В последний день без страха

Is there so much hate for the ones we love?

Tell me, we both matter, don't we?

You, it's you and me.

It's you and me won't be unhappy.

***

Кен Джун сидел, развалившись на пластиковом стуле в углу кафетерия, как будто сам воздух здесь его раздражал. Свет тускло мерцал под потолком, лампы еле слышно потрескивали. Запах — кислый, застоявшийся, перемешанный с чем-то сладким и металлическим — бил по носу. Он морщился, хмурился, словно перед ним только что пролили кислое молоко. Он заставлял себя думать о чём угодно. О доме. О шуме улиц. О заброшенной игре на телефоне. О чём угодно, но только не об этом адском спектакле, в который они все угодили. Но мысли, как назло, возвращались на круги своя. Он пытался сдерживаться. Но это выглядело жалко. Словно зверь, запертый в клетке, отчаянно пытающийся казаться равнодушным. «Он что, пошёл и убился? Вот идиот», — глухо подумал он, сцепив зубы. «Тупо. До невозможности тупо. Чёртова слабость.» Ю Джун… Всегда был мягкотелым. Без Джису — просто пустое место. Он зависел от неё, прятался за её тенью. А теперь? Хотя... недавно Кен Джун уже просчитывал, как использовать его. Всё шло к тому. Но теперь — поздно. «Но если посмотреть с другой стороны. Я уверен, это мафия. Им ведь всегда мало. Им нужно, чтобы нас становилось меньше. Но я не сломаюсь. Не собираюсь сидеть и смотреть, как всех убивают на глазах» Пальцы медленно сжались в кулак. Суставы побелели. И тут — вспышка образа. Она. Опять. Её лицо — слишком отчётливо перед глазами. Как будто стояла перед ним. Её выражение, её взгляд. Он почти слышал, как она дышит рядом. «Да блядь..» Он злился на неё. Даже больше, чем на мафию. А за что? Особой причины не было. Она просто проникала в голову и оставалась там, цеплялась за мысли, как репей. И он чувствовал себя... таким ничтожным, когда не мог отвести глаз. Когда снова и снова ловил себя на том, что ищет её в толпе. Что хочет сказать — но не может. Хан Ыль была другой. В ней не было той серой, удушливой тяжести, которую раньше Кен Джун видел в зеркале каждое утро. Она не гнулась под весом этого кошмара, и в её спокойствии ему мерещилось что-то... правильное. То, чего он сам был лишен. Он ловил себя на том, что постоянно ищет её. Ему до невыносимости, до боли в груди хотелось, чтобы она смотрела только на него. Ему хотелось касаться её, просто быть рядом и смотреть на неё, точно зная, что в следующую секунду она обязательно глянет в ответ. Кен Джун мечтал, чтобы она кожей чувствовала: он всегда где-то поблизости, он всегда смотрит ей в спину. Это было жадно, до крайности глупо — хотеть, чтобы в этом кровавом аду, среди криков и страха, она видела только его одного. Но именно это эгоистичное желание было его единственным желанием. Только оно помогало ему окончательно не слететь с катушек и не превратиться в того зверя, которым его все считали, и которого он успел уже показать. Пока он был нужен ей — пусть даже она об этом не догадывалась, он был обязан оставаться человеком. — Соберись уже, — прошептал он, и в голосе его вместо обычной злости прозвучала глухая, непривычная тоска. Он даже не заметил, как глубоко ушёл в мысли. Всё вокруг казалось размытым. Где-то рядом зашуршал пластик. Джин Ха, молча, перебирал горсть старых кислинок, найденных в пыльном шкафчике. Он бесцельно раскручивал фантики, засовывал в рот случайные вкусы, морщился от кислоты и хруста. Периодически косился на Кен Джуна. В этом взгляде больше не было прежнего страха перед «главным хулиганом». Джин Ха видел перед собой просто человека, который загнан в угол так же, как и все остальные. И тут — резкая вибрация. Гулкий звук отразился от стола. Кен Джун вздрогнул. Схватил телефон. «Ну что, опять кого-то угробили, да?..» Экран мигнул. Сообщение. Он замер. Конверт. Ведущий?

[Ведущий игры: Пак Се Ын.]

Он резко выпрямился. Лёгкий холодок пробежал по спине. Джин Ха тоже поднял глаза от конфеты, словно почувствовал что-то. Пак Се Ын… Имя звучало в голове как приговор. «Это… шутка? Глюк? Я в бреду?» Нет. Это было настоящее имя. Та самая девочка. Из их класса. Которая в прошлом году шагнула с моста. Которую оплакивали. О которой шептались. Мёртвая. А теперь — она ведущий? Ко Кен Джун тяжело сглотнул. Тихий скрип стула под ним прозвучал почти оглушительно в тишине. В груди — ком. Мысли спутались. За долгое время — он испугался, встревожился. Он резко отодвинул стул, тот заскрипел по кафетерийному полу, будто протестуя. Он встал, как будто внезапно не мог больше находиться в этом месте — среди этих запахов, мыслей, воспоминаний. — Пак Се Ын… Это та, что покончила с собой?.. — негромко спросил Джин Ха, повернув голову в его сторону. Но Кен Джун его уже не слышал. Он стремительно рванул к выходу мимо пустых столов, мимо мусорных урн и облупленных стен. Будто сам воздух здесь начал душить его. Будто стены давили. Он не знал, куда шёл. Просто не мог остаться. Он шагал по пустому коридору, с каждым шагом будто теряя равновесие. Пол под ногами казался зыбким, воздух — слишком плотным. Нужно было… просто умыться. Да. Холодная вода. Глубокий вдох. Очнуться. Просто сбой. Просто совпадение. Это не она. Это не может быть она. Он толкнул дверь уборной, и она с грохотом ударилась о стену. Свет в помещении мигнул — как будто что-то здесь уже чувствовало, что с ним не так. Он наклонился над раковиной. Вода брызнула на руки, лицо, стекала по щекам. Он вцепился в края раковины так, будто только она удерживала его на этом свете. Пак Се Ын... Она же умерла. Она же мертва. Я это знаю. Мы все это знаем. Но в телефоне было её имя. Её. Зачем? Кто решил сыграть с ним в такие игры? Он вскинул голову. В зеркале своё отражение. Бледное, чужое. Глаза, в которых нет ни капли покоя. Челюсть напряжена так, что начала ныть. — Это… глупость, — прошептал он, будто сам себя убеждал. — Кто-то просто... использует её имя. Придурки. Просто розыгрыш. Это не она. Но мысли не слушались. Они катились лавиной — шумной, липкой, тяжёлой. А если это она? А если она правда вернулась? От этой мысли в желудке стало пусто. Как будто всё внутри провалилось. Она не может. Если это правда… Это всё из-за меня? Он медленно осел на пол, тяжело дыша. Колени подогнулись, спина соскользнула по плитке. Холод пробирал до костей, но он даже не заметил. Это ведь началось не с него. Это всё Да Бом. Да Бом выложил это, он первый. Он просто… показал. Просто переслал. Все смеялись. Все. Не только он. Но где-то глубоко внутри — тишина. Глухой, ровный, безжалостный голос, который звучал только в нём. "Ты знал, как ей было. И всё равно продолжал." Он сжал голову руками, как будто хотел вытолкнуть из неё мысли. Как будто мог выдавить вину наружу. Нет, это не моя вина. Это была просто шутка. Но всё тело дрожало. Пот стекал по вискам, по спине. Горло сковало, как будто невидимые руки начали душить. Тяжело. Так тяжело. Он задыхался. Голова гудела. Сердце било в груди как безумное. Всё расплывалось, и он не понимал — сидит ли он на полу или падает в бездну. "Я не хотел, я не знал что все так обернется." Он чувствовал, как отключается. Не телом — разумом. Проваливается в эту чернильную вину, в этот липкий ужас. И не знал — выберется ли оттуда обратно.

***

Девушка сглотнула. Се Ын? В воспоминаниях начали всплывать всё новые и новые образы — ярче, чем вчера. Вчера она кое-что вспомнила... Сказала что-то Со Ми, и в тот же миг всё будто стёрлось — имя вертелось в голове, но суть ускользала. А теперь — только увидев имя, которое столько раз повторяла про себя, — она вспомнила всё. Будто кто-то стёр память, а потом вернул. Глупость. Такого же не может быть. Она покосилась на остальных. Те тоже стояли в оцепенении, словно в ужасе — казалось, они тоже начинали вспоминать. И если раньше чувство вины было непонятным, то теперь оно обретало форму. Пак Се Ын была лучшей подругой Кан Хан Ыль. Не просто подругой. Целой вселенной. Самым дорогим человеком. Её глуповатая, неловкая улыбка, звонкий смех, который мог бы осветить весь мир… Но Хан Ыль даже не заметила, как та начала тонуть — в болоте насмешек, которое расплескала бывшая подруга, Со Ми. Се Ын не говорила ни слова. Только продолжала улыбаться. И всё бы ничего. Но...

Прошлый год.

—Тебе правда нужно переезжать?.. — с ноткой грусти Ыль водила палкой по земле. —Да... Родителям предложили хорошую работу, в городе. Я не могу их оставить. — Се Ын почесала затылок, будто извиняясь. Ыль вздохнула. В её глазах плескался целый океан — безмолвная мольба: «останься». Но она так ничего и не сказала. —Если так надо… Тогда обязательно звони мне, ладно? — Она откинулась на спинку скамейки и взглянула в небо. — Позаботься о тёте, о дяде. Рассказывай про новую школу. Не заставляй меня волноваться. —Ладно, ладно… — Се Ын засмеялась, отмахнулась. —Я же не ребёнок, Ыль. Всё будет хорошо. —Ты всё ещё ребёнок, — воскликнула Ыль. —Просто… пообещай. —Обещаю. — Улыбка Се Ын растопила воздух между ними. Она делилась всем: новой школой, людьми… Но однажды в голосе исчез свет. Что-то в ней погасло. "Наверное, устала… Она справится", — думала тогда Ыль. Позже она корила себя за это.

Вечер. Комната Кан Хан Ыль. 22:43.

Надо скорее заснуть. Завтра турнир. Если просплю — конец, — подумала она и, вымотанная, провалилась в сон. Телефон на тумбочке мигнул светом. Он стоял на беззвучном. Она не услышала звонка. Самого важного звонка. Того, что мог бы изменить всё. На утро — пропущенный вызов от Се Ын. Ыль звонила ей снова и снова. Но телефон был отключён. Никто не отвечал. Шестой вызов — трубку взяли. Рыдающая мать. Голос, дрожащий, как сухой лист. Се Ын спрыгнула с моста. И утонула. Глаза Хан Ыль распахнулись. Слёзы катились по щекам, одна за другой. В тот день она не пришла на соревнования. Шахматы были её смыслом. Главной целью. Но теперь — зачем? Ведь это Се Ын заметила её талант. Она повела её на первое занятие. Она поверила в неё. Дала надежду. Без неё… это всё потеряло смысл. Девушка рухнула на пол, сама того не осознавая. В ушах загудело. Мир будто захлебнулся тишиной. Ноги подкосились, дыхание сбилось. Она ничего не видела — ни лиц, ни стен, ни света. Только темнота и фигура перед ней. Се Ын. Она стояла в нескольких шагах. Словно живая. Словно вернулась. Где‑то на фоне кто‑то звал её по имени — Юн Со, другие — кричали, трясли за плечи. Но голоса были глухими, как сквозь воду. —Эй..ты слышишь меня? Кан Хан Ыль!? А она видела только Се Ын. И чувствовала, как внутри всё разрывается. Глоток воздуха застрял в горле. — Это не твоя вина, Ыль, — сказала Се Ын с той самой глупой, солнечной улыбкой, которой когда‑то освещала весь её мир. — Это моя вина, — зашептала Ыль, срываясь. — Я должна была увидеть, услышать тебя, защитить, но я ничего не сделала. Я не смогла спасти тебя. Она не могла остановиться. Слова рвались наружу, как крик изнутри. — Я отвернулась. Боялась спросить. Боялась знать. Я думала — ты справишься, я хотела верить в это.. — Это не твоя вина, — снова сказала Се Ын, и её голос эхом прокатился внутри черепа. — Тогда чья?! — заорала Ыль. Горло жгло, голос срывался. — Прошу, Се Ын, скажи, что это не ты ведёшь эту игру! Это не ты! Ты не могла… ты не такая! Это не ты! Тишина. Затем — движение. Улыбка Се Ын изменилась. Слишком широкая, неестественная, пугающая. Как маска. Её глаза стали чёрными, без зрачков, как две пустоты. — Все, кто виноват, должны расплатиться. Слова прозвучали не голосом Се Ын. Голос был искажён, глубокий, как будто его произносили сразу сотни глоток. Хан Ыль попятилась назад по полу, дыхание перехватило. — Где Се Ын… Где моя Се Ын?! Что вы с ней сделали?! Что вы.. Но мир уже рушился. Пол треснул, и из трещин тянулся чёрный туман. Комната исчезала. Свет исчезал. Сердце бешено колотилось. Грудь сжималась, будто в неё впивались когти. — Се Ын… — прошептала она пытаясь ухватиться за ее тень. Мрак. Темнота. Бездна. Всё исчезло. Девушка проснулась на койке. Веки были тяжёлыми — как после долгого сна или кошмара. Комната плавала перед глазами, будто реальность ещё не решила, стоит ли пускать её обратно. Где я?.. Медпункт? Запах антисептика. Простыня под пальцами. Мягкий, приглушённый свет настольной лампы. Она медленно приподнялась на локтях, морщась от лёгкой боли в висках. В медпункте было пусто. Ни души. Она снова откинулась на подушку и тяжело выдохнула. Се Ын не может быть ведущей. Значит, за всем стоит кто-то другой… Последнее, что она помнила — кто-то тряс её за плечи. Наверное, Юн Со… А потом — чёрнота. Хан Ыль просто отключилась. Что же произошло дальше?.. Она попыталась дышать ровно, но каждый вдох давался с трудом. Казалось, воздух застревал где-то в груди. Вдруг дверь медпункта скрипнула. Вошла На Хи. Девушка выглядела испуганной. Она тихонько подошла, не заметив, что Хан Ыль уже очнулась, и присела на стул рядом. Только потом её глаза встретились с открытым, осознанным взглядом подруги. — Я так напугалась… — пробормотала она, опуская глаза. — Ты просто вдруг отключилась. — А ещё… то, что Пак Се Ын объявили ведущим — это страшно. — Она неловко почесала затылок и попыталась улыбнуться. — Интересно, к чему всё это? После паузы она тихо добавила: — Тебе уже лучше? Хан Ыль медленно села, опираясь на руки. — Да. Намного лучше, — произнесла она. Но внутри — всё было не так. Мысли рвались наружу, тревога разрасталась. Нет… ей не стало лучше. — Мне нужно встретиться с Ли Юн Со, — сказала Хан Ыль и попыталась подняться с койки, но На Хи быстро встала и загородила ей путь. — Тебе нельзя, Хан Ыль… — тихо сказала она, с тревогой в голосе. — Ты можешь снова потерять сознание. Пожалуйста, отдохни хоть немного. — У меня важный разговор, — упрямо отрезала Хан Ыль. Её тело болезненно ныло — как в те дни, когда она просыпалась, ощущая себя разбитой до костей. Но сейчас времени на слабость не было. Ни минуты. Вдруг На Хи всхлипнула. Хан Ыль насторожённо повернулась к ней. — Я… — На Хи резко прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать надвигающиеся рыдания. — Я не знала, что Се Ын спрыгнет… Я… правда не хотела. Хан Ыль, мне страшно… Слёзы начали стекать по её щекам. Плечи затряслись. Она едва справлялась с дыханием. — Это… это всё Со Ми… Она заставляла меня… я… — О чём ты вообще? — Хан Ыль с силой схватила её за запястья. — Что ты такое говоришь? Её голос дрожал — не от страха, а от потрясения. Всё внутри похолодело. — Хан Ыль, ты уже очнулась? Я хотела поговорить… — послышался голос от двери. В помещение вошла Юн Со — но на полуслове осеклась. Её взгляд застыл на сцене перед глазами: На Хи, рыдающая, с трясущимися плечами, и Хан Ыль, сжавшая её запястья, как будто в попытке удержать от падения — или, наоборот, не дать убежать. В глазах Хан Ыль застыло потрясение. Она медленно обернулась, всё ещё не отпуская На Хи. Хан Ыль обернулась на голос, напряжённо всматриваясь в лицо Юн Со. — Хан Ыль, что тут происходит?.. — осторожно произнесла та, подходя ближе, будто боясь потревожить что-то хрупкое. — Это всё Со Ми… — прошептала На Хи, всхлипывая. — Меня заставила… она угрожала мне… Слёзы текли по щекам, а руки судорожно пытались стереть их, будто это что-то исправит. Хан Ыль, всё ещё ошеломлённая, отпустила её запястья. — На Хи, успокойся, — произнесла она уже тише, почти устало. — Ты… ты имеешь в виду… ведущего? Се Ын? Мысль больно резанула. Когда Пак Се Ын перешла в их школу, а потом погибла, по школе ползли слухи. Шёпотом. Все знали. Ким Со Ми травила её. Открыто, жестоко. Но потом — всё стихло. Как будто все забыли. Со Ми заткнула рты, как умела. У неё это получалось. Но Хан Ыль помнила. Потому что Со Ми сказала ей об этом лично. Даже не стесняясь. Но... На Хи?.. Неужели и она? Хан Ыль медленно села обратно на койку, потерянная. — Объясни нормально, — выдохнула она, глядя куда-то в пустоту. — Что… что происходит?.. — На Хи, пожалуйста, успокойся, — мягко сказала Юн Со и присела рядом с ней. — Мы не злимся. Просто скажи нам… всё. На Хи уткнулась руками в лицо. Всхлипы На Хи окончательно стихли. Комната наполнилась тишиной, в которой слышался только слабый гул лампы и дыхание трёх девушек. — Она говорила мне снимать на камеру всё унижение над Се Ын… — выдавила На Хи, не поднимая головы. — Говорила, что если я не буду делать этого, она сделает то же самое со мной. Я боялась. Очень. Простите... Я… я не хотела… Она сглотнула, собираясь с духом. — Когда я увидела её имя… там, в конверте… я вспомнила всё. И мне стало страшно. Что, если она вернулась… чтобы отомстить? Я не знаю, как рассказать об этом другим. Хан Ыль молча сжала край простыни. Месть? Да, похоже на это. Но… не может быть, что только из-за Со Ми и На Хи они оказались в этом отеле. Игра ведь не пощадила никого. Почему здесь Юн Со? Почему здесь все? Хан Ыль стиснула зубы. Это не только На Хи. И она сама… Она ведь тоже виновата. Она знала что все не так. И оставила Се Ын одну. В голове гулко застучало. Лоб словно сдавило изнутри. — На самом деле… я тоже виновата, — тихо сказала Юн Со, её голос дрогнул. Она смотрела в пол, будто сама не верила, что говорит это вслух. — Мы с ней были подругами. Я видела. Всё видела. И не защитила. Просто… отводила глаза. Она медленно повернулась к остальным. — Каждый из нас виноват. И, кажется… игра хочет, чтобы мы понесли за это наказание. Может, это Се Ын хочет… — Нет, — твёрдо перебила Хан Ыль. В её голосе прозвучала непривычная сила, отчётливая, словно сквозь боль пробился огонь. — Это не Се Ын. Она не такая. Она не мстительная. Я не верю в это. Это… это игра. Кто-то использует её имя. Её смерть. Юн Со нахмурилась, но кивнула: — Да… ты, наверное, права. Просто… слишком страшно думать, что кто-то живой делает это. На Хи подняла взгляд. — Хан Ыль… ты ведь перевелась уже после её смерти? Ты… знала Се Ын? Хан Ыль опустила глаза. —Мы были близки. Раньше жили по соседству. Её голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки. —Я была рядом. Но недостаточно. На Хи медленно кивнула, вдруг поняв многое. А Юн Со только тихо выдохнула. Конечно… Конечно она знала. Се Ын наверняка говорила ей. Не могла не говорить. В её взгляде появилась новая эмоция — сожаление и… сочувствие. Хан Ыль же горько улыбнулась, вспоминая прошлое — и сразу же эта улыбка спала, уступив тяжести в груди. Комната погрузилась в молчание, но теперь оно было другим. Не пустым. В нём была связь. Боль, стыд и понимание, которые разделили на троих.

***

За дверью медпункта стояла не Чжон Вон. Её звали так. Её лицо было её лицом. Но глаза — нет. Глаза не принадлежали этой школе. Этой жизни. Этой реальности. Она была тенью той, кого все забыли. Той, что спрыгнула. Той, что когда-то носила имя Се Ын, а теперь — только его отголосок. Игра выбрала её как оболочку. Игра знала, кого вернуть. Не совсем живую. Не совсем мёртвую. Но достаточно близкую, чтобы это стало больно. Она стояла у двери, слушала — и не чувствовала ничего. Сожаления? Нет. Гнева? Уже нет. Теперь в ней осталась только цель. Она была создана не чтобы плакать. Не чтобы прощать. Она — инструмент. Наказание. Улыбка без тепла, тело без прошлого. И пока девочки за стеной вытирали слёзы и просили прощения у мёртвой — она улыбалась. Не потому что простила. Потому что игра идёт по плану. Она исчезла в коридоре без звука. Как будто растворилась. Как будто её и не было. Потому что на самом деле… её и не было. Никогда.

***

Он сидел, стараясь не отключаться. В тёмном углу школьной уборной прохладно и пахло влажным цементом и моющими средствами. Внутри всё будто сжималось, и каждое дыхание давалось с трудом, как будто кто-то давил ему на грудь, не позволяя свободно вздохнуть. Сердце колотилось где-то в самом горле, в ушах стоял противный ультразвуковой звон, а по краям зрения расплывались мутные пятна. Сквозь приоткрытую дверь доносились голоса, тихие, словно заговор, который нельзя было слушать. Кен Джун напрягся, напряжение стягивало мышцы, и каждое слово резало слух, он болезненно зажмурился. — Эй, видел сообщение о ведущем? — шептал Ен У. — Да, жутко стало. Это же Пак Се Ын, да? — голос Юн Чана дрожал чуть слышно. — Так она всё это устроила? Но как? Она же мертва… — Да ещё бы… А ещё говорят, Кан Хан Ыль недавно потеряла сознание. Интересно, почему? — Но она же перевелась только после гибели Се Ын, разве нет? Кен Джун почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Сердце сжалось, мысли начали кружиться, голова гудела, и ему казалось, будто воздух начинает исчезать из лёгких. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Не мог позволить слабину. Он судорожно вдохнул, заставляя легкие работать. Ему нельзя было здесь раскисать. Только не сейчас. Медленно, цепляясь за раковину, он поднялся на ноги. Мышцы дрожали, колено предательски дернулось, но он заставил себя выпрямиться. Он шагнул к двери и громко окликнул: — Эй, вы. Что там с Хан Ыль? — голос прозвучал на удивление твердо, хоть в груди всё еще клокотало. Ен У и Юн Чан обернулись с удивлёнными лицами, но замялись под его взглядом. — А... ну, мы как раз туда идем, — проговорил Ен У, стараясь не смотреть Кен Джуну в глаза. — Она в медпункте, кажется. Должна была уже очнуться. Юн Чан молча кивнул, избегая встречаться взглядом с Кен Джуном. Кен Джун кивнув, сделал вид, что его это не интересовало: — Понятно. Голос был ровным, без эмоций. Он не задержался. Просто прошёл мимо, свернув в другую сторону, будто бы это был всего лишь мимолётный вопрос. Но пальцы его дрожали в кармане, сжимающие телефон. Ему хотелось сорваться с места, влететь в этот медпункт, растолкать всех и просто убедиться, что она дышит. Он не мог пойти туда. Не сейчас. Не вот так. Она не должна видеть в нём того, кем он на самом деле был. Потому что только так, по его мнению, он мог оставаться тем, за кем она захочет смотреть в ответ.