В последний день без страха

Ко Кен Джун. Его никогда не волновали чужие чувства. Ему было плевать на всех и вся. Таков он — хулиган, которого все замечали. Ему было всё равно, что станет с его жертвами. Что они будут чувствовать. Как они будут жить потом. Один из них — Джин Да Бом. Жалкий неудачник, на котором Кен Джун вымещал злость. Без сожаления. Без раздумий. Просто потому что мог. Потому что тот никогда не отвечал. Был удобной мишенью и просто игрушкой в его глазах. Ему было плевать, кем он выглядит в глазах других. Что они думают? Не волнует. Он наслаждался этим страхом в их взглядах. Той властью, в которой он нуждался. Когда шаг в его сторону заставлял пятиться. Но. Что-то изменилось. Почему теперь он так озабочен тем, как она отреагирует? С какой стати это стало иметь значение? Почему он стал думать — о ней? Когда всё успело так повернуться? И это бесило. Чертовски раздражало. Но это была она. И с этим он уже ничего не мог поделать.

Прошлый год.

Пак Се Ын шла по коридорам, ища Ко Кен Джуна. Это ведь он выложил то видео... да? Нужно просто его вежливо попросить. Может, он всё-таки удалит то видео.. Всё превращалось в настоящий кошмар. Все шепчутся, смеются, тычут в неё пальцем. Стыд, страх, недоумение — как вообще кто-то мог создать такое непристойное видео? И зачем? Она не знала. Но знала одно — больше так нельзя. «Я должна сама с этим разобраться. Я вежливо попрошу. Он поймёт. Он ведь человек...» Она заметила его в пустом классе. Ко Кен Джун. Рядом — Шин Сын Бин, Ким Джин Ха. В углу сидел Джин Да Бом. Он выглядел неловко, было видно, его держали там против воли. Се Ын несколько раз глубоко вдохнула и тихонько вошла. — Эм... Ко Кен Джун здесь? — Оо, кто тут у нас! — вскинул голову Сын Бин, прищурился. — Да это же наша звезда! — Он рассмеялся. За ним захихикал Джин Ха. Да Бом быстро отвёл глаза. Его лицо вытянулось. — Ты кто? — лениво поднялся с места Кен Джун. — А... та, что с видео. Понятно. Голос его был холоден, равнодушен. — Пожалуйста... удали это видео, — чуть громче сказала Се Ын. — Я очень прошу тебя. Он начал приближаться, его шаги отдавались в пустом классе. Глаза сверкнули хищным огнём, он явно был недоволен её появлением. — Послушай, — произнёс он тихо. — Удалю я это видео или нет — ничего не изменится. Все уже видели. Так что разворачивайся и вали куда шла. — Пожалуйста... удали, — повторила она, дрожащим голосом, но стояла твёрдо. — Слышь, она чё, оглохла? — влез Джин Ха, с насмешкой. — Сказали же — проваливай. Кен Джун слегка приподнял брови, будто сам удивился, что её не проняло. — Что ж... — он вдруг повернулся к Да Бому. — Тебе бы сначала перестать своему парню скидывать такие видосики. Он рассмеялся. Громко и грязно, почти безумно. И в том смехе прозвучало удивление. Он, кажется, действительно не знал, кто сделал видео. Но теперь то знал. И это его позабавило. — О чём ты?.. — Се Ын почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Слова застряли во рту, став тяжёлыми. Ошарашенная, она сделала пошатывающийся шаг назад, переводя взгляд с Кён Джуна на Да Бома. — У нашего тихони пубертат в разгаре, гормоны в башку ударили! — взвыл Шин Сын Бин. Он подошёл к Да Бому и с размаху, по-свойски, впечатал ладонь в его плечо. Тот вздрогнул и сжался. Плечи его поникли. — Вы же обещали… не говорить никому… — прошептал он, почти беззвучно. — Прекратите… это не я... Кён Джун, не надо... Кён Джун, скрестив руки на груди и цинично ухмыляясь, слегка наклонил голову набок, с садистским любопытством наблюдая за чужой агонией. — Что, сучёныш, стыдно стало? Заднюю дал? — глумился Сын Бин, его лицо перекосила зловещая ухмылка. — Ну же, Да Бом, не скромничай, расскажи своей подружке, как ты рассылал это дерьмо. Се Ын перевела взгляд на Да Бома. В её расширившихся зрачках плескался первобытный, чистый ужас напополам с непониманием. А он… он просто физически не мог посмотреть в её сторону. Не мог заглянуть ей в глаза. И тогда Кён Джун сокращал дистанцию с каждым шагом. В два размашистых шага он оказался возле Да Бома. — Отвечай, когда к тебе обращаются, — выплюнул он и мертвой хваткой вцепился пальцами в горло парня, швыряя его спиной на подоконник. — К-кха… Отпусти… м-меня… — прохрипел тот, захрипев, хватаясь за его руки. Се Ын застыла, как вкопанная. Несколько секунд. А потом, будто кто-то сорвал стоп-кран в её голове, она развернулась и вылетела из класса. На глаза наворачивались слёзы. Горло сжалось. Её сознание лихорадочно выстраивало воспоминания последних недель, которые теперь казались изощрённым издевательством. Да Бом ведь так часто крутился рядом. Он подбегал, услужливо собирая учебники и тетради, когда она роняла их в суматохе перемен. Он покупал баночки с виноградным соком в автомате у лестницы — всегда брал две, будто бы случайно, но неизменно оставлял вторую на её парте, робко улыбаясь одними уголками губ. Он казался ей островком безопасности, он не мог... Да Бом совершенно не похож на Кён Джуна и его дружков. «Он другой. Он чувствует мою боль», — свято верила Се Ын. Она помнила, как улыбалась ему в ответ. А теперь? — Джин Да Бом… — прошептала она, убегая по пустому коридору, не разбирая дороги. — Он… это был он?.. Она затормозила у глухой бетонной стены возле пожарного выхода, обессиленно прижалась к ней спиной и закрыла лицо ладонями. В висках пульсировала тяжёлая, раскалённая кровь, сердце колотилось в рёбра, точно пойманная птица. Слёзы стекали по щекам, не спрашивая разрешения. "Зачем? Почему? Ради чего?.. Он ведь смотрел на меня по-другому. Он же был… хорошим. Он помогал мне.." Но в её голове снова и снова всплывали их лица. Смех. Крики. Ухмылки. И он сидящий в углу, не поднимающий глаз. Он не остановил. Не извинился. Не защитил. «Ты был как все. Нет… хуже.» Плечи Се Ын затряслись в беззвучном, надрывном рыдании. Кожа под глазами горела от соли и слёз. На неслушающихся, ватных ногах она толкнула дверь пустующего женского туалета, скользнула внутрь, заперев замок, и сползла по кафельной плитке, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони. Шаги. Смех. Голоса. Они здесь. Се Ын сжалась в углу между кабинкой и стеной, как можно тише. Слёзы текли, горячие и обжигающие, а она крепко прижимала ладони к губам, чтобы не выдать себя ни одним звуком. «Пожалуйста… пожалуйста… только бы не нашли…» — Э-эй, Се Ыыын~ — растянула имя Со Ми, словно издеваясь. — Долго будешь ныть, как мышь? Хватит уже. Выходи. Стук кулака по двери. Смех. Ещё один. — Она в той кабинке, точно! — захихикала Ми На. — Я слышала, как дверь хлопнула. — На Хи, камеру включай. Нам надо это запечатлеть, — Со Ми фальшиво пропела последние слова, будто актриса на сцене. «Почему… почему я просто не исчезну?» Девушка прижалась лбом к холодной плитке. Дрожь пробирала тело, будто она стояла на ветру без защиты. Её дыхание сбивалось от страха. Пальцы онемели от того, как сильно она сжимала рот. «Если они войдут… если увидят меня в таком виде…» Боль от унижения была даже не в словах, а в ощущении полной беспомощности. «За что? Что я сделала? Почему я?» Стук. Дёргание ручки. — Ой, заперто. Ну ничего, — хмыкнула Со Ми. — Сейчас мы узнаем, как сильно хочет Се Ын стать звездой снова, только звездой всего интернета, а не школы. Смех. И в этот момент Се Ын захотелось кричать. Но она не могла. Она уже задыхалась; от страха, от боли, от одиночества.

***

Пустой класс дрожал от звука. Глухой удар. Парта сдвинулась с места. Кен Джун стиснул зубы, в его глазах пылала отчётливая ярость. — Сука, как же ты меня заебал. Да Бом повалился на пол, растерянный, как заяц в капкане. Пытался подняться, но руки дрожали, ноги предательски не слушались. — П-прос… прошу… не надо… — Он всхлипнул, захлебывался слезами, размазывая кровь по лицу. — Не трогайте меня, умоляю! Он попытался сорваться на крик, позвать на помощь, но чьи-то жесткие, равнодушные пальцы намертво запечатали ему рот. Джин Ха и Сын Бин навалились сверху, прижимая его лопатки к полу. — Ублюдок, — прошипел Кён Джун, медленно надвигаясь на него сверху. — Ты решил сделать меня крайним? Решил моими руками свои грязные фантазии крутить? Хрясь! Тяжелый ботинок впечатался парню в ребра. Ещё удар — в область печени. Да Бом беззвучно задохнулся, его тело дугой выгнулось от невыносимой судороги. — Черт! Как же ты меня бесишь! — Он ударил ещё. И ещё. Не видел уже, как его друзья переглянулись, не зная, стоит ли останавливать. Ко не замечал, как у него дрожат пальцы, как бешено стучит сердце. Его злил не только Да Бом. Его злило, что он потерял контроль. Что этот трусливый мальчишка вывел его из себя. Что... он сам стал частью этой грязи. Но остановиться значило бы признать это. Да Бом дрожал на полу. Он почти захлёбывался в собственных слезах и страхе. Сын Бин и Джин Ха давили его к земле, словно вымещали всё, что не понимали. Кен Джун стоял над ним. Тяжело дышал. В его глазах не злость....Нет.. Уже нет. Что-то совсем другое. Внутри него с сухим треском ломался какой-то важный внутренний стержень. Это была не жалость к избитому Да Бому — нет, жалости он не знал. Это было осознание того, что черта пройдена, и он по уши измазался в чужом чудовищном дерьме. Он всегда мнил себя сильным, вершителем судеб этой школы. Но сейчас ощущал себя грязным, опущенным на самое дно. — Ты… — прошипел он, даже не дотрагиваясь до лежащего. — Ты реально это сделал? Да Бом не отвечал. Его тело всё ещё подрагивало, но он не смотрел на него. — Сука… гниль подзаборная… — выругался Кён Джун, окончательно отходя к выходу. Напоследок он со всей силы пнул подвернувшийся стул в стену, пытаясь избавиться от подступающей к горлу тошноты и бессилия. — Я, может, и конченый подонок, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Я могу избить, могу забрать деньги. Но я не крыса. Ясно тебе? Он с отвращением посмотрел на него, как будто Да Бом был чем-то липким, чужим, нечеловеческим. — Ублюдок, — прошипел Кен Джун. — Ты меня испачкал. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что та задрожала. А на полу остался лежать Да Бом. Он лежал на боку, уткнувшись щекой в холодный линолеум, словно это изломанное, ноющее тело больше не принадлежало ему. Грудь судорожно, толчками вздымалась, принимая кислород, а ободранное изнутри горло невыносимо саднило от сдавленного, так и не вырвавшегося наружу крика. — Ну и позорище. Фраза Шин Сын Бина больно вонзилась в уши. Не потому что была неожиданной, а потому что звучала так буднично. Так обыденно. А как же... — Пошли уже, — Сказал Джин Ха, направляясь в сторону выхода. — Кен Джун уже уходит. Да Бом лежал неподвижно, улавливая лопатками вибрацию их удаляющихся шагов. Они уходили, перекидываясь короткими смешками, обсуждая какую-то глупость. Для них это не было событием. Просто ещё одна весёлая перемена, ещё один забавный эпизод из жизни их карманного шута. Ничего важного. Ничего нового. Просто Да Бом. Существо, рождённое для того, чтобы о него вытирали ноги. Всегда, изо дня в день. Он заставил себя шевельнуться далеко не сразу. Секунды капали, как кровь из его разбитой губы. Наконец, хрипя, он приподнялся на локте. Кости заныли, суставы отозвались тупой болью, а пальцы затряслись так сильно, что линолеум под ними показался скользким, как лёд. «Позорище». Слово засело в мыслях. Он повторял его про себя снова и снова. Беззвучно, шевеля лишь онемевшим языком. С каждым разом оно теряло смысл, превращаясь в пустой набор звуков, но концентрация боли в нём только росла, выжигая остатки кислорода в лёгких. «Я ведь не хотел… Я правда не хотел, чтобы всё так обернулось. Я просто… Я пытался. Я изо всех сил пытался выжить среди них… Стать кем-то». Он резко закрыл глаза, стистнув зубы.

«Просто ничего не чувствуй».

Но мысленный поток было не остановить. Они лезли в голову со всех сторон, эти мысли, жалили и выжигали изнутри последние крупицы самоуважения. «Я не хуже их. Я ничем не хуже. Я просто совершил ошибку. Я ведь не такой, как эти животные… Нет… скажите мне, что я не такой…» Он сел, привалившись спиной к холодной стене. Руки ходили ходуном. В пустом классе он вдруг отчетливо осознал: он абсолютно, непоправимо один. У него никогда не было друзей, не было никого, кто протянул бы руку. И Се Ын теперь тоже никогда не посмотрит на него как прежде. Физическая боль отступила, уступив место колоссальной, черной ненависти. Сначала эта ярость была направлена на них. На Кён Джуна, этого самоуверенного садиста, который издевается над слабыми ради самоутверждения. На Сын Бина и Джин Ха — трусливых шавок, готовых поддакивать любому чужому безумию. Гнилые, ничтожные уроды. «Вы думаете, что вы хозяева жизни? Что вы сильнее всех? — Да Бом сжал кулаки с такой силой, что коротко остриженные ногти пробили кожу ладоней, и в складках пальцев закипела свежая кровь. — Нет... Вы сильные только потому, что я сам позволял вам вытирать об себя ноги. Я сам, добровольно, отдал вам это право.» Но затем его накрыла вторая волна ненависти, самая страшная. Ненависть к самому себе. «Это ты виноват. Ты знал, какие они твари, и всё равно лез к ним, пытался стать "своим". Ты знал, что ломаешь жизнь Се Ын, когда создавал это гребаное видео. Ты знал, что она этого не заслужила, но всё равно нажал кнопку "отправить"». Он стиснул челюсти до боли. Трус. Подонок. Жалкий слабак, который решил приподнять свою самооценку, растоптав того, кто был чище и лучше его. «Ты — ничтожество», — четко и ясно произнес его собственный внутренний голос. Он чувствовал себя не просто слабаком. Он чувствовал себя мертвым изнутри. И всё же, где-то там, в груди, на самом дне, в сгущающейся тьме — вдруг вспыхнуло нечто иное. Обжигающая ярость. — Когда-нибудь, — подумал он. — Когда-нибудь всё изменится. Я изменюсь. Я заставлю их пожалеть, всех до единого..

***

Класс тонул в теплой, вязкой тишине. Лето уже чувствовалось в открытом окне — в шелесте листвы, в тяжёлом солнце, которое падало на парты. Но было ощущение, что в комнате не хватает воздуха. Классный руководитель вошёл как-то неровно, нерешительно, замерев на пороге и нервно поправляя очки на переносице, словно в одночасье позабыл, зачем вообще сюда шёл. Его лицо было бледным, покрытым мелкой испариной. Сразу за его спиной, заполняя собой весь дверной проём, выросла фигура замдиректора по воспитательной работе. Лицо женщины было мрачным, а губы сжаты в тонкую, зловещую линию. — Сегодня… утром… — начал он. Голос дрожал, но учитель всё равно продолжал. — Пак Се Ын, одна из ваших одноклассниц… произошёл несчастный случай. Она утонула. Слово упало в класс, как камень в воду. Кто-то зажал рот ладонью. Кто-то открыл глаза шире обычного. Но никто не закричал. Никто не встал. Все просто… сидели. Она же… просто не пришла сегодня? Наверное, заболела. Просто заболела… Юн Со смотрела в одну точку. Губы чуть дрожали. Она всё ещё видела в памяти — как Се Ын стояла у раздевалки с бутылкой воды, как засмеялась, когда та случайно пролила сок. «Ты такая неуклюжая», — говорила Се Ын с мягкой улыбкой. Они были близки. Долго. Ближе, чем с кем-либо. И всё же… Когда Се Ын стала тише, она решила: ну, просто загружена, всё нормально. Когда та стала пропускать обеды — подумала: наверное, на диете. Когда перестала писать — не хотела навязываться. А теперь… всё, что Юн Со слышала — это собственное сердце, колотящееся от ужаса. Я же была её подругой. Почему не поняла что то не так? Джун Хи зажмурился, будто от сильного солнца. Он видел. Она стоял тогда у края пирса, Се Ын медленно шагнула в воду. И он не прыгнул за ней. Он не смог. Потому что когда-то уже видел, как утонул его друг на тренировке. С тех пор он не может войти в воду. «Я знал, что она… Я должен был спасти…» Хотел было окликнуть… но ноги не пошли. Он больше не подходил к воде. Не касался бассейна. Бросил плавание. И теперь… снова. Он стоял на берегу и ничего не сделал. Словно опять был тем беспомощным подростком, который слишком поздно закричал. Он знал, как это чувствуется. Знал, что видит человека в последний раз. И всё же — ничего не сделал. Почему? Со Ми молчала. Но внутри всё стучало. От злости? От страха? Или от того, что внутри появилась трещина. Она вспомнила, как Се Ын дрожала в кабинке туалета. Как пыталась спрятаться. И как она сама смеялась. «Эй, дура, выходи.» Тогда казалось шутка. Теперь — приговор. На Хи стиснула пальцы. У неё дрожали руки. Телефон в сумке будто жёг кожу. Там было то видео. Она не снимала. Но не удалила. Просто передала. Как вещь. Почему? Почему тогда показалось — что это просто игра? В заднем ряду Сын Бин медленно опустил взгляд. Плечи сгорбились. Казалось бы, он всё ещё держался ровно, без суеты. Но пальцы дрожали. Джин Ха сидел рядом, прижав руки к коленям. Он сглотнул. Ему хотелось выйти. Закричать. Но горло не слушалось. Он вспоминал, как Се Ын смотрела в пол, когда они проходили мимо. Как однажды он засмеялся — «Подумаешь, мышка, чего она прячется-то?» А она просто молчала. Ми На уткнулась взглядом в листок на парте. Не читала. Просто смотрела. Губы плотно сжаты, лицо неподвижно. Она вспомнила, как смеялась. Слишком громко. Громче, чем нужно. «Выходи, мы повеселимся!» — кричала она в кладовке. — «На Хи, снимай!» А Се Ын не выходила. Пряталась, дышала в ладони, как маленький зверёк, зажатый в капкане. «Я не думала, что это… больно. Что это может вот так закончиться.» Но ведь думала. Просто отвернулась. Как и все. Ми На почувствовала, как глаза щиплет. Не слёзы. Стыд. Страх. Поздняя жалость. Она знала: даже если никто не узнает, что она делала — она-то знает. Да Бом сидел с опущенной головой. Он чувствовал, как всё уходит под ноги — земля, воздух, звук. Это ведь я… Он начал это. Он создал видео. Он думал, что всё… под контролем. Что может всё исправить. Что всё закончится, если просто… промолчать. А теперь не было ни конца, ни начала. Только ужасное после. Он вспомнил, как она смеялась. Как один раз оставила ему шоколад на парте. Как он думал — вот, она смотрит на него. И теперь — смотрит. Навсегда. Из воды. Из памяти. Из тишины. Кен Джун сжал кулаки. Он хотел встать. Закричать. Ударить кого-то. Но что толку? Он знал — тоже виноват. Пусть не делал видео. Не травил. Но прошёл мимо. Увидел. Услышал. И ничего. Ему было все равно. «Я не такой, как они.» Но какой ты теперь, Кен Джун? И каждый в этом классе — знал. Что теперь будет молчание. Что будет траур. Что родители Се Ын заплачут на собрании. Что поставят рамку с её фото. Что администрация скажет: «У неё были проблемы.» Но они знали, что проблемы были здесь. В каждом взгляде. В каждом смехе. В каждом молчании. Но все они знали истину. Проблемы были здесь. В этом кабинете. В каждом скользящем взгляде, в каждом одобрительном смешке, в каждом равнодушном молчании. Се Ын не просто утонула. Её методично, изо дня в день, утапливали в этой грязи. Всем классом. Дружно налегая на плечи. И никто больше не сможет этого забыть, как бы ни старался. Они все смеялись. Или просто отворачивались. Но ни один из них не осмеливался поднять голову и посмотреть в глаза соседу. Потому что в чужих зрачках они боялись увидеть отражение собственного уродства. Виноваты были все. Каждый в своей мере. И от этой коллективной вины теперь было не скрыться, не уехать, не отмыться. Теперь учитель говорил что-то о психологе. О возможности обратиться. Он говорил что-то стандартное о школьном психологе, о часах экстренной психологической помощи, о «поддержке для тех, кто тяжело переживает утрату». Но эти слова долетали до учеников как белый шум, как шорох осенней листвы. Потому что в черепной коробке каждого присутствующего набатом стучало лишь одно: «Ты знал. Ты видел. Ты молчал».

***

Прошло несколько месяцев.

Зима уступила место весне. И вот снова раздался этот звонок на урок. Тот же дребезжащий звук, возвращающий всех в один и тот же класс. О Пак Се Ын почти никто больше не говорил. В первые дни у школьных ворот еще появлялись цветы, горели свечи, а в соцсетях мелькали чёрно-белые фотографии. Кто-то даже писал стандартные фразы: «она была такой доброй», «покойся с миром, подруга», хотя именно эти люди за её спиной всегда смеялись громче всех. Кен Джун смотрел на эти посты с глубоким отвращением. ​А потом жизнь просто пошла дальше. Класс удивительно быстро приспособился к тому что произошло. Со Ми со своими подружками вела себя так, будто ничего не произошло. Сын Бин снова шутил на переменах, а Джин Ха привычно хохотал рядом с ним. Да Бом стал еще молчаливее, но никто не спрашивал — почему. Юн Со окончательно закрылась от всех, а Джун Хи просто перестал посещать секцию плавания от слова совсем. О ней не вспоминали. Не потому что стёрлось из памяти, а потому что липкий, животный коллективный страх заставлял их тщательно играть в амнезию, делая вид, что этой чёрной полосы в истории школы никогда не было. Новый учебный год начался буднично, пока в класс не перевелась Кан Хан Ыль. Она вошла на первом уроке. Вежливо поклонилась. — Меня зовут Кан Хан Ыль. Приятно познакомиться. ​На первый взгляд — самая заурядная новенькая, каких сотни. Простая форма, аккуратно убранные волосы. Но в её голосе, в отличие от большинства новичков, не было ни малейшего намёка на робость, волнение или заискивающее желание понравиться коллективу. Большинство одноклассников сразу потеряли к ней интерес, но у Кен Джуна, сидевшего на задней парте, при взгляде на неё дёрнулся глаз. Ему показалось, что он где-то видел её раньше, и это мимолетное узнавание отозвалось внутри неприятным уколом. Учитель лениво указал рукой в сторону рядов: — Можешь сесть за ту парту… вон, у окна. Это была парта, на которой когда-то сидела Пак Се Ын. У многих учеников перед глазами с пугающей отчётливостью промелькнули картины из прошлого, которые они так усердно хоронили: вот Се Ын часами сидит на этом самом стуле, подперев подбородок рукой, и бездумно смотрит на верхушки деревьев за стеклом; вот она испуганно вжимает голову в плечи, когда Со Ми за соседним столом начинает громко, демонстративно шептаться; вот она медленно, по одному листочку собирает сумку после звонка, словно до последнего оттягивая момент, когда придётся выйти в полный врагов коридор. Кан прошла мимо парт, не оглядываясь по сторонам. Она спокойно села на своё новое место и открыла тетрадь.

Перемена.

Длинные коридоры третьего этажа к концу большой перемены почти опустели, школьники стягивались в кабинеты. Кён Джун шёл не торопясь, глубоко засадив руки в карманы форменных брюк. Мысли в голове ворочались тяжёлые, серые. Он намеревался подняться на заброшенную пожарную лестницу, ведущую на крышу, чтобы в одиночестве выкурить сигарету и попытаться избавиться от навязчивого образа новенькой. Но возле женской уборной его заставил остановиться резкий, раздражённый голос Со Ми. — Эй, ты, Хан Ыль. Зачем перевелась? Что ты тут забыла? — в её тоне сквозило привычное желание подчинить себе новенькую, смешанное с тщательно скрываемым страхом. Кен Джун приостановился, облокотившись о стену. Дверь была приоткрыта, и ему было отлично слышно каждое слово. — Тебе-то какое дело? — спокойно ответила Хан Ыль. В её голосе не было ни страха, ни суеты. Полное, абсолютное равнодушие. Было слышно, как журчит вода в раковине — новенькая разговаривала с вице-президентом так, будто той вообще не существовало. — Это из-за той дуры?.. — голос Со Ми внезапно задрожал, срываясь на панику. — Из-за Се Ын? Из-за неё припёрлась? Повисла тяжёлая пауза. — Не называй её так, — отрезала Хан Ыль. Ким на мгновение растерялась, а затем заговорила быстрее и громче, оправдываясь перед самой собой: — Если ты хочешь обвинить меня, это не я! Она сама прыгнула! Я же не толкала её! — Слушай... может, ты просто заткнёшься уже? — ледяным тоном перебила её Хан Ыль. Судя по звуку, она спокойно оторвала бумажное полотенце от диспенсера и принялась методично вытирать пальцы. — Что ты сейчас сказала?.. — Раздражаешь, — коротко бросила та и пошла к выходу. Дверь уборной распахнулась, и Кан Хан Ыль столкнулась лицом к лицу с Кен Джуном. Он стоял у стены, так и не достав сигарету из кармана, и внимательно наблюдал за ней. Кан даже не задержала на нём взгляд. Она прошла мимо, словно не замечая его присутствия, игнорируя сам факт того что он подслушивал. Он медленно повернул голову, провожая её глазами. Его бровь чуть дёрнулась, а губы скривились в циничной ухмылке. «А у девки есть зубы, — подумал он, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Интересно». — Интересная… — едва слышно выдохнул он себе под нос. Никого с таким ледяным и уверенным взглядом в этом проклятом классе еще не было. И хулиган понял, что этот учебный год явно не будет скучным.

Сейчашнее время. Их нахождение в кошмаре все ещё продолжалось.

Кен Джун зевнул, потянулся так, что с хрустом отозвались плечевые суставы, и, ни на кого не глядя, толкнул тяжелую заднюю дверь. Ему нужно было выйти. Воздуха внутри катастрофически не хватало. Сигарета привычно перекатывалась между пальцами, пальцы сами знали этот маршрут. Но стоило ему вдохнуть сухой, забитый пылью воздух двора, как в черепную коробку, словно ржавый гвоздь, вбилась одна и та же липкая мысль. «Сука… А если она узнает?» Эта мысль душила. Она въедалась в виски, стекала по затылку, заставляя футболку неприятно липнуть к лопаткам. Парень злобно тряхнул костяшками пальцев. «Да с чего бы? Кто ей скажет? Все эти трусливые твари давно завалили рты. Забыли. Сделали вид, что ничего не было, лишь бы спасти свои шкуры. Никто не пикнет». Он прищурился от бьющего по глазам солнца. Яркий свет казался издевкой: он заливал асфальт, словно тщетно пытаясь выжечь, отмыть скопившиеся здесь грехи. Чуть в стороне лежали тела. Свои, чужие — в этой бойне грань давно стерлась. Но взгляд Кен Джуна зацепился за мертвую фигуру Ю Джуна за чертой. Хулигана передёрнуло, по лицу пробежала судорога, словно ему в глаза плеснули кислотой. В этих остекленевших, подёрнутых мутной плёнкой и уставившихся в пустое небо зрачках парня он на долю секунды, как в зеркале, увидел собственное недалёкое отражение. По спине пониже шеи прошёл противный, ледяной озноб. И это был даже не страх смерти — это было глубокое, физиологическое, выворачивающее желудок наизнанку омерзение к самому факту такого возможного финала. Лежать вот так, брошенным на солнцепеке, подставив лицо мухам... Нет, оказаться на месте Ю Джуна он точно не собирался. Кен Джун резко повернул за угол. Задний двор отеля встретил его относительной прохладой. Укромный угол, идеальное место, чтобы затаиться и переждать очередной приступ чужого безумия. Но он был здесь не один. Она уже стояла там, привалившись спиной к серой бетонной стене. Тонкая, хрупкая фигура в свободной рубашке, ткань которой мягкими складками очерчивала плечи и бока. Рукава были небрежно закатаны, обнажая тонкие, сухие запястья. Никакой косметики, никаких побрякушек, ни одного лишнего движения — Кан Хан Ыль казалась естественным продолжением этого серого бетона. «Всё-таки оклемалась…» — Кен Джун тихо выдохнул через нос. Тупая, сверлящая тревога, засевшая у него в солнечном сплетении с того самого момента, как он узнал, что она грохнулась в обморок, наконец отступила на полшага. Густые черные волосы Кан были распущены. Порывы ветра то и дело бросали пряди ей на лицо, закрывая обзор, но она даже не пыталась их убрать. Ей было абсолютно плевать, видит ли кто-то её глаза. А её глаза… Он всё же поймал её прямой взгляд, он непроизвольно застыл. Спокойные. В них не было звенящей пустоты равнодушия, но не было и боли. Будто она просто смертельно устала страдать. Или ей надоело тратить силы на эту усталость. Внутри неё явно всё выгорело дотла, оставив лишь пепел, который, странное дело, всё еще сохранял едва заметное тепло. Оно больше не грело, но заставляло её сердце биться дальше. Она моргала медленно, через силу, каждое движение век давалось ей с огромным трудом. И смотрела куда-то вдаль, за условную черту, которую провела между ними эта проклятая игра. Туда, где страх заканчивался и начиналась неизбежная расплата. И выхода из этого тупика не было: ни для класса, ни для неё самой. Кён Джун поймал себя на унизительной мысли, что просто откровенно пялится на неё. За всё время в этом аду он впервые не чувствовал привычного раздражения, удушающей скуки или дикого желания затянуться никотином. Он просто смотрел. Недопустимо, неприлично долго. Глаза его скользили по её лицу: ровная линия носа, четкие, острые скулы, бледная кожа, которая в полумраке тени казалась ему прозрачной. Она держала спину ровно — без судорожного напряжения, но и без расслабленности человека, который сдался. Её дыхание было настолько размеренным, словно она уже давно приняла свою смерть и та её больше не пугала. Он машинально выудил из пачки сигарету, но зажигалку доставать не спешил. Так и замер, уставившись на неё. «Всё-таки… красивая», — неосознанно промелькнуло в голове. И ему вдруг стало чертовски неловко. Возникло паршивое ощущение, будто он подглядывает за чем-то глубоко личным, тайным. Как будто его самого сейчас бесцеремонно раздевают до костей, обнажая всю ту грязь и слабость, которую он так тщательно прятал перед ней. Он отвел взгляд в сторону, но с места не сдвинулся. Зажигалка осталась в кармане серых брюк, согнутая сигарета в пальцах. Кён Джун хмурился, не понимая, зачем она вообще тащит на себе этот крест. Она ведь не была частью их гнилого прошлого. Она пришла позже. Она ничего и никому здесь не должна. Так какого черта на её лице застыло такое выражение, будто вся вина за эту трагедию лежит исключительно на её плечах? Ему хотелось спросить, грубо нарушить это молчание, но язык словно прирос к нёбу. Кён Джун не мог понять, чего он боится сильнее: её ответа или того, что она продолжит игнорировать сам факт его присутствия. Хан Ыль на секунду повернула голову, плавно переведя на него свои тёмные зрачки. Он стоял чуть поодаль, пряча одну руку в кармане, а пальцами второй нервно крутил несчастную сигарету. Тонкую, как его собственное терпение. Лицо парня было напряжено: внутри него привычно боролись злость, глухая вина и еще какое-то третье, совершенно незнакомое и пугающее чувство, которому он не мог дать названия. Она скользнула по нему глазами и снова отвернулась к горизонту, к той линии, за которой не осталось места школьным потасовкам и обычным дням. Кён Джун переступил с ноги на ногу, делая вид, что всё-таки собирается закурить или уйти. И в этот момент она заговорила: — Ты пришёл. Просто факт. Без тени упрека, без бабских ожиданий. Словно она заранее знала, что он окажется здесь, или в глубине души надеялась на это. У него резко перехватило дыхание, пальцы судорожно сжались, сминая табак. «Ты пришёл», — эхом отозвалось в мыслях. Ему внезапно стало холодно, несмотря на то что солнце нещадно палило, а футболка липла к телу. Он едва заметно, неосознанно кивнул в ответ. Не ради согласия — просто чтобы дать понять, что услышал её. Слов в голове было слишком много, они давили изнутри, и выбрать из них хотя бы одно приличное было непосильной задачей. Молчание снова накрыло их с головой. Им действительно нечего было сказать. Там, за стенами отеля, кипела уродливая, но все ещё продолжающаяся жизнь: паника, взаимные обвинения, животный страх, всё это спрессовалось в один сплошной визжащий ком. А здесь были только они двое, ветер и холодный бетон. Два чужих человека, которых этот кошмар связал прочнее, чем следовало. Рядом друг с другом они всегда ощущали себя иначе. Это чувство одновременно успокаивало, жутко злило Джуна и окончательно сбивало его с толку. Но оно дарило то самое умиротворение, которого ни один из них — после всего содеянного и пережитого — явно не заслуживал. Ыль больше не смотрела на него. Наконец, чиркнув зажигалкой, он неглубоко затянулся и выпустил струю дыма в сторону, подальше от неё. — Здесь тише, — хрипло проговорил он. Плечи девчонки едва заметно дрогнули — то ли от резкого порыва ветра, то ли от звука его голоса. — Каково это — курить? — вдруг спросила она, по-прежнему глядя вперед. — Это правда расслабляет? Кён Джун моргнул, слегка ссутулился и перевел взгляд на огонек сигареты. Серый пепел на кончике мелко подрагивал. «Да нихрена подобного, — подумал он. — Просто дурная привычка. Способ занять руки, когда не знаешь, куда деться». — А что? Хочешь попробовать? — бросил он, цинично усмехнувшись краем губ, хотя прекрасно понимал, что ни за что не протянет ей сигарету. Не потому, что жалко, а потому что эта дрянь затягивает слишком быстро. — Нет. Ненавижу запах сигарет, — честно ответила Хан Ыль и наконец повернула к нему лицо. — Но я пробовала. Не зашло. Кён Джун удивленно приподнял бровь. Образ этой правильной, собранной новенькой с сигаретой в зубах никак не вязался в его голове. Это было странно. Но в этом крылось что-то чертовски интригующее. — Не такая уж ты, оказывается, и правильная, — процедил он сквозь зубы, внимательно следя за её реакцией. — Серьёзно? — негромко переспросила она, и на её бледных губах впервые за день появилась слабая, едва уловимая полуулыбка. Она не удивилась его словам. Она прекрасно знала, какой её видят окружающие. И, кажется, ей самой до смерти надоело играть роль «правильной» в мире, где её настоящую никто никогда не пытался разглядеть.

***

В то же время Ен У с Юн Чаном направлялись в медпункт.

Как и ответили Ко Кен Джуну — скорее, чтобы увидеть Хан Ыль. Не то чтобы они переживали… просто было чертовски любопытно. Да и кто мог не заметить, как Кен Джун всячески беспокоится о ней? Бесится из-за неё? И вообще... То, как он тогда спросил, а потом ловко отвёл все подозрения насчёт своей заинтересованности — это было почти мастерство. На пути у них появился Джин Ха. Наверное… отличная возможность узнать, что там между теми двумя? Джин Ха, как-никак, близок с Ко Кен Джуном — должен знать. Даже в такой обстановке хотелось о чём-то прошептаться. Обычные старшеклассники, ублюдская человеческая натура не меняется даже в адских условиях. Джин Ха, впрочем, судя по его хмурому виду, был совершенно не в настроении лезть в разговоры. Он шёл, втянув голову в плечи, намереваясь просто проскочить мимо парочки. Но стоило ему заметить их траекторию, как парень внутренне напрягся, его взгляд стал диким. В голове забилась паническая мысль: «А вдруг они вдвоём — мафия? Идеальный момент, чтобы пришить меня прямо здесь, в пустом коридоре...» Лучше не шляться по отелю в одиночку. Джин Ха инстинктивно ускорил шаг, просчитывая расстояние: если они дёрнутся — он закричит во всю глотку, чтобы сбежались остальные. Да. Точно. Так и сделает. — Джин Ха, привет, — выдавил Ен У, неловко улыбаясь и пытаясь остановить его. Будто бы еще вчера не обвинял того в убийстве собственного друга. Ну и мерзость. — Куда направляешься? — спросил Юн Чан. — Э… ну, в кафетерий я иду. Воды взять. А что? — настороженно и грубо отозвался Джин Ха, останавливаясь в метре от них и готовый в любой момент рвануть назад. — Вам-то вообще какое дело? — А, вот оно как... Да так, ничего, просто поинтересовались, — Ён У снова нервно коснулся дужки очков. Он уже готов был смалодушничать, сменить тему и попробовать втереться в доверие к Джин Ха, а может, и правда пойти вместе с ним перекусить заодно, чтобы не оставаться на виду… Но Юн Чан незаметно, но больно дёрнул его за локоть сзади — мол, хорош тянуть резину, спрашивай то, зачем пришли. Ен У бросил взгляд на Юн Чана, потом вспомнил, зачем вообще всё это. — Слушай, а какие у них отношения?.. — он понизил голос до шёпота, как будто Ко Кен Джун мог появиться из ниоткуда и всё услышать. Всё возможно, ведь они его побаивались. — Ну… у Кен Джуна с Хан Ыль? — уточнил он. — А я-то откуда, блядь, знаю? — раздражённо и громко буркнул Джин Ха, кривя губы в презрительной усмешке. — Не вашего ума это дело, ясно? — И, не дождавшись ответа, пошёл дальше. Наблюдать за тем, как Кён Джун превращается в ручного пса рядом с Кан, было его любимым развлечением. И уступать своё почётное место главного свидетеля этих метаморфоз каким-то очкастым зубрилам он уж точно не собирался. Так и не дожидаясь ответа от растерявшихся парней, Джин Ха грубо оттолкнул Ён У плечом и зашагал дальше по коридору. Он прекрасно знал и видел, что на самом деле происходит между Кён Джуном и Хан Ыль, какие искры там летают, но вывалить эту информацию раньше времени этим сплетникам? Ну уж нет. Он ведь всё-таки не такой безнадёжный друг.