На улице всë такое яркое, такое свежее из-за приятного влажного воздуха, что контрастирует с внутренним состоянием Петроццы. Кажется, если он сейчас не окажется в кучу гнили, рядом с Томом, где-то на дряхлом матрасе с пиво в одной руке и сигаретой другой, то сойдет с ума. Ему необходимо забыться, необходимо начать гнить и снаружи, ведь внутри ничего живого уже не осталось. Необходимо всю ту желчь, что в его венах все эти три дня, превратить в диалог, нет, даже в монолог, выплеснуть её, не думая о последствиях. Зух послушает его, выслушает, придумает ему лучшее оправдание, что он мог продолжать тешить своего, на самом деле, очень уязвимое эго. — Приятно видеть тебя так скоро, Милленд, — Том выглядил абсолютно счастливым. Он сразу взял сумку друга, и аккуратно положил её на табурет рядом, — Так быстро, в этот раз не опоздал на поезд? — в его словах был не доля, а целая гора издевки и язвы. — Да-да, конечно. Давай просто набухаемся до потери сознания и через день я поеду домой, — видео, что присутствие здесь вызывает дикий дискомфорт, который даже не скрывает. Они прошли в зал, усадил Милле на диван, из холодильника достал две бутылки пива, одну взял себе, другую поставил на стол. — Рассказывай, что у тебя там. — Ну, — Милле сделал глубокий вдох. Ему действительно не хотелось об этом рассказывать, но если он сделает это, Зух медленно будет расковыривать его мозг, по длинным ленточкам вытягивает из его глотки все мельчайшие подробности, пока там не останется тошнотная пустота, — День, нет, два назад, я остался дома, а Роб, и, и Юрген ушли гулять. Мне тогда совершенно не хотелось никуда идти, я просто не мог. Два часа их не было, полтора, и.., — он закрыл ладонью глаза и потер их немного. Он ломается, через силу рассказывает, — И пришёл домой только Юрген, а, а Роб, он был в больнице, ну, Юрген вызвал скорую, короче. Мы приехали, туда, в плату сразу не пустили, около него минут, наверное, десять матались медсестры врачи. — Так, чего он в больнице то? — Том специально не предлагал вариантов о нападении, он знал, здесь что-то явно большее, чем просто драка. — Я и сам не знал, я же понимаю, подраться они не могли, руки бы друг на друга не подняли. Да и если, не до такой степени... Вот, нас пустили. Нам озвучили какие-то диагноза, или что, я не помню, мне неважно было. И, стоим мы его у кровати, я сначала не узнал его. Он был такой бледный, такой не живой.. — дыхание участилось, когда перед глазами, в голове, всплыла эта сцена. Она навсегда останется в памяти, — Я подумал сначала он умер и всё, но это оказалось намного хуже. Значит, мы пару минут стоит, я думаю, Вентор готов был уже плакать. Я спрашиваю, у-у Вентор, а что произошло собственно, он ведь был там. — Не томи, — Том выпил треть пива, открывая вторую бутылку в предвкушении. Ему даже несильно хотелось знать это, но то, что это вызывают у Петроццы такую реакцию, вызывает неподдельный интерес. — Да не перебивай меня, а, — раздраженным голос ответил. Раздражался он даже не на него, а на себя, за то, что рассказывает настолько личную информацию, — Юрген сказал, сказал.., — закусив губу, он закрыл глаза уже двумя руками, будто закрываясь от всей вины, вины за своё предательство. За всю их дружбу, крепкую некогда дружбу, — Его, ну, изнасиловали.    Повисла тишины. От удивления рот Тома даже немного приоткрылся. Он посмотрел на друга, который громко дышал, его грудная клетка двигалась вверх-вниз очень быстро, словно он пробежал марафон секунду назад. Сглотнул и взял своё тёплое пиво, открыл. Ему была неважна его температура, нужно было утолить жажду после столь долго рассказа, такого откровенного долгогл рассказала. Горло и язык мгновенно потеряли одну из основных функци - передавать звук, говорить, голосовые связки атрофировались. В ушах зазвинело, искажая любой звук в какую-то невообразимую агонию. Если бы он мог померить давление, было бы видно, насколько оно поднялось. Шок одолевал Зуха, в отличие от Милле, не так долго. Он потряс друга за плечо, пытаясь вернуть в реальный мир обратно. После нескольких тряпок, Петроцца посмотрел на него глазами полными сожаления, красными, но слез в них не было. Была только вина, то, чего так боялся, избегал до последнего, что теперь когтями проходится по нему, что крепко вцепилась в его сердце и надолго её отпустит. Никогда, никогда вина настолько сильной боли ему не причиняла. — Он сказал мне, что хотел бы умереть, чтобы прожить другую жизнь. — Это не твоя вина, что так получилось. Ты не виноват, но ты и не жертва. Ты слишком много берешь на себя, — атмосфера накаляется, слова только повышают градус. — Я так ужасный друг, вот, зачем ты пригласил меня? Зачем? Зачем я приехал.. — Милле опустил голову на спинку дивана, уставился в потолок в надежде там найти свои ответы. — Ты хороший друг. Для меня. Прибыл по первой просьбе, это и я ценю в тебе. А какой ты друг для них, плохой, хороший, мне всë равно. Меня не интересуют твои отношения с ними, мне не всë равно только на тебя, — сделав голоток, он опустошил бутылку. В полном недоумении на него посмотрел Милле. Дикость какая-то, не может же быть настолько безразличиного отношения к другим людям. — Что? Прости? — внутри проявилась надежда на то, что он оговорился, и что это нереально, это послышалось.. — Всë правильно ты расслышал. Мне всё равно на твоих друзей, на твою группу. Я пригласил тебя сюда одного, чтобы утешить тебя, а не вас всех. Пойми, насрать мне на то, что у вас там произошло. Я просто знал, что ты не сможешь поручиться за них, взять ответственность, хоть ты и лидер. Как-то терять одного из своих немногих друзей мне не хочется, поэтому ты здесь. Пожалею тебя, а затем  отправишься в свой Мордор, приедешь ко мне снова, может даже группа развалиться, я не знаю. В общем, буду с тобой пока тебе не станет лучше, а потом и сам ко мне без просьбы прибегать будешь. Слишком хорошо тебя знаю, уже было, Милле.   После таких слов засомневаешься, друг ли тебе этот человек или просто использует, но сейчас не до этого. Милле хотелось его ударить, закричать или просто что-то ответить, но оцепенел. Он и ненавидел, и грустил, и испытывал непонятную палитру эмоций. Много раз обращался к нему за помощью, а тот делал это и в свою выгоду. Но с другой стороны, им обоим хорошо от этого, тогда, настолько ли всë плохо? Настолько ли это гнилой поступок со стороны Зуха? — Ты, чë, просто мною манипулируешь? — Я бы так это не назвал. Мы всë-таки действительно друзья, я правда люблю тебя и беспокоюсь, но я понимаю, что твои дружки нам мешают, поэтому и забираю тебя от них на некоторое время. Поверь, тебе от них иногда бывает и намного хуже, чем от меня сейчас, — Том говорил искренне, что даже не верится. Поставил пиво еа столик, а локтями уперся себе в ноги. Поникший вид намекал на то, что до последнего готов был хранить в тайне, неудачно вывалил в одном разговоре. Ему абсолютно стыдно, по-другому нельзя, Том - такой же человек, с потребностью в общении от определённых людей, в такой же заботе, тепле, — Видел тебя таким, каким они даже не представляют, — прошептал, но достаточно громко. Слова попали в ту точку сердца, слабую и беззащитную. В глубину, дергают за крючки, за ниточки самолюбия. Из него сочится отвращение, рвотное отвращение, превращая в горечь, в жалобу к себе, в ужасающую болезненную вину, — И что будешь делать? Наши пути разойдутся? — Нет, я не хочу этого.. Не хочу.