Личный контракт

В комнате повисла густая, неподвижная тишина, и напряжение в ней было почти ощутимым — оно давило на плечи, окутывало их двоих, как разогретый воздух перед грозой. Луканис чувствовал себя странно, выбитым из привычного равновесия, почти загнанным в угол, потому что одно дело — ощущать всё это через демона, отстранённо наблюдая за происходящим, и совсем другое — столкнуться с этим лицом к лицу, здесь и сейчас. Я тебя убью, — пообещал он Злости, едва слышному в сознании. Ворон не должен был позволять ситуации зайти так далеко. Но вот он здесь, ощущает чужое дыхание, видит непозволительно близко приглушённый огонь в серых глазах, видит эти алые от поцелуев губы, и Рук смотрит на него так, что этот взгляд говорит больше любых слов. Луканис уже знал, что будет дальше. Он видел, как тот бросает короткий взгляд на его губы, как наклоняется — не спеша, оставляя возможность отступить, — и в последний момент отвернул лицо сам, позволяя чужим губам лишь скользнуть по его щеке почти невесомым касанием. На мгновение маг замер. — Я тебе не нравлюсь? Голос его был тихим, вкрадчивым, и раздражение вспыхнуло мгновенно. Луканис стиснул зубы, злясь на себя, на этот вопрос, на то, как легко им манипулировали, ставя перед выбором, на который он не хотел отвечать. Он не мог сказать «нет». Рук нравился ему — как человек, как соратник, как лидер, и это он знал слишком хорошо, но знал и то, что за вопросом скрывается нечто куда более опасное и глубокое. — Ты меня не хочешь? Луканис прекрасно понимал, чего от него добиваются. И маг, и демон — каждый по-своему — толкали его к этому краю, ждали признания, и потому он выпрямился, встретил внимательный взгляд и выбрал самое безопасное из возможных объяснений: — Ты нравишься Злости. Губы Рука тронула уверенная улыбка, и в ту же секунду Луканис понял, что тот его поймал, увидел насквозь, до самых костей. — Хорошо, — легко сказал маг. — Злость мне тоже нравится. Как и ты. Ворон не шелохнулся. — Но не в моих правилах спать с тем, кто меня не хочет. Он чуть отстранился, и Луканис ощутил, как облегчение и разочарование одновременно растекаются внутри в равной пропорции, но не успел осознать ни то, ни другое, потому что руки Рука легли на спинку дивана по обе стороны от его лица, запирая его в этом тесном пространстве. — Поцелуй меня, — попросил он так буднично, будто уже знал ответ. — Хочу убедиться, что ты этого не хочешь. Злость внутри взревел от восторга. — Ну давай же! Луканис чувствовал, как он змеёй скользит по сознанию, разливается по телу, обволакивает мысли, нашёптывая, подталкивая, подстрекая, и горячее дыхание щекотало губы, пока он упрямо держал дистанцию, не позволяя себе податься ближе, — пока вдруг не осознал, что слишком долго не дышит. Это было абсурдно. Рук знал, что делает. Самодовольное, безжалостное создание. Он дал ему пространство, дал возможность уйти, разорвать эту нить, но сам не сделал ни единого движения, чтобы отступить первым. Конечно, Луканис мог уйти. Мог оттолкнуть его, заставить приятную тяжесть на коленях исчезнуть, вернуться к себе и сделать всё, чтобы больше никогда не оказаться в такой ситуации. — Просто покажи ему, что тебе плевать. — Голос демона был тёплым шёпотом, жгучей насмешкой. — Это же ничего не изменит. Ворон не был в этом уверен. Но если уйдёт сейчас — разве это не будет выглядеть бегством? Он раздражённо выдохнул, пытаясь убедить себя, что это не имеет значения, что это лишь короткий жест, простой ответ на провокацию, на которую он вообще не должен был повестись. А потом подался вперёд и накрыл губы Рука своими. Поцелуй вышел коротким, сдержанным — не ласка для любовника, не обещание для любимого. Простое прикосновение в попытке доказать своё равнодушие. Он отстранился, ожидая реакции, но стоило ему поднять взгляд, как внутри что-то дрогнуло. Маг молчал, не двигаясь, только дышал глубже прежнего и смотрел на него без тени улыбки. Луканис нахмурился. Он же поцеловал его. Сделал то, о чём тот просил. Но в груди всё равно глухо тянуло ощущение, что этого недостаточно. Какая глупость. Ладонь легла на затылок Рука, пальцы скользнули в его волосы и притянули ближе, пока их губы снова не сомкнулись. Теперь это было быстрее, почти грубее, как будто он пытался сделать момент пустым, механическим, ничего не значащим, но чем дольше длился этот поцелуй, тем явственнее рушилась эта ложь. Он не отпускал его, прижимался к губам снова и снова, будто проверял, правда ли всё так просто, правда ли это ничего не значит, и сам не заметил, как с каждым новым касанием поцелуй замедлялся, становился глубже и мягче. Глаза закрылись сами собой. Он растворялся в ощущениях: в тёплых губах, в шелковистых кудрях под пальцами, в тонком горьковатом привкусе эля, смешанном с его собственным пряным вкусом. Луканис осторожно провёл языком по нижней губе, и Рук ответил сразу же, открылся навстречу, впуская его глубже, но не отдаваясь полностью. Он целовался так, будто у него не было ни тени сомнений: чувственный, умелый, он не ждал, а будто сам требовал, не оставляя пространства для размышлений. Пальцы бесцеремонно вытащили рубашку Ворона из брюк и скользнули под неё, касаясь обнажённой кожи живота. Луканис выдохнул, напрягся в попытке отстраниться, но Рук не позволил ему увернуться. Острые зубы прикусили губу, а язык тут же смягчил прикосновение, оставляя где-то между удовольствием и лёгкой болью. Он мог бы сказать себе, что это уже слишком для проверки, что маг зашёл дальше, чем собирался, но в тот момент ему было слишком хорошо, чтобы врать самому себе убедительно. Рук жался к нему, гибкий, податливый, но не покорный. Каждый его поцелуй был вызовом — то мягким и соблазнительным, полным обещания, то резким, почти требовательным, оставляющим после себя желание овладеть. Он не уступал, а вёл, увлекая за собой, вынуждая Луканиса либо следовать, либо перехватывать контроль. И он перехватил. Пальцы крепче сжались в кудрях, вторая рука скользнула вниз по спине, удерживая ближе, не оставляя между ними ни пространства, ни сомнений. Поцелуи становились глубже, смелее, дыхание перемешивалось в рваном, нетерпеливом ритме, и всё это было слишком настоящим, слишком острым — не таким, каким он узнал желание через призму Злости. Там было лишь голодное, хищное вожделение. А то, что чувствовал он сейчас, было его. Только его. Рук застонал, глухо, низко, цепляясь пальцами за его плечи, когда выгибался навстречу, презирая последние границы между ними. Он двигался на нём плавной волной, прижимаясь пахом ближе, будто без слов требовал ответа, и Луканис дал его — бездумно, жадно, ведомый тем инстинктом, который так долго загонял вглубь. Тонкие, горячие пальцы скользнули по рёбрам, по талии, царапнули кожу на животе — и вдруг исчезли. Ворон едва успел осознать эту потерю, как губы снова коснулись его, но уже не там, где он ждал. Зубы сомкнулись на шее, оставляя на коже яркую, болезненную метку, и он не сдержал стон. Влажные поцелуи прошлись дорожкой по подбородку, ниже, к ключицам, оставляя за собой остывающее эхо прикосновений. Луканис с трудом сфокусировал взгляд, а потом замер, чувствуя, как Рук скользит вниз, опускаясь перед ним на колени. Одним плавным движением маг оказался между его ног, и само это движение было таким естественным, таким уверенным, будто он давно уже знал, что именно здесь ему место. Ладони легли на бёдра Луканиса, касаясь непозволительно интимно даже сквозь ткань, а потом медленно, неторопливо скользнули выше, туда, где желание уже давно перестало быть чем-то отвлечённым и стало почти невыносимо живым. Луканис резко втянул воздух, едва не задыхаясь от одного этого прикосновения. Его руки рефлекторно сомкнулись на чужих запястьях, удерживая, но не отталкивая. Рук поднял на него взгляд, полный вопроса и терпеливого ожидания, а потом медленно наклонился, потираясь щекой о выпуклость в его брюках, почти по-кошачьи, и от этого простого движения внутри всё сжалось. От него самого. От невысказанного обещания, заключённого в этой близости. От того, насколько естественно маг забирал пространство между ними, будто оно и так давно принадлежало ему. Он выглядел невозможно. Щёки раскраснелись, губы стали ещё ярче — влажные, припухшие от поцелуев, приоткрытые, зовущие, а серые глаза смотрели снизу-вверх так внимательно, так откровенно, что от одного этого взгляда становилось трудно дышать. Позволь мне. Пальцы ослабли. Луканис медленно разжал руки, отпуская его запястья, и дыхание его окончательно сбилось, превратившись в короткие, хриплые выдохи. Маг нетерпеливо сжал его бёдра. Пальцы скользнули выше, подцепили ремень и расстегнули его быстрыми, уверенными движениями. — Рук... — Ворон едва узнал собственный голос. Тот не ответил, но его дыхание стало глубже, прерывистее. Он потянулся ближе, касаясь губами открывшейся полоски кожи чуть выше пояса, и в этом прикосновении было столько искреннего, почти болезненного желания, что Луканис не смог отвести от него взгляд. Перед ним больше не было ни флирта, ни привычной лёгкости, ни этой дразнящей игры, в которой всегда можно было спрятаться. Перед ним был мужчина, который хотел его — прямо, без уловок, без масок, без притворства. Ткань брюк вместе с бельём сползла вниз, и прикосновение прохладного воздуха заставило его вздрогнуть. Пальцы мага прошлись вдоль его бёдер в простом, почти невесомом касании, но и оно пустило по телу дрожь — медленную, неумолимую. Он не выдержал. Голова запрокинулась, губы разомкнулись, но вместо слов сорвался лишь тихий, потерянный вздох. Рук взял его в ладонь, провёл пальцами по чувствительной коже, словно изучая и любуясь, прежде чем наклониться ближе. А потом Луканис ощутил тепло — оглушающее, лишающее воли, ласкающее и в то же время требовательное. Мягкость умелого языка, тёплая влажность рта — он терял контроль стремительно, даже не пытаясь удержать его. Маг больше не сдерживался. Он жадно вбирал его, двигаясь размеренно, глубоко, без всякой осторожности, будто сам не мог насытиться. Тёплые губы плотно обхватывали его, язык скользил, безошибочно находя самые чувствительные точки. Он не просто ласкал — он наслаждался, всё сильнее заводясь от того, как Луканис на это отзывался. Всё слилось воедино — обволакивающее тепло чужого рта, резкие, напористые движения, всепоглощающее удовольствие, растекающееся по телу и скручивающее мышцы судорогой. Оставаться неподвижным стало невозможно. Пальцы вцепились в подлокотники, белея от напряжения. Бёдра дёрнулись навстречу в животном, инстинктивном желании оказаться глубже, и Рук не остановил его, только глухо застонал в ответ, сжимая его пальцами, желая большего так же сильно, как и он. Рваное дыхание, лихорадочный жар, пульсация в висках — Ворон запутался в ощущениях, как птица в силках охотника, в том, как этот ритм сводил его с ума, как плоть, обхваченная восхитительно умелым ртом, становилась центром его вселенной. Он уже не мог удержаться. Напряжение внутри нарастало всё сильнее, сводило мышцы, скручивало нутро, разгоняя кровь бешеным потоком. — Я... сейчас... — попытался предупредить Луканис, но голос сорвался в беззвучную мольбу. Рук не отстранился. Напротив, его движения стали быстрее, свободнее, доводя его до края безвозвратно, не оставляя ни малейшего шанса удержаться. Разрядка накатила мощно, раскалывая сознание вспышкой слепящего удовольствия. — Габриэль... Он не сразу понял, что выдохнул его имя. Не сразу осознал, что в этот же миг маг тоже задрожал, захлебнувшись собственным стоном и его семенем. Судорожный выдох, короткий, рваный ритм пальцев, доводящий его до конца одновременно с ним. На несколько секунд мир исчез, растворившись в пустоте. А потом Луканис ощутил его на себе — горячего, тяжёлого, прижавшегося лицом к его животу. Дыхание обжигало чувствительную кожу, постепенно выравниваясь. Пальцы без спроса скользнули в его волосам, медленно перебирая пряди, успокаивающе, как будто он пытался осознать, что всё это действительно произошло между ними. Рук поднялся первым — легко, слишком легко для человека, который только что так откровенно потерялся в нём. Он протянул руку, и Луканис, поколебавшись лишь мгновение, всё же принял её. Позволил помочь себе привести одежду в порядок, застегнуть ремень, разгладить рубашку на груди, и в этих простых, будничных жестах оказалось столько личного, что от этого становилось почти не по себе. Ворон не знал, что сказать. А маг знал. Он коснулся его лица осторожно, как касаются чего-то драгоценного. Луканис не отстранился, даже когда тот наклонился ближе, когда их дыхание смешалось, когда губы вновь соприкоснулись. Поцелуй был почти целомудренным, сдержанным, с горьким оттенком лёгкой грусти. Он и сам не заметил, как поднял ладонь, как подушечки пальцев скользнули по нежной коже и задержались, впитывая чужое тепло. Маг отстранился. Взгляд у него был серьёзный, сосредоточенный, но уголок губ всё же дрогнул в невесомой улыбке. — Ты не убедил меня, — тихо сказал он. — Ни капли. Луканис выдохнул, не находя, что ответить. Рук почти задумчиво провёл пальцем по его скуле. — Я понимаю, что для тебя такие вещи не решаются за один вечер. Но я не врал: ты мне нравишься. Злость мне нравится. — В глубине сознания демон довольно потянулся, подался вперёд, смакуя эти слова и вплетая в них своё удовлетворение. — Но последнее решение будет за тобой. Я готов подождать. Луканис снова не нашёлся, что ответить, а Рук и не стал требовать ответа. Лишь едва ощутимо коснулся губами его щеки, шагнул назад, развернулся и ушёл к себе, не оглядываясь, оставляя его одного — наедине с мыслями, тишиной и торжествующим демоном. Всё было неправильно: дыхание — сбивчивое, пульс — слишком быстрый. Тело не подчинялось, пальцы всё ещё помнили, как путались в мягких кудрях, как сжимались на плечах, а на коже оставались фантомные отпечатки — от чужих ладоней, губ, горячего шёпота. Луканис не понял, как оказался в столовой: голова была как в тумане. Ноги сами привели его к кухне, руки машинально начали привычное движение — налить воды в джезву, засыпать зёрна в ручную мельницу. Он не собирался пить кофе, ему просто нужно было занять себя хоть чем-то, что отвлечёт от ощущений, от воспоминаний о том, как маг скользнул вниз и опустился перед ним на колени, как дрожали собственные бёдра, как звучал его голос после — с той самой странной, спокойной уверенностью, которая с самого начала и раздражала, и тянула ближе. Я готов подождать. Будто в самом этом ожидании уже таились близость, принятие и угроза. Ворон опёрся руками о край стола, склонился вперёд и закрыл глаза. Это было ошибкой. Он должен был остановить всё раньше, не позволять, не поддаваться, не чувствовать. Он всегда держал себя под контролем, никогда не позволял чувствам брать верх, а теперь сердце всё ещё сбивалось с ритма от одного воспоминания о поцелуе, в котором он сдался. Ты не убедил меня, прозвучало в памяти так ясно, что Луканис невольно вздрогнул. Он заставил себя поднять голову, уловил тот миг, когда пена вздулась над горлышком турки, и снял её с огня. Кофе получился безупречным, как всегда — густым, горьким, крепким, — но в этот раз не принёс привычного покоя: первый же глоток только сильнее разжёг то, что кипело под рёбрами. — Ты снова это сделал, — сказал он спокойно, почти бесцветно. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять: демон уже здесь. Злость стоял у камина, полутенью сливаясь с мраморным волком, и в его позе угадывалось едва заметное напряжение, словно он сам не был уверен, насколько близко ему сейчас позволено подойти. — Что именно? — Снова подтолкнул меня к нему. Во второй раз. Луканис обернулся. Глаза холодные, лицо неподвижное, как камень, и только пальцы, сжимающие фарфор, дрожали едва заметнее, чем следовало бы. — Ты знал, что я не готов. Знал. Но тебе было плевать, потому что ты захотел, а значит, всё должно было случиться прямо сейчас. Злость выдохнул сквозь зубы, не раздражённо, а так, будто услышал нечто разочаровывающе предсказуемое. — Прекрати врать. — Что? — Дело не в том, что ты не готов. Тебя пугает, что ты этого на самом деле хочешь. Луканис сжал челюсти, и ноздри его дрогнули в еле сдерживаемом гневе. — Ты жаждешь его так сильно, — невозмутимо продолжал демон, — что самому становится дурно. Но тебе проще выпрямить спину, спрятаться за своей идеальной выправкой и сказать «не сейчас», чем признать собственные желания. — Это ничего не меняет, — голос Ворона зазвенел сталью. — Ни моё желание, ни тем более твоё. Сейчас есть только скверна, война и время, которое для всех заканчивается, а ты говоришь мне: «Давай заведём отношения»? — И ты правда думаешь, что всё это повод прятаться? — Злость шагнул ближе. — Что чувство, раз уж оно родилось во тьме, становится лишним? Что оно позволено только тем, кто живёт спокойно? Странно, что я, демон, должен объяснять тебе такие простые вещи. — Ты называешь это жизнью? — прорычал Луканис. — Отказаться от контроля. Стать уязвимым. Поставить чувства выше плана. По-твоему, это не глупо? — Это честно, — отрезал демон. — А ты сейчас просто трус. Тишина полоснула по ним обоим ледяным лезвием. Рука Ворона дрогнула слишком поздно, чтобы остановиться. Почти пустая чашка прошла сквозь бесплотный силуэт демона и вдребезги разбилась о статую волка. — Замолчи, — хрипло сказал Луканис. — Хотя бы на миг. Злость не шевельнулся. Спор рассыпался, и между ними осталась только чётко обозначенная граница: шагни через неё — и разобьёшь то, что между ними ещё держится. Они смотрели друг на друга — Ворон и демон, оба загнанные, взвинченные, слишком близкие к истине, которую ни один из них не хотел произносить первым. — Прости. Луканис поднял взгляд — сухой, жёсткий. — Я... — Злость замялся. — Не должен был. Ни тогда, ни сегодня. Я знал, что для тебя это слишком, но остановиться оказалось труднее, чем я думал. — Ты демон, — глухо сказал Ворон. — Да. Но я учусь. И иногда не успеваю понять, когда для тебя что-то значит больше, чем просто прикосновение. Плечи Луканиса едва заметно опустились. — Это, знаешь ли, было не просто прикосновение, — он тяжело выдохнул, с силой потер лицо руками и, будто нехотя, признался: — Я не злюсь. Не совсем. Просто... не знаю, как с этим жить дальше. Злость подошёл ближе, осторожно, почти непривычно для себя, и Луканис увидел в пурпурных глазах сожаление, под которым всё равно продолжало тлеть то же упрямое пламя. — Я понимаю, что тебе нужно время, — сказал он мягко, но твёрдо. — И всё же... пока ты решаешь, позволь мне встречаться с ним. Не вместо тебя. Мне самому. — Ты хочешь свиданий? — Луканис усмехнулся, не зло, а почти недоверчиво. — С ним? В моём теле? — Да. Ответ прозвучал без колебаний, быстро, без попытки смягчить его или оправдать. Луканис медленно выдохнул. — Ты уже получил то, что хотел. Нашёл тот огонь, который искал, попробовал его. Что тебе ещё нужно? — Мне нужно больше. И в этот миг с лица демона будто исчезли все привычные маски — лёгкая усмешка, игривая ехидность, беспечное лукавство. Осталось только живое, почти человеческое желание. — Я хочу видеть, как он улыбается, — проговорил Злость медленно. — Хочу слышать его голос, когда он читает вслух или ругается. Хочу запомнить запах его кожи после боя, знать, что у него на уме. Мне мало редких поцелуев. Мне нужен он целиком, любой — когда смеётся, когда спорит, когда бросается вперёд, даже если шансов нет. Слова обрушились на Луканиса тяжёлой, тёплой волной, и в груди его странно сжалось — не от страха и не от боли, а от узнавания, будто кто-то вслух произнёс то, что он сам слишком долго не решался даже оформить в мысль. — Ты влюблён в него, — сказал он просто. Пауза затянулась, и в этой тишине слышались только потрескивание дров да их общее, неровное дыхание. — Возможно, — наконец отозвался демон. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Мне не хочется отпускать это. Не хочется смотреть со стороны. Я хочу... жить этим. Луканис прикрыл глаза от абсурдности происходящего. Он уже смирился с тем, что одержим, смог принять своих внутренних демонов — буквально, — но то, о чём его просили сейчас, было куда страшнее. Он не мог просто сказать «да». Не мог превратиться в сосуд только потому, что кто-то другой этого хочет. — Ты хочешь жить. В моём теле. Ради него. — Да. — И правда не понимаешь, почему я против? — Понимаю, — ответил демон. — Но мы с тобой одно целое, Луканис. Хочешь — запрети. Или позволь себе хотя бы через меня. Иначе будешь смотреть, как он уходит, только потому, что слишком боишься признать: тебе он тоже нужен. Слова ударили почти как пощёчина, но в них не было ни злобы, ни оскорбления — только правда, которую Луканис и без того уже знал. Если бы он действительно не хотел, он не подпустил бы мага так близко. Он прекрасно понимал, чем всё может закончиться, знал, чувствовал, и всё равно не остановился. Сам позволил этому случиться. Сам принял в этом участие. Ворон медленно выпрямился, провёл рукой по волосам и вдохнул так глубоко, как будто собирался шагнуть не в разговор, а с утёса. — Ладно, — сказал он ровно. Он повернулся к демону, и взгляд его обрёл ту самую стальную уверенность, после которой решения уже не меняются. — Не больше трёх встреч в неделю. Только с моего согласия и никогда — в ущерб делу. Вне этих встреч ты не перехватываешь контроль, не давишь на меня и не лезешь в голову со своими желаниями. Злость слушал молча, не перебивая. — В бою, на заданиях и в любой ситуации, где от нас требуется ясная голова, решаю я. Всегда. Ты не споришь, не мешаешь, не отвлекаешься и не вмешиваешься, даже если дело касается Рука. Особенно если дело касается Рука. В такие моменты ты подчиняешься мне безоговорочно. Полено в камине треснуло особенно громко, щелчком пройдясь по нервам. Луканис сглотнул неожиданно пересохшее горло. — Что касается вашей... близости... — он запнулся, будто само это слово царапнуло изнутри, и на миг прикрыл глаза, то ли подбирая формулировку, то ли подавляя желание просто всё запретить. — На это я тоже... согласен. Но границы определяет он. Только он. Не смей заходить дальше, чем он сам позволит, даже если тебе покажется, будто можно, будто он хочет, будто ты понял его правильно. И если хоть раз ты причинишь ему вред — любой, — ты потеряешь право даже говорить от моего имени. Ты понял меня? Злость кивнул сразу, и в этот раз в его лице не было ни насмешки, ни торжества — только унизительно ясное понимание того, что именно Луканис сейчас пытался удержать под контролем. — Контракт принят. Луканис лишь криво усмехнулся в ответ.