В последний день без страха

«When you're all alone

I will reach for you

When you're feeling low

I will be there too»

***

Она зашевелилась. В этом мимолетном движении уже читался уход. Кан Хан Ыль действительно собиралась оставить его здесь, одного, с этой недокуренной сигаретой и кучей дерьма в голове. Ко Кен Джун почувствовал, как внутри всё скрутило. Он не знал «зачем», не понимал «почему», но это животное чувство собственности вопило: не пускай её. — Уже уходишь? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, он втягивал дым, будто тот мог выжечь изнутри этот дурацкий вопрос. — Да. Пойду внутрь, — спокойно отрезала она. — Зачем? — сорвалось с губ прежде, чем он успел включить голову, и подумать прежде чем сказать. Он сам удивился своей интонации. В ней не было привычного издевательства. Только странная, жалкая попытка растянуть это «сейчас». — Нужно что-то делать с Ведущим. Ты тоже приходи, когда докуришь. Она прошла мимо, обдав его запахом чего-то чистого и холодного. Но не успела сделать и шага, как её запястье сжала его рука. Кожа под его ладонью была горячей — слишком горячей для человека, который только что стоял на холодном ветру. И влажной. Теперь этот пот остывал, и его пальцы скользили по её руке, чувствуя каждый миллиметр; шелковистую гладкость внутренней стороны запястья, тонкие ниточки вен, бьющихся в бешеном, паническом ритме. — Останься, — бросил он тихо. Это было так не похоже на него. Ко Кен Джун никогда не просил. Он требовал или забирал силой. А сейчас его голос дрогнул, выдавая то, чего он сам в себе боялся. Хан Ыль остановилась. Повернулась медленно, глядя на него с прищуром. В её взгляде чётко читалось: «Ты окончательно двинулся, Кен Джун?» Он криво усмехнулся краем губ. — Отпусти, — наконец сказала она. Но в её голосе, обычно ледяном, проскользнула трещина. Словно ей самой не хватало сил вырваться. Он разжал пальцы и в ту же секунду понял, что совершил ошибку. Потому что его рука, пустая теперь, повисла в воздухе, и ему показалось, что он лишился какой-то жизненно важной опоры. А она… почему то не ушла. Тишина между ними звенела. Весь его панцирь, вся его репутация подонка сейчас трещали по швам. Ему хотелось схватить её, встряхнуть, сказать что-то мерзкое, чтобы вернуть привычный контроль, но... — Я не буду извиняться, — выдохнул он почти в самые её губы. Голос сорвался на шепот. Он не умел быть мягким, он умел только нападать. — Что? — она вскинула брови. — Хватит. Я ухожу. Шаг, второй... На третьем его рука снова нагнала её. На этот раз он не просто держал, он притянул её к себе — осторожно, будто она была из тонкого стекла, которое он уже успел надколоть. Он не сказал ни слова. Просто смотрел, как в её зрачках отражается его собственное отражение. А потом, медленно, переступая через все свои «никогда», наклонился и поцеловал её. Этот Кен Джун — чувствительный, дрожащий, настоящий — был в тысячу раз опаснее того подонка, которого она знала. Потому что от подонка можно было закрыться ледяным презрением. А от этого Кен Джуна, который сейчас буквально впивался в неё, как в единственный шанс на спасение, защиты не существовало. Он углубил поцелуй, и на мгновение его природная резкость всё же прорвалась наружу: он грубовато прижал её к себе, сминая её губы своими, словно пытался выпить, забрать себе всю её внутреннюю тишину, чтобы хоть на минуту заткнуть собственных демонов. Его зубы случайно задели её нижнюю губу, и эта мимолетная вспышка боли окончательно выбила почву у неё из-под ног. Она ударилась грудью о его грудь — и, кажется, выдохнула не то от боли, не то от облегчения. Её пальцы, до этого безвольно сжимавшие рукав, вцепились уже в его плечо — ногти впились в ткань рубашки, царапая кожу сквозь тонкий хлопок. Он почувствовал этот укол острой, живой боли, и почему-то именно она, а не поцелуй, отрезвила его. Напомнила, что это реально. Что она здесь с ним. Что она не исчезнет, если он отпустит. Он отстранился лишь на ничтожный сантиметр. Пальцы Кен Джуна всё ещё судорожно сжимали её руку, костяшки побелели — он боялся, что если отпустит, она просто растворится, окажется галлюцинацией его воспаленного мозга. «Зачем ты это сделал, Кен Джун?» — вопрос застрял у неё в горле, но губы онемели. Он боялся дышать. Боялся, что одно её слово разрушит этот хрупкий мост, который он только что построил. — Зачем ты это сделал? — наконец выдавила она, выныривая из оцепенения. Кен Джун дернул плечом, возвращая на лицо привычную маску пофигизма. Он хмыкнул и, не глядя на неё, бросил: — Я давно хотел это сделать. Не знала? Он отвернулся, пряча взгляд. Но она видела, как дрожит уголок его губ. Он не поцелуя боялся. Он боялся, что она сейчас развернется и ударит его своим равнодушием. Снова. Хан Ыль сорвалась с места. Не побежала, но шаги были рваными. Щёки пылали. «Глупая. Какая же ты глупая», — пульсировало в голове. Она всегда всё контролировала, а сейчас позволила этому засранцу пробить свою броню. В разгар смертельной игры она дала волю чувствам, которые здесь были равносильны смертному приговору. Что же это было? Она почти споткнулась на ровном месте, когда в памяти вспыхнуло ощущение его горячего дыхания. Почему она не оттолкнула его? Почему руки, которые должны были ударить или оттолкнуть, просто бессильно замерли? Она не могла в это поверить. Это казалось бредом, сценой из чужой жизни. Обычно она контролировала всё, у неё это хорошо получалось, она молчала, она не вмешивалась. Она строила свою выдержку годами, даже если порой все выходило за пределы. А сейчас?.. Словно провалилась в саму себя, потеряв все ориентиры. — Господи, да что на меня нашло? — сорвалось с губ вместе с рваным выдохом. Злость вспыхнула резко, она была в ярости на него, на его наглость.. но ещё сильнее она ненавидела саму себя. Она дала слабину. Открыла замок, который должен был быть запечатан навечно. Это тепло внутри: незнакомое, пугающе живое расползалось по груди, как лесной пожар, который теперь будет крайне сложно потушить. Кен Джун… Засранец. Наглый, самоуверенный, прущий напролом ублюдок. Что на него вообще нашло? Почему в этот украденный у смерти миг он решил сделать нечто такое? «Сейчас не время для этого», — чеканила она в голове, ускоряя шаг так, что он почти перешел в бег. «Не время для нежностей, которые только мешают. Игра идёт на выживание. Тут нет места для романтики». — Ты хоть подумал об этом, Ко Кен Джун? — прошипела она, стискивая зубы. — Подумал, к чему это приведет? Чувства в этом месте не спасение. Она завернула за угол, и её шаги окончательно сбились. Дыхание стало прерывистым, поверхностным. Спина с глухим стуком ударилась о стену, и только тогда она заставила себя остановиться. Холод камня, сырой и чужой, просочился сквозь одежду. Это было единственное, что сейчас связывало её с реальностью. Она стояла, вжимаясь лопатками в стену, и слушала, как бешено колотится сердце. Дрожь в пальцах не унималась. Она медленно, словно касаясь открытой раны, подняла руку. Кончики пальцев едва коснулись губ. Они всё еще горели. — Господи… — голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. Никогда прежде она не чувствовала себя такой жалкой и глупой. Она позволила этому случиться. Никто не держал её за горло, ничего не мешало ей остановить его одним движением. Она могла. Просто… не захотела? Она зажмурилась, изо всех сил стараясь стереть из памяти вкус того поцелуя. Отмотать время назад, к моменту, когда она еще была незаметной для него. Но реальность была жестокой: всё уже произошло. «Ты подвела себя, Хан Ыль». — Она стиснула зубы так, что челюсть свело судорогой. Разве она забыла, где находится? Забыла про кровь на полу, про мафию, про ложь, которая пропитала каждый кирпич этого отеля? Самым мерзким было осознание: она знала. Чувствовала этот неизбежный порыв еще тогда, когда его пальцы коснулись её запястья. И она не ушла. Она осталась, позволяя ему, и себе совершить эту прекрасную, фатальную ошибку. Она резко опустила руку, сжимая кулак до белых костяшек. Ногти больно вонзились в ладонь, оставляя полумесяцы. Холод стены больше не помогал.

***

Она исчезла за углом. Резкий звук её шагов еще секунду вибрировал в воздухе, а потом затих, и Кен Джуну показалось, будто из всего пространства вокруг него разом выкачали кислород. Стало неестественно тихо. Он замер, как вкопанный. Плечи напряжены, подбородок вздернут, а губы всё еще хранили то самое нелепое, приоткрытое выражение. Он выглядел бы смешно, если бы внутри него сейчас не разверзлась бездна. Пальцы в карманах сжались так, что костяшки заныли от напряжения. Он стоял так секунд десять, сверля взглядом пустоту, где только что мелькнула её тень. А потом силы просто оставили его. Он сделал шаг назад, другой, и тяжело рухнул на ступеньки. Осел, упираясь локтями в колени и свесив кисти рук, которые предательски продолжали дрожать. Гениально. Прямо-таки шедевр. — Бля... Красава, Кен Джун, — прохрипел он, не узнавая собственный голос. — Ну и кто теперь у нас главный герой сопливой дорамы? — он сплюнул на бетон, словно это могло избавить его от послевкусия собственной слабости. Парень с силой провел ладонью по лицу, пытаясь физически стереть с кожи остатки её тепла. Ко Кен Джун не был наивным мальчиком. Он знал, что поцелуй — это просто выброс эндорфинов, чистая физиология. Так почему же сейчас его так безбожно крыло? Что это вообще было? Он ведь не умел так. С другими он всегда был напористым, грубым, уверенным в своем праве брать всё, что приглянется. А здесь… Здесь он вдруг испугался. Словно под его пальцами был не человек, а тончайший, драгоценный фарфор, который мог рассыпаться от одного лишнего вдоха. Откуда в нем взялась эта осторожность? Эта благоговейная нежность, от которой теперь тошнило? — Ну конечно, этого только не хватало. Теперь я ещё и нежным стал, — он зло усмехнулся в пустоту. — Следующий шаг — писать стихи под дождём и играть на гитаре под её сраным окном. Тошнит от самого себя. Он снова закрыл лицо руками, прижав ладони к глазам до появления цветных пятен. — Опять убежала, — пробормотал он в пространство между ладонями. — Притворись, что ничего не было. Я-то что, просто стоял тут. Воздух целовал. Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает нервный смешок. Кен Джун закусил щёку изнутри, до металлического привкуса крови, чтобы не сорваться на этот дурацкий звук. Это был не весёлый смех — это было дикое, выматывающее напряжение. Кан Хан Ыль… ну и почему ты меня не оттолкнула? Этот факт пугал его больше всего. Если бы она влепила ему пощёчину.. Да, может, он этого и ожидал. Но она позволила. А потом ушла, не сказав ни слова, оставив его в этой оглушительной тишине с привкусом её губ на своих. Он усмехнулся, коротко и рвано. В груди было странно, пусто и одновременно тесно. Какое-то щекочущее, дурацкое чувство в животе. Словно там внутри какой-то безумный цирк: бабочки, фейерверки и чертов оркестр на бис. Кен Джун ненавидел это чувство. Оно делало его уязвимым. — Прекрасно. Вот теперь ты официально поехал кукухой, — выдохнул он, откидывая голову назад и с глухим стуком приложившись затылком о холодную стену. Он на секунду прикрыл глаза, и в темноте снова вспыхнул её взгляд. Тот самый момент, когда она дрожала на вдохе. Честно говоря, он бы сейчас всё отдал, чтобы вернуть эти несколько секунд. Ненадолго. Совсем чуть-чуть. Чтобы снова почувствовать, как она замирает под его руками. — Ладно, — он открыл глаза и хмуро уставился в ясное небо. — Это всё-таки произошло... Он тяжело поднялся, отряхнул ладони о штаны резкими, дергаными движениями. — Придёт в себя — снова будет колоться, строить из себя льдину, — рассуждал он вслух, и его губы снова исказила привычная кривая ухмылка. — А я, как последний кретин, буду стоять рядом и делать вид, что мне всё плевать. Старая добрая игра. Он снова опустился на ступеньки, на этот раз глубже, почти сползая вниз по стене. Рука привычно нырнула в карман и выудила помятую пачку. Пальцы колебались пару секунд. Обычно он не частил, берег ресурсы. Но сейчас… сейчас это была чертова необходимость. Щелкнула зажигалка. Огонёк дрогнул на сквозняке, Кен Джун прикрыл его ладонью, и пламя на мгновение осветило его лицо — сосредоточенное, злое и непривычно потерянное. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым наполняет легкие, немного притупляя чувства. Выпустил длинную струю вверх, наблюдая, как она растворяется в воздухе. Чего ты от неё вообще хотел, Кен Джун? На этот вопрос ответа не было. Было только четкое осознание: теперь, как бы он ни скалился и ни грубил, он сам знает свою слабость. И эта слабость вероятнее всего, сейчас где-то в уборной отмывает его поцелуй со своих губ. — Ну а чё нет-то? — пробурчал он себе под нос, чувствуя, как внутри, вопреки всей его напускной грубости, всё равно расплывается это дурацкое, смертельное тепло и невыносимая нежность при мысли о ней.

***

…Толпа перед ней постепенно срасталась в одно беспокойное, гудящее целое. Оставшиеся одноклассники шептались, переглядывались, нервно теребили рукава, просто стояли, будто надеясь раствориться в этом общем страхе. Хан Ыль наблюдала — молча, со стороны, почти безучастно на первый взгляд. Но внутри, под этой гладью, было неспокойно. Слишком многое начало складываться. Слишком чётко, слишком хладнокровно. Казалось бы, это всё — безумие. Сон. Или самый настоящий кошмар, где людей выдёргивают по одному, как спички из коробка. Бессмысленно, жестоко и пугающе. Но нет... Со временем за этим хаосом стала вырисовываться логика. Грубая, уродливая, но логика. Здесь, в этом проклятом отеле, не было случайных лиц. Каждый, кто оказался внутри, — часть какой-то схемы. Каждый, по мнению "игры", был виновен. В смерти Пак Се Ын. Когда-то — самой близкой подруги Хан Ыль. Глубоко внутри, в том месте, куда никто не заглядывает, эта мысль уже жила давно. Догадывалась. Но одно дело — чувствовать. Совсем другое — начать понимать. Она не позволила себе показать ничего. Где-то внутри всё ещё отзывался поцелуй. «Хватит. Хватит об этом думать. » Голос На Хи ворвался резко: — Ты пришла! Чувствуешь себя лучше? Хан Ыль едва заметно вздрогнула. Не потому что испугалась — просто слишком резко выдернули из мыслей. Она выровняла дыхание, отводя взгляд. — А… да. Спасибо. Всё в порядке. Сказано спокойно. Как и положено. Вдруг все начали входить во вкус. Словно страх, замешанный на неизвестности, начал превращаться в возбуждение — в попытку найти виновного, в стремление докопаться до сути. — Все здесь? — первой заговорила Юн Со. Её голос прозвучал отчётливо, пусть и не слишком уверенно. — Нет, Кен Джуна ещё нет, — отозвался из толпы Джин Ха. —И куда он подевался.. —Уже шепотом сам себе пробурчал тот. Толпа, правда, была небольшая — все, кто пока ещё оставался в живых. Но внутри в коридоре всё равно казалось тесновато, воздух был одним на всех. Хан Ыль не собиралась встревать. Совсем. Она и так чувствовала себя слишком открытой и уязвимой, хуже быть уже не может. И, кажется, если сейчас они решат ждать Кен Джуна… она просто не выдержит этой паузы. К сожалению, придется вмешаться. Она выпрямилась, оттолкнувшись от стены: — Он скоро подойдёт. Давайте начинать. Юн Со кивнула и шагнула чуть вперёд. — Итак… наверное, все уже видели конверт. И, наверное, все уже знаете про ведущего. Она говорила с паузами, глядя вперёд, но словно не до конца веря, что действительно произносит всё это вслух. Ей тоже было тяжело это говорить. Рядом, как тень, стоял Джун Хи. Обычно он первым перехватывал инициативу — староста, как-никак. Но сейчас был где-то далеко, в собственных мыслях. О чём он думает? Чжон Вон стояла чуть в стороне, собранная, как всегда. Но взгляд… был мрачноватым. Юн Со продолжала говорить, но Хан Ыль уже едва различала её слова. Мысли уводили в сторону. Если её догадки верны… то здесь собрались те, кто был по-своему виновен. Каждый из них. В смерти Се Ын. Где-то глубоко внутри, совсем незаметно, подступила тошнотворная тяжесть. Лицо Се Ын всплыло в памяти. Немного подташнивало, когда она вспоминала тот сон с Се Ын. Она зажмурилась. Только бы не сейчас. — Над ней ведь издевались в школе… — Да, что-то такое. И видео ещё… распространили. Видео? Слово будто вонзилось иглой. Сердце кольнуло — и тут же Хан Ыль, не удержавшись, вскинула голову: — Что за видео? Наступила неловкая тишина. Ен У колебался, отводил взгляд, но всё же заговорил: — Ну… я не знаю точно. Говорят, кто-то сделал… не очень приличное видео. И раскидал по всей школе. Это было впервые, когда она слышала об этом. Слова отдавались звоном. Тяжёлым, вязким. Она медленно повела взглядом по лицам. Как-то сразу взгляд зацепился за Да Бома. Он весь сжался. Сжал кулаки. Смотрел в сторону. Что это с ним? А потом — взгляд метнулся к На Хи. Почему они ничего не сказали тогда… в медпункте? Почему умолчали об этом? Внутри холодел живот. Что ещё она не знает? Разговор продолжался, и, похоже, все наконец начали говорить вслух то, что раньше держали в себе. Вспоминали Со Ми. Её имя прозвучало неохотно, почти шёпотом, но эффект был ощутим — как будто воздух сгустился. Со Ми, та самая, что травила Се Ын. Та, из-за которой всё началось. Или, по крайней мере, так было удобно думать. Вина — это такая штука, которая легко ищет выход. И сегодня все начали искать, куда бы её сбросить. Время от времени в воздухе мелькали взгляды — обвиняющие, исподтишка. Каждый чувствовал себя на скамье подсудимых. Но всё это было только началом. Потому что следующим стал её черёд. — А ты, Хан Ыль… — голос Юн Чана прорезал напряжение. — Почему она здесь, если перевелась только после смерти Пак Се Ын? Она будто почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Едва заметно, но точно. Юн Чан продолжал, упрямо и немного резко: — Она даже не знала Се Ын. С другой школы. Как вообще это связано? На миг повисла тишина. Кажется, Юн Со хотела вмешаться. Может быть, встать на защиту. Но Хан Ыль уже знала — это не её дело. Она должна сказать сама. — Это так. Я перевелась после, но… Она не собиралась выкладывать всю правду. Конечно, нет. Но, возможно, сказала бы что-то приближённое. Что-то, что хоть немного объяснило бы её присутствие. Однако не успела. Потому что в этот момент, как по сценарию, за её спиной раздался голос. Знакомый до мурашек. Саркастичный. Чуть ленивый. С оттенком раздражающей самоуверенности. — Почему не позвали? Что, обсуждаете меня? Он прошёл мимо, не останавливаясь, как будто всё происходящее касалось его лишь постольку-поскольку. Появился. Как всегда. Как раз вовремя. Как удобно, подумала она. С иронией. С лёгкой злостью. Как всегда, он — в нужный момент. Только не тот, в котором его ждёшь. Чего от него ещё ждать? Но всё равно… странно. Почему-то даже эта фраза, даже его появление — сбило напряжение в ней самой. Ненадолго. Но всё же. Он появился привычно, с вызовом в походке. Но взгляд… Моментом он зацепился за неё. Хулиган смотрел прямо на неё. Долго и пристально. Словно пытался что-то вычитать из её лица. Или просто ждал, что она отвернётся. Она не отводила глаз сразу, но и не держала их на нём слишком долго. В последнее время он слишком часто появлялся у неё в голове. Слишком свободно там разгуливал. Она перевела взгляд. Её лицо оставалось спокойным, будто ничего не произошло. Только пальцы снова сжались, будто где-то внутри снова стало очень тесно. Баскетболист тем временем прошёл к противоположной стене и прислонился к ней боком, лениво, как будто разговоры вокруг его совершенно не касались. Рядом стоял Джин Ха. Они были почти плечом к плечу. — Мы говорили о Пак Се Ын, — ответил ему Хён Хо. Кен Джун лишь кивнул. И больше, неожиданно но ничего не сказал. Только глаза чуть дернулись — то ли от скуки, то ли от раздражения. Молчание затянулось, но ненадолго. — Хватит трепаться о ведущем, — вдруг резко выплюнул он. Голос прозвучал хрипло, свинцово от усталости. — Вам бы, придуркам, лучше о мафии переживать. Он обвёл взглядом группу, и вновь задержался на ней. Быстро. Но достаточно, чтобы она почувствовала — снова. Хан Ыль стояла чуть в стороне, наблюдая, но не вмешиваясь. Она не нуждалась в голосе, чтобы быть услышанной. Он это знал. — Но если мы поймём, почему мы здесь, — подала голос Юн Со, — возможно, найдём путь к выходу. Надежда в её словах звучала искренне, почти наивно. — Она права, — поддержал Джун Хи. — Мы должны понять, почему именно мы… и почему ведущая это Се Ын. Слова звучали ровно. Может, даже слишком. Будто он знал больше, чем говорил. Или — говорил меньше, чем должен был. Кён Джун шумно, со свистом выдохнул сквозь зубы, его челюсти сжались так, что кожа на скулах натянулась. Он на секунду закрыл глаза, справляясь с бешено нарастающим давлением внутри. — Ну-ну, — процедил он, открывая потемневшие глаза. — И как вы собираетесь это делать? В голосе была злость. Но точно не истерика, а холодный, контролируемый гнев. Тот, что закипает где-то в животе и поднимается к горлу. — Судя по тому, что мы заперты здесь, — вдруг заговорила Хан Ыль, проигнорировав выпад Кён Джуна, что уже стало для них двоих своеобразной нормой. Держать эти мысли в себе больше не было сил. — Игра просто хочет, чтобы каждый заплатил за свои ошибки. На последнем слове её дыхание сорвалось на тихий выдох. — Что?.. — Да Бом вздрогнул, явно не готовый к такой прямоте. Он судорожно зыркнул на Кён Джуна, безмолвно умоляя того заткнуть девчонку, но хулиган молчал, буравя Хан Ыль тяжёлым взглядом. Переборов нарастающий страх, Да Бом всё же решился спросить: — Что ты имеешь в виду? Хан Ыль посмотрела прямо перед собой. Не на кого-то конкретно. Просто — в пустоту. И ответила: — Все, кто здесь, по мнению игры… виноваты. Виноваты в её смерти. "Её" — больше никто и не требовал уточнений. Конечно же Се Ын. Эта мысль уже была у всех, где-то в тени. Но теперь она была названа вслух. Хан Ыль чувствовала, как внутренне съёжились лица. Даже те, кто выглядел спокойно побелели, заметно напряглись. Потому что она попала в точку. И все это знали. На Хи, Да, её заставляли. И всё же вина грызла. Хан Ыль это знала. Видела, как та всё ещё не может смотреть в глаза. Юн Со тоже призналась. Слова о том, что до сих пор чувствует себя виноватой, звучали не как попытка оправдаться — скорее, как наказание, которое она сама себе назначила. И, кажется, остальные… тоже. Каждый носил свою часть этой истории. Каждый — в попытке забыть. Но здесь, в этой игре, забыть не давали. Она была права. Впервые за всё время размышлений она была уверена в этом абсолютно. Так вот зачем это всё. Вот что было смыслом. Это не совпадение, никакой не розыгрыш как все изначально думали. Месть. Чья-то тщательно продуманная, хладнокровная месть. После напряжённого разговора всё стало будто зыбким. Только глухое молчание — которое душило только больше. Ребята начали потихоньку расходиться, кто-то молча, кто-то переглянувшись и опустив головы. Шум затихал, но тревога оставалась в воздухе, не давая по-настоящему дышать. Кан развернулась и почти бегом бросилась прочь. Ей отчаянно, до дрожи хотелось остаться одной, но истинная причина была в другом — ей стремительно становилось плохо. Пульс бешено колотился где-то в горле, ноги наливались свинцовой ватой, а к горлу подкатывала тошнота. Куда-то свернула, и почти не глядя, на автомате, направилась в сторону уборной. Сосредоточиться на том, как удержать равновесие, становилось всё труднее. — Хан Ыль! — оклик сзади был тихим, но отчётливо встревоженным. Она обернулась и увидела На Хи. Та почти бежала за ней, не скрывая беспокойства. Похоже, уже давно заметила, как та побледнела. — Ты… ты как? В порядке? — На Хи подскочила ближе, заглядывая в глаза, но стараясь не давить своей заботой, чтобы не сделать хуже. Хан Ыль вымученно кивнула, упрямо отворачиваясь к двери женской уборной: — Всё нормально. Просто… дышать нечем. Душно. На Хи не стала спорить, но и делать шаг назад не собиралась. Они вдвоём вошли в уборную, и только когда дверь за ними закрылась, напряжение чуть отпустило. Хан Ыль оперлась о раковину, глядя на своё отражение — чужое и уставшее. — Прости, — тихо выронила она в пространство, сама толком не понимая, за что извиняется. За этот вскрытый нарыв, за страшную правду или за собственную слабость, которую не удалось скрыть. Ан ничего не ответила. Она лишь молча достала из кармана салфетку и мягко вложила её в дрожащую ладонь Хан Ыль: — Просто присядь на пол. Пожалуйста. На пару минут.

***

Кен Джун всё ещё стоял у стены, лениво прислонившись плечом, словно времени у него было сколько угодно. Взгляд — рассеянный, но внимательный. Чувство собственной вины и страха, которую он так хорошо прятал просилась наружу, но он не может позволить этому случиться. Рядом, по-прежнему, стоял Джин Ха. Молча. Почти незаметно, будто старался не привлекать к себе внимание, ведь юношу тоже смущала эта обстановка. Последним в коридоре остался Да Бом. Он явно не заметил, что все уже ушли, был слишком погружён в свои мысли. И только оглянувшись, понял: они втроём. Точнее, он — один. Против двоих. Лёгкое движение плеч — и он попытался незаметно ретироваться. Сделал шаг назад, ещё один, но… — Эй, ты, — сокрушительный удар голоса за спиной заставил его позвоночник заледенеть. Да Бом замер, не донеся ногу до пола. — Да Бом. А ну подойди сюда. Он сглотнул. Только бы не это. Спина покрылась холодом, будто в помещении стало на десять градусов ниже. Он медленно повернулся, будто надеясь, что ослышался. Кен Джун смотрел прямо на него. В этом взгляде не было ни капли той нежности, которую он только что украдкой дарил Хан Ыль. Кен Джун медленно оттолкнулся от стены, давая парню фору в пару секунд, но Да Бом был слишком парализован страхом, чтобы бежать. — Ну раз ты не хочешь подходить, — голос его прозвучал почти лениво, с небрежной насмешкой, — Я подойду сам. Он шёл медленно, будто никуда не спешил, а в каждом шаге отзывалось эхо которое звучало по коридору, который сейчас выглядел пустым. Да Бом замер на месте. Плечи будто сами собой сжались, тело отреагировало раньше, чем разум. Но он попытался взять себя в руки. Ровно дышать. Вдох. Выдох. Кен Джун подошел вплотную. От него пахло сигаретным дымом. Без предупреждения, порывисто, он закинул тяжелую руку Да Бому на плечо. Приобнял, притягивая к себе. Со стороны это могло показаться дружеской сценой: двое парней о чем-то секретничают, по-братски. Но Да Бом чувствовал, как пальцы Кен Джуна мертвой хваткой впились в его плечо, контролируя каждое микродвижение. В этом касании не было тепла, только грубая сила и негласный приказ не дергаться. Он слегка наклонился к нему ближе, будто шепчет что-то приятельское, и в этот момент взглядом позвал Джин Ха. Тот, как по команде, двинулся за ним. — О… о чём ты хочешь поговорить? — Да Бом выдавил из себя, голос чуть ниже обычного. И чуть напряжённее, чем хотелось бы. Он старался говорить спокойно. Но горло предательски пересохло. ​— Ну чего ты так затрясся, а? — Кен Джун усмехнулся, и эта усмешка была на удивление мягкой, добродушной. — Мы же просто одноклассники. Друзья, можно сказать. Общее горе, все дела. Он с намёком сильнее сжал пальцы на плече Да Бома, заставляя несчастного парня ещё глубже вжать голову в плечи.

***

— Ну как, тебе стало лучше? — тихо спросила На Хи, присев рядом. Хан Ыль кивнула, не сразу. — Да... вполне, — хрипло отозвалась она. Голос едва слышный, будто её дыхание всё ещё пробиралось сквозь густой, вязкий туман. Только сейчас, кажется, она начала дышать свободнее. Пот скапливался у висков, под воротом, скользил по спине. Всё тело будто выжали — ни сил, ни ощущения, что она вообще владеет собой. Ранее она стояла, как всегда, — сдержанно, уверенно, ровно. Но эта выдержка продлилась не долго. На большее сил у нее не хватило. Хан Ыль подняла руку к голове, пальцы вцепились в виски. Гул внутри нарастал — как будто сирена где-то внутри черепа. Лицо исказилось от боли. Что это…? А потом. Густая, маслянистая тьма начала подбираться к краям зрения, сужая мир до крошечного пятна света, в центре которого испуганно застыла На Хи. Мир против воли Хан Ыль начал медленно ускользать, нет.. не исчезать полностью, а именно выскальзывать из рук, как мокрое мыло. Стены уборной поплыли, потолок опасно накренился. — Эй! Хан Ыль! — голос На Хи прорезал пространство, всю уборную. — Не отключайся! Ты меня слышишь? Хан Ыль! Девушка вскинулась к ней, вцепившись в плечи и начала встряхивать, как будто могла не дать ей провалиться. — Открой глаза, пожалуйста! Слышишь меня? Хан Ыль! Но веки медленно опускались. Тело становилось тяжелее. И будто кто-то резко выключил свет.

***

— О.. о чём ты хочешь поговорить? — Голос Да Бома прозвучал глухо, как будто пробился сквозь вязкую тишину. Он знал, знал, что это будет неприятно. И всё равно спросил. Кен Джун на секунду замолчал, чуть наклонив голову набок, будто рассматривал его как насекомое под стеклом. Затем усмехнулся — почти лениво. Он приподнял брови, как будто и сам не знал ответа. Потом хмыкнул и произнёс с ленивым спокойствием: — Да просто по душам. Погуляем немного? Он чуть сжал плечо Да Бома и двинулся вперёд, словно ведя его на прогулку, как старого друга. Джин Ха без слов последовал за ними, будто это была часть какого-то невидимого ритуала. — Ты ведь знаешь, я не большой любитель разбираться во всяком говне. Но, когда оно начинает пахнуть слишком сильно — приходится, — продолжал Кен Джун. Он говорил буднично, спокойно, но в голосе сквозила странная тяжесть и отчётливая цель. Ко Кен Джун смотрел на него долго. Слишком долго. Да Бом не отводил взгляд — не потому что не хотел, а потому что не мог. Он будто застыл, врос в землю, а плечо под его рукой ощущалось уже не как просто дружеское касание, а как захват. — Ты ведь понимаешь, — тихо начал Джун, — что если бы я хотел, то уже давно сдал бы тебя. Я мог рассказать всем. О том, кто создал то видео. О том, что именно ты убил её. Он отступил. Убрал руку с плеча. Да Бом будто выдохнул. Но рано. Хулиган вновь шагнул вперёд — резче, ближе, взгляд стал ещё жёстче: — А что, если теперь ты — угроза? А? Думаешь, я не вижу, как ты все время прячешься? — Ты убил её. — А теперь, сидишь тут и пытаешься быть невинным. Да Бом сглотнул. В груди словно раздувался узел. Он чувствовал, как сердце бьётся слишком громко, слишком неровно. Но не потому что боялся за себя. А потому что внутри него всё кипело. От злости. Разве он один виноват? Они. Это они довели её. Они — монстры. Это Кен Джун. Он! И только он! Если бы этот Кен Джун не.. — Что? — Кен Джун подался вперёд. — Ничего не скажешь? Он склонился почти к самому лицу. — Н-нет, — прохрипел Да Бом, сжав зубы. — Я не убивал её. Кен Джун вдруг усмехнулся. Этот короткий, сухой смешок полоснул Да Бома по нервам. Он смеётся? Серьезно? Ему смешно?! Да Бом даже не сразу понял, как внутри у него что-то сорвалось. Сначала — ком в горле. Потом — жар в груди. А потом он уже рывком поднялся на ноги. Резко, неловко, земля под ним шевельнулась или это так ощутилось. И голос — вылетел, прежде чем он успел его удержать: — Отвали от меня! Просто отъебись! Крик вышел рваным, грязным, с надрывом — будто всё, что копилось, вышвырнулось наружу, обнажив трещины. — Мне… мне всё равно, понял? — дрожал, как от холода, но в глазах — пылал настоящий огонь. — Мы всё равно все сдохнем! Он смотрел прямо в глаза Кен Джуна. — И если ты думаешь, что я тебя боюсь… — он шагнул вперёд, — …то знай, я тебя ненавижу сильнее, чем все это. Тишина. Даже Джин Ха замер, слегка подняв бровь. Казалось, он пытается понять, насколько далеко всё это может зайти. Всё происходящее выходило из-под контроля. Да Бом больше не выглядел как тот тихий, податливый мальчишка, которого можно пугать и давить. В его глазах было что-то другое. Пальцы сжались в карманах. Он не сказал ни слова, но был готов — если что, вмешаться. Потому что в этот момент уже никто не выглядел безопасно. А Кен Джун… Смех с его лица исчез так же внезапно, как и появился. Он долго молчал. А потом медленно кивнул. — Наконец-то ты стал не таким скучным, Да Бом. — Голос был бархатисто-противный, будто он действительно наслаждался этим зрелищем. Он кивнул, будто оценил работу. — Так-то лучше. Кен Джун развернулся и лениво махнул рукой через плечо — мол, разговор окончен. Джин Ха тут же последовал за ним, понимая, что оставаться здесь сейчас вообще не вариант. Он остался один. Опять. Опять все повторяется. Но.. на этот раз было нечто другое. Плечи дрожали. В горле стоял ком. Он пытался дышать ровно, но ничего не выходило. Резко развернулся и изо всех сил пнул асфальт. Острая боль отдалась в ступне, но это было неважно. Хоть что-то. Хоть какое-то ощущение, кроме этой тошнотворной смеси злости, стыда и бессилия. — Тварь… — выдохнул он, почти беззвучно. Он вскинул голову к небу — пустому, как и всё внутри. И снова ударил — уже кулаком по стене, расцарапав кожу. Ко Кен Джун. Да Бом почувствовал, как его губы растягиваются в странной, болезненной гримасе, которую можно было принять за улыбку. — Ты сдохнешь, — выдавил он, и этот звук перерос в тихий, судорожный смех. — Клянусь, ты сдохнешь. — Я сам это сделаю, — прошептал он, смакуя каждое слово. — Я приду за тобой, когда ты меньше всего будешь этого ждать. Ты ведь любишь игры, Кен Джун? Надеюсь, финал тебя тоже позабавит. И последнее шёпотом: — Мерзкий... ублюдок. Он облокотился о стену, будто не выдержал собственных слов. Но внутри было легче. Не спокойнее — нет. Просто теперь в нём горел один чёткий, ясный огонь. Он вытер рот тыльной стороной ладони, будто хотел стереть унижение. Но оно не смывалось. Оно жило внутри него; кипело, растекалось, переполняло. Да Бом опустил взгляд на свои руки. Раньше они дрожали от страха, когда Кен Джун просто смотрел в его сторону. Теперь они тоже дрожали, но на сей раз от желания разорвать.