Эйс

Из них троих, не только по словам Роба, Юрген и вправду готовил хуже всех. Это проявлялось в его мелких, но очень сильных ошибках: переселил, пережарил, переварил, передержал, недожарил, и подобные "пере-" и "недо-". Но ребята спокойно ели, продукты потрачены, в за что уплочено, то проглочено. Но оставлять это так он не хотел. В свободное время смотрит кулинарные программы, постоянно читает газеты в поиске рецептов, иногда вырезано что-то и убирает к себе в коробочку, которую прячет на шкафу. Как только они съехались втроём, это стало делать сложнее. Они с Робом сразу решили жить в одной комнате. Уже тогда испытывали к друг другу сильную симпатия, о которой даже и не догадывались. Просто раньше спали на раздельных кровати, как только начали встречаться - сдвинули их вместе. Сейчас Роба трясет от одного упоминая того, что кто-то может находится с ним в таких отношениях, что кто-то вообще испытывать к нему любовь, симпатию. Может быть нежным, может быть любимым им. В глубине души Юрген для него по-прежнему его парень, его милый, иногда неуклюжий, такой заботливый и любвеобильный мальчик. Всë любит его, всё ещё обожает, но безумно боится. Прикосновения, слова причиняют ему боль, которую он не может объяснить, не может даже почувствовать нормально. Он пробегает по жилкам сотнями иголок, настолько маленьких, что нельзя выщипать или даже потрогать, скорее даже занозы, вливаются в кожу, в самый нутрь, сковывают движения. Роб ощущает, как одна за другой, его конечности цепеняют от отсутствия какого-либо движения, еды и энергии. Он не спал, не ел, он не вёл обычную человеческую деятельность необходимую каждую. Кажется, закроет глаза чуть дольше обычного и больше не откроет, умрет. Губы сухие, палецем проводит по ним, отрыва кусочек засохшей кожи, ведь, возможно, боль физическая вызовет у них хоть что-то похожее на мироощущение, как у обычноз людей, даст ему понять, что он живой. Еле слышно шаги около двери, редкие. Вентор мечется туда-сюда, то и дело что-то открывает, ищет. Хочется встать, посмотреть, но нет абсолютно никаких сил. Роб понимает свою беспомощностью, немощность, от которой трудно избавиться. Трудно просто встать, начать что-то делать, жить как раньше. Нельзя сказать, что ничего, что ничего не произошло, всё по-другому. Нет пути назад, от проникающего в каждую щель чувства вины и стыда не избавиться. Резко, вскакивает с кровати, садится на её край. Смотрит на свои колени, свои руки. Это не он. Трогает свои волосы, нюхает. В попытке нащупать знакомую мягкость, услышить приборный сладкий запах собственных волос. Ничего не от прошлого. Словно собака, пытается распознать по запаху следы. Это не его тело, это него душа, не его слова, не его жизнь. Не с ним произошло всё это, не с ним случилось. Сон, нет ужасный кошмар, ставший действительностью. Роб поднимается с кровати и ударяется головой об стену, что есть мочи. Слышен сначала глухой стук, а потом то, как небольшая тушка падает на кровать, от чего та скрипит. Руку прикладывая ко лбу, он что-то мямлит про себя недовольно, сам и не разберет. На тыльной стороны ладонь ощущает липкий противный и тёплый след, он поднимает руку, видит небольшое пятно крови. Само собой,  отзывается сильной болью в голове, мигренью. Зачем он это сделал? Наверное, от безделья, может, чего-то другого.   Через некоторые время в комнату входит Юрген. Фиоретти не успевает даже разглядеть, что находится на подносе и в тарелке на нем, как тот ставит её моментально на стол и подбегает к пострадавшему. Не сказав ни слова, Вентор удаляется и приходит с аптечкой. — Ну, вот, я не понимаю, почему ты продолжаешь причинять себе боль? Я не вижу в этом смысла, ты же наоборот хочешь от неё избавиться? — ничего критичного, небольшой синяк и рана. — Тебе тоже больно? — с пластырем на лбу, он продвинулся к подушке. В это время Юрген поставил на прикроватную тумбу поднос, точнее, деревянную доску для резки. На ней стояла тарелка с супом, лежала ложка рядом. Супы получались у него хуже всего. — Конечно. Больно, не так сильно, как тебе, так жалко на это смотреть. Смотреть, как ты продолжаешь убиваться по этому, место себе не находишь, — украдкой он протер себе глаза, стараясь изо всех сил не глядеть ему в лицо. Уселся на край кровати, спиной к коленям Роба, лишь легонько задевая их. — Ты не хочешь плакать при мне, — это не был вопрос, только правдивое утверждение. Сперва показалось, что этот никак не задело Вентора, но спустя секунду, снова протер свои глаза намного тщательнее, чем тогда. — Нет, не хочу, — впервые за эти несколько дней сам прикоснулся к кому-то. Не отверг, не оттолкнул. В его голова закралось понимание того, что близкий ему человек, страдает на самом деле не меньше, просто от других каких-либо чувств, эмоций. Обхватил рукой шею друга, прижимая к своей груди, но так, чтоб можно было положить подбородок на макушку Юрген. Наверное, он даже успел пожалеть об этом поступке. Такой спонтанный, непривычный и какой-то даже странный, сам не ожидал от себя. Ладонью еле заметно и совсем нежно начал гладить его, от виска до лба. Ласково, как кота, всё это время молчал. Его движения были плавными, нисколько не резкими, словно несколько дней назад, как там, на кухне. Райль тоже ничего не говорит, тихо хныкает ему в руку, не вытирает слезы, поэтому они скатываются вниз и падают на постель и ноги. Гораздо интимнее, чем обычные повседневные объятия, чем поцелуи, чем даже секс. Чистый и непринужденный обмен чувствами, своим внутренним миром, проникающим в сердце другого. Через некоторые время мгновение, которое, казалось, длилось вечность, наслаждения и желанной нежность прекратилось. Роб плюхнулся на постель, на его лице было холодное безраличие, но внутри бурлило тёплое, даже горячее, мольба большем, но таком стыдном, неправильном. Как только оборвалась их минутка ласки, Юрген ощутил одновременно и облегчение, и нарастающую пустоту. — Милле. Где он? — разбавил тишину томный голос. Не то, чтобы он так сильно хотел его видеть сейчас, хоть интерес по-прежнему оставался. — Уехал, по-видимому к Тому, и по-видимому на дня два, — хоть Юрген звучал не так злобно, яркая глубокая обида в его словах присутствовала в огромном количестве. Ему не хочется злиться, не хочется обижаться, а приходится. Он не контролирует это. Рефлексивно руки сжали простыню,  заставляя съеживаться их в два комка в кулаках. — Настолько я противен ему? — маска холодности начала трескаться по швам, на её место пришла невиданная апатия. В горле пробилась дрожь, дыхание участилось. Сердце готово разорваться от собственных слов, хоть он не уверен в их правдивости. Лучше надеяться на худшее, чтобы не было так страшно. Роб закрывает рот рукой, дабы скрыть сжатые и дрожащие губы, продолжить говорить, не показывая беспокойства. — Нет, нет! Он просто боится сделать тебе хуже, ты не думай.. — А этим он делает лучше? Он избегает меня, думаешь, приятно? А, знаешь, знаешь, всё равно, что он обо мне теперь думает, — конечно, он врал, и было это заметно. Его выдавал нескрываемый страх, страх того, что от него отвернуться. Вздохнув, Вентор аккуратно убрал его руку от рта, тот поспешил отвернуться в сторону, — Я не хочу его одобрения и поддержки. — Роб, прекрати, он также, как и я, как и ты, не знал что делать, реагировать.. Что вообще сказать, — Юрген встал с кровати. Ему не хотелось сейчас ругаться или спорить, рано или поздно, Милле приедет, они разберутся с этим.— Давай, когда он придет, мы поговорим обо всем этом. Не сейчас. Тебе стоит поесть, — свести все к другой тему - лучшее решение. Он взял стул, поставил напротив кровати и сел. Затем протянул ложку с супом Робу, стараясь делать это не слишком навязчиво. — Я.. Ладно, — Роб повернулся лицом к другу, его глаза чуть покраснели, а кожа под ними выглядела шершавой. Продвинулся поближе, некрепко придерживаяся за руку Вентора, проглатывает содержимое ложки. Он вполне мог есть сам, сил достаточно, но ему не хотелось. Хотелось впервые, по своей воле, побыть беспомощным. Даже не так, скорее, чтобы позаботились. Робу нравилось это, как и почти любому человеку в этом мире. Забота его друга, она неловкая, иногда немного нелепая, неряшливая, но искренняя, стремящаяся принести столько пользы, сколько возможно. Сделать лучше, продемонстрировать свою любовь. Забота, ведь, это не только действия, но и твои эмоции по отношению к кому-то.    Роб тоже умел заботиться и делал это нвмного чаще. Зная, какой Юрген стеснительный, иногда неуверенный, просто, он показывает это, хоть и боится, в отличие от того же Милле. Когда их отношения только начинались, он и слова сказать не мог, жуткая неловкость пробирала каждый сантиметр тела, заставляя краснеть при виде уже своего парня, а не просто друга. Да, друзьями они по-прежнему и остались, но теперь они гораздо больше. Они делись друг с другом чем-то, сплетничали, дразнили, шутили,  изменилось ли что-нибудь? Роб часто об этом задумывалась. Они двигались совсем медленно, по тонкой нитке, боясь свалиться с ней или разорвать. Не спешили, не торопились развивать всё. Только через дня три послей признаний им удалось, без стыда, поцеловать друг друга в щеку, не придавая жесту огромного значения, всё равно, что по плечу похлопать, хоть это и был большой шаг. На протяжении всего этого времени они нежны, даже слишком, словно боясь слишком рано перейти барьер. Постепенно становились честнее, их разговоры более личными. Делились тем, что не рассказали бы раньше, и тем более не рассказали бы Петроцце. Делились чувствами, мыслями, проникали в головы друг друга. У каждого из них был период, когда они не могли думать о чем другом, кроме своего партнера или прожить хотя бы один без него. В такие дни Юрген матался за ним хвостиком, но при этом не сказала ни слова о том, что ему вообще нужно, а нужно было его внимание. Со временем, Фиоретти сам научился понимать, когда его парню нужно его внимание, поддержка или хотя бы просто: "Я люблю тебя". Когда нужна объятья, когда поцелуи, когда сходить куда-то только вдвоём. Различал по мимике, жестам, выражению лица или тону голосу. А Вентор мог понимать, когда ему лучше уйти или прийти, как поднять настроение, смягчить углы.   Через некоторые время тарелка была пуста. На удивление, даже вкусно, или так казалось из-за долгого голода, неважно. Большим пальцем Райль вытер жирное пятнышко под губой Роба. Юрген выглядил по-настоящему счастливым, хоть улыбка и не была такой широкой, глаза наполнены добротой, сочувствием. Его смущенный бойфренд опустил взгляд куда-то на пол. За эти несколько минут, он чуть пришёл в себя, настроение поднялось и в его мыслях уже не было желание начинать разборки по поводу Милле. Он растаял, не до конца, ему явно стало лучше. По-новому проникся их любовью, их связью, которую потеряли на некоторое время. — Можешь побыть со мной, пока он не придёт? — про себя прошептал Роб, смотря снизу-вверх. — А? Да, конечно, — не убирая руку с его лица, аккуратненько убрал его челку за уши. Кожа казалась такой тонкой, мягкой, при этом шершавой. Можно было видеть, как при любом прикосновении пальца образуются складочки, словно трогаешь вату. Минуту спустя, они вместе лежали на кровати, не в обнимку, просто рядом друг с другом. Ещё середина дня, но сил совсем нет. — Я сказала Годжику, ну, и менеджеру, что пока не сможем записывать что-то или гастролировать. Поэтому не думаю об этом, не беспокойся, — Роб спокойно кивнул, глядя куда-то в потолок, пока Юрген откровенно глазел на него, но без доли какого-либо желания, только как на любимого, — У тебя завтра просмотр у врача, прости, как-то забыл об этом сказать. Всё будет нормально, тебя только осмотрят. — Да, спасибо.