В последний день без страха

There's things I wanna say to you, but I'll just let you leave

Like if you hold me without hurting me

[Есть вещи, которые я хочу тебе сказать, но я просто позволю тебе уйти.

Ты словно сжимаешь меня в объятиях, не причиняя боли]

      Девушка, перебирая руками стены, нащупывая холодную поверхность, медленно шагала в сторону выхода из отеля. Всё тело ныло, в голове стоял густой туман, мысли путались, будто исчезли вовсе. Пустота. Но несмотря ни на что, ею управлял один-единственный импульс — голос. Голос, который, казалось, был всего лишь наваждением. Она понимала, что теряет контроль, что больше не владеет собой. И всё же — шаг за шагом — она двигалась туда, откуда доносился этот голос. Потому что не могла иначе. Она звала её. Она была прямо тут, это был единственный шанс увидеть её перед смертью. Они все равно все погибнут, черт.. Все таки Кан сдалась. А обещала себе обратное. «К черту это все..» — И девушке стало всё равно до тошноты; галлюцинация это или последствие шока и стресса. Безумие? Возможно. Но сейчас она хотела сделать то, чего не смогла тогда. Услышать. Поговорить. Хоть что то. Наконец встретиться с ней. С той, которая зовёт её сейчас.       Наконец, преодолев боль в теле, она добралась до выхода. Нащупав в кармане телефон с потрёпанными краями, медленно вытащила его.       — Это уже не моё, — выдохнула она шепотом, и опустила его на землю. — Кен Джун, постарайся. — шепнула она в пустоту, сделав ещё несколько шагов, почувствовала, как подул лёгкий ветерок. На улице стоял уже вечер... Нет, это была ночь. Небо было слишком тёмным, воздух очень плотным и холодным.       И вдруг она вспомнила свой первый день здесь: когда ещё только вошла в этот отель, и он сразу показался ей странным, чужим, отталкивающим. Тогда ей не понравилось это место, и она оказалась права. Здесь не было тишины, не было отдыха, ради которого они приехали. Только боль, страх и неотступное чувство, что всё это неправильное. Но, как бы странно и чуждо это не было, в этом кошмаре она нашла что то необычное — чувство которое переполняло его рядом с ним, но почему именно здесь?       Теперь же она стояла почти у самой черты, той линии, за которой это место оставалось позади. Переступить её — значит покинуть отель. Навсегда.       Она подняла взгляд. Некоторое время вглядывалась в темноту, пока, благодаря тусклому свету изнутри здания, не различила силуэт. Там, за чертой, стояла девушка.       — Ты ждала меня?.. — спросила она, глядя прямо на неё.       Это была Се Ын. Она здесь. Хан Ыль слабо улыбнулась: грустно, незаметно, будто извиняясь за своё появление. Хотя бы так… хотя бы как-то поприветствовать подругу, которую не видела уже слишком давно. Се Ын молчала. Она просто смотрела на неё, взглядом тяжёлым, будто сотканным из грусти и разочарования. И Хан Ыль почувствовала это. Возможно, Се Ын действительно разочаровалась в ней. Потому что она… сдалась. Потому что больше не хотела оставаться здесь. А переступить эту черту — значило только одно: умереть. Умереть не от боли, не от страха, а от собственной слабости. Жалко и трусливо.       Может, она всегда была такой? Просто делала вид, что сильная, что способна справиться. Но теперь, когда всё сорвано и маски давно сняты, — наконец увидела своё истинное лицо. И оно ей не понравилось. «Жалкая. Жалкая трусиха, которая не может принять всё как есть.» — Крутилось в мыслях девушки.       — Скажи… — голос её сорвался, тело пошатнулось. — Я правда… настолько никчёмная? Се Ын не ответила. Она просто стояла по ту сторону черты, недвижимая, как тень, как чьё-то ожидание. В её взгляде не было ни малейшего осуждения, ни злости. Она просто давала ей выбор. Не требуя ни слов, ни оправданий, которых у Хан Ыль всё равно не осталось. Только одно единственное — решение. И Кан его уже приняла. Она приняла свою слабость. А теперь… теперь ей оставалось только одно: смириться с ней. Но в ту же секунду, когда её нога уже поднялась — готовая сделать последний шаг, переступить черту, исчезнуть… Сзади раздался отчаянный, срывающийся голос хриплый от бега и отчаяния:       — Кан Хан Ыль!       Хан Ыль замерла. Мгновение — и весь мир будто застыл вместе с ней. Ветер приутих. Свет из здания мерцнул. А её нога зависла в воздухе, так и не дотронувшись до земли за чертой. Она не обернулась.       Зачем? Она и так знала, кому принадлежит этот голос. Знала с первой секунды: по надрыву, по дыханию, по тому, как он выкрикнул её имя. Кен Джун.       Она стояла, не двигаясь, будто весь воздух вокруг сгустился и давил на плечи. Но она не пошевелилась. Не шагнула вперёд, и не отступила.       Кен Джун резко осёкся, как только увидел перед собой картину — тёмный силуэт Хан Ыль у самой грани, в нескольких шагах от черты.       Его сердце заколотилось сильнее, словно пытаясь вырваться из груди. Эта сцена не предвещала ничего хорошего.       Он застыл, тяжело и шумно втягивая воздух, пытаясь совладать с дыханием, собраться, сказать хоть что-нибудь, прежде чем станет слишком поздно.       Расстояние между ними было не таким уж и большим… но сейчас оно казалось непреодолимым.       — Слушай… — хрипло, срывающимся голосом начал он. — Не делай этого. — Он сделал один неуверенный шаг вперёд. — Пожалуйста… подойди ко мне, слышишь? — Я не могу, — тихо сказала она, глядя на него. В её глазах не было слёз, только пугающая пустота и усталость, пронизывающая до костей. — Уходи. Пожалуйста… просто уходи.       Она отвернула голову. Она больше не могла смотреть в его сторону. Не хотела, чтобы он видел её такой. Такой… сломленной. Не хотела, чтобы он стал свидетелем её конца. Хотя… возможно, уже поздно. Он уже видел. Ко Кен Джун уже все понял. Он увидел, насколько она жалкая. И всё равно пришёл.       — Хан Ыль! — выкрикнул Кен Джун, ускоряя шаг, уже почти подбегая к ней. В его тоне было слишком много паники для того, кто всегда строил из себя бессмертного. — Ты вообще головой поехала?! Я же сказал — не смей! Какого хера ты творишь?! Просто… не знаю что ты там себе надумала, что тебе этот крысеныш сказал но.. Уйди оттуда, я тебя прошу… — Его голос был сорванным, грубым, но за этой привычной резкостью пряталось что-то совсем не наглое. Дребезжащее. Он орал, потому что это был единственный способ не завыть от бессилия. Его тон метался: то бил наотмашь, то падал до глухого, безнадёжного шепота. И в этот момент она резко обернулась.       — Не подходи ближе! — выкрикнула она, чуть не сорвав связки. — Я сказала — не подходи! Уходи отсюда!       В её голосе было всё: все что было заперто на замок, но злости не было, только крик души. Громкий и обжигающий. Она защищалась от того, что рвалось наружу.       — Я нужна Се Ын! — крикнула она, голос дрожал. — Просто отвали, Кен Джун. Тебе не обязательно смотреть, как я умираю. Я устала. Понимаешь? Слова сорвались с её губ, как последний выдох. Она уже почти не держалась на ногах: всё тело ныло, казалось тяжёлым, как свинец. Ноги подгибались, и только какой-то остаточный импульс не давал ей упасть. Она шатнулась вперёд. Но не шагнула. Ещё нет. Ещё не пора.       — Никуда я не уйду, — ответил он. Его голос стал тише, но от этого только крепче. Он остановился. Не делал больше ни шага.       — Ты… мне тоже нужна, черт тебя бери. Он сглотнул. Смотрел на неё с болью и чем-то хрупким в глазах, чего она, может, никогда раньше не замечала.       — Пожалуйста… останься со мной. По глазам Кен Джуна, сливающимся с темнотой, покатились тонкие струйки воды. Слёзы. Они блестели в тусклом свете, который освещал лишь одну половину его лица, оставляя другую в полумраке. Он стоял молча. И просто смотрел на неё. Её дыхание сбилось. Можно ли… смотреть? Позволено ли ей? Каждый раз видя его истинные чувства, настоящего его она всегда об этом и думала, но никогда не спрашивала. Как много она теряла, отгораживаясь от него. На какое-то долгое, растянутое в вечности мгновение они просто смотрели друг на друга.       Её тело просилось к нему. Нет — не только тело. Внутри всё будто надрывалось: сердце билось где-то в горле, лёгкие едва справлялись с дыханием, пальцы дрожали, словно сами хотели потянуться вперёд. Она чувствовала, как каждое движение внутри неё звало его — Кен Джуна. Всё, чем она была, тянулось к нему — к его голосу, к его глазам, к тому отчаянному и таким человечески болезненному выражению, с которым он стоял напротив. Хотелось броситься к нему, схватить, обнять, зажмуриться — и больше никогда не отпускать. Хотелось сказать, что она не хочет умирать. Что боится. Что всё это — ошибка. Что она будет с ним до конца, что не сдастся, что они выберутся с этого дерьмового места. Но в то же время… что-то её удерживало. Это была она. Она всё так же стояла за чертой, словно не касаясь земли, словно и не существуя до конца, только взгляд, полный тишины, горечи и странной нежности. Никаких слов, ни одного движения. Лишь глаза, которые смотрели на Хан Ыль с таким молчаливым ожиданием, которые просили её не забыть. Не предать. Между ними была та самая черта — тонкая, незаметная в темноте, но всё равно ощутимая. Линия, которая разделяла их теперь навсегда.       Хан Ыль стояла, не в силах сдвинуться. В груди всё сжалось. Один шаг и она сможет дотянуться до него, крикнуть, упасть в его объятия. Но её ноги будто вросли в землю. Она не знала, куда принадлежит. Тело рвалось вперёд, душа — назад. И между ними зияла пустота, в которой жила только боль.       А он… он просто стоял и смотрел на неё. И это было самым невыносимым. И она замерла между двух миров. Между прошлым и настоящим. Между смертью… и жизнью.       Но прежде чем Хан Ыль успела что-либо сказать, прежде чем хотя бы попыталась вымолвить слово, её взгляд скользнул в сторону и замер. Из темноты, из-за поворота, показались силуэты. Её одноклассники. Они тоже были здесь. Они… пришли.       Фигуры в сером свете отеля приближались быстро, спешно, будто гнались за кем-то. И, скорее всего, так и было: они бежали за Кен Джуном, просто хотели догнать его, не зная, куда он стремится с таким отчаянием. А теперь… теперь им всем предстояло увидеть это.       На какое-то мгновение внутри неё что-то болезненно кольнуло, словно иглой под рёбра. Она почувствовала, как стыд, такой мерзкий поднимается из груди и застревает в горле. «Зачем я вообще им сдалась?» — с горечью мелькнуло в голове. Взгляд стал острее, губы дрогнули. Она не хотела, чтобы они это видели. Не хотела, чтобы в их памяти осталась эта картина. Даже если она уже признала себя слабой перед собой… перед ними — не хотела. Никогда. Все замерли. Как только вышли из темноты и увидели, что происходит они остановились, будто наткнулись на что-то, что не могли сразу понять или принять. Молчание на мгновение повисло в воздухе, будто само время застыло, прежде чем его разорвал голос:       — Кен Джун, ты нашёл её?! — прокричал Хён Хо сзади, растерянно озираясь, вглядываясь вперёд, туда, где между светом и тенью стояли двое. На Хи, не дожидаясь ответа, сорвалась с места, сделала несколько быстрых шагов вперёд:       — Хан Ыль! Ты… что ты там делаешь?! — Она повернулась к Хён Хо и с ужасающим выражением лица стала его спрашивать: — Хён Хо, что происходит?.. Хён Хо? — Но тот не ответил. Ведь сам не до конца понимал что происходит и что ему стоит сделать. В её голосе звучал шок она, как и остальные, не сразу поняла, где находится подруга. Но всё стало ясно, когда взгляд её упал на ту тонкую линию, почти невидимую в темноте, за которой стояла Се Ын… и перед которой застыла Хан Ыль. Ребята смотрели. Пытались осознать, пытались понять, и при этом — не разрушить происходящее своими криками. Но было уже поздно. Их появление прорвало оболочку из боли и тишины, в которой находилась Хан Ыль.       Девушка где-то внутри себя ощущала, как по ней будто растекается лёд. Она не хотела быть центром этого внимания. Не хотела, чтобы все увидели её в момент, когда она едва держится. Её пальцы дрожали. Колени подкашивались. И теперь не только Кен Джун видел, все они видели.       Кен Джун, всё ещё стоя на полпути к Хан Ыль, резко обернулся, услышав голос Хён Хо. Его лицо, наполовину залитое светом, искажала сдерживаемая злость, смешанная с напряжением, страхом и если приглядеться — облегчением.       — Хён Хо? — хрипло произнёс он, вскидывая голову, смахивая рукой слёзы, будто они мешали говорить. Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Губы дёрнулись. И, как-то раздражённо, сердито, он бросил:       — Я же сказал тебе не вмешиваться, кретин.       Голос прозвучал резко, но в нём сквозило не настоящее раздражение, а защитный рефлекс. Он злился не на Хён Хо. Он злился на ситуацию. На собственную беспомощность. И всё равно где-то внутри, он чувствовал: хорошо, что они здесь. Он не один.       Хан Ыль всё ещё стояла в оцепенении. Мир вокруг затих, звуки голосов глухо отскакивали от сознания, растворяясь в шуме крови. Её ноги всё ещё были на границе, руки бессильно свисали вдоль тела, а дыхание стало тяжёлым, будто в груди вместо воздуха застыло что-то вязкое и плотное.       Но вдруг... её взгляд зацепился за кого-то из группы. Чжон Вон.              Она стоял чуть в стороне, ниже других, почти не двигаясь. И смотрела на неё. В её лице не было ни удивления, ни страха, ни паники, которое она наблюдала у других— только печаль. Та самая, пронзительная, терпеливая, безмолвная... такая же, как у Се Ын. У неё дрогнули губы.       Она резко повернулась, сердце ухнуло вниз. Се Ын же стояла ведь здесь, рядом, только что, прямо за её спиной. Но... Её уже не было. Пусто. — Г-где она? — Выдохнула она. И вдруг... Чжон Вон изменилась.       Это было не телесное превращение, не что-то, что можно объяснить. Просто… она исчезла, и на её месте — словно всегда была там стояла Се Ын. Среди остальных. С абсолютно тем же выражением лица. Никакой мистики, это было явью. С той же лёгкой сутулостью, с тем же взглядом, полным безмолвной печали. Будто смотрела не глазами, а душой.       Хан Ыль не сразу поняла, дышит ли. Грудная клетка сжалась так сильно, что казалось сердце вот-вот остановится. Она не могла оторвать взгляда. Губы Хан Ыль дрогнули. Глядя в ту сторону, туда, где стояли её одноклассники, она шепнула — так тихо, что услышал только ветер: — Се Ын...?       Она сделала шаг. Один будто впервые в жизни. Медленный, чуть неуверенный, словно ноги вспоминали, как это — двигаться не к краю, а прочь от него. И за ним другой. И ещё. Не к смерти. Не к слабости. Не к той беззвучной точке, где заканчивается всё, а куда-то дальше, туда, где было дыхание, люди, и — несмотря на всё — возможность жить. С каждым шагом воздух становился легче, хотя сердце всё ещё сжималось, а внутри всё горело и звенело от усталости. Но ноги шли. Они слушались. Она не оборачивалась. Ей больше не нужно было смотреть туда, где стояла Се Ын. Не нужно было убеждаться, исчезла ли она, или всё ещё там. Она чувствовала: та уже отпустила. Как будто освободила её.       Хан Ыль шла медленно, будто выныривала из глубины, где держала дыхание слишком долго. Плечи дрожали, губы были сжаты, а внутри по-прежнему пульсировала боль — но это была уже не та, что тянула вниз. Это была боль выживания. Та, что остаётся, когда ты возвращаешься. Когда признаёшь, что слабость — не приговор, что жить — это не подвиг, а сопротивление, которое ты выбираешь снова и снова. Она шла туда, где стояли остальные. Кен Джун, сжав кулаки, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её выбор. На Хи, которая замерла с широко раскрытыми глазами и рваным дыханием. Хён Хо, который прикусил губу, будто не позволял себе сказать что-то. Все они ждали. И все видели, как она идёт.       Тело больше не слушалось. Всё будто вышло за пределы, все случилось разом. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами, а вместе с ним и слабый, зыбкий свет, падавший от здания. Но Кен Джун оказался рядом. Он, словно всё это время знал, что именно так и будет, сделал шаг вперёд и вовремя подхватил её, не дав упасть. Руки его дрожали, но держали крепко, аккуратно, как держат что-то хрупкое, что нельзя уронить даже на миг.       Хан Ыль в его объятиях будто растворялась. Веки слипались, усталость накатывала волнами — такой густой и тяжёлой, что хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. Но она держалась. Как могла. Где-то совсем рядом слышались голоса — знакомые, взволнованные, срывающиеся. Кто-то звал её. Кто-то бежал ближе. Она различала только отрывки — будто через толщу воды, приглушённо и слишком отдалённо. Но они были. Они были рядом. И всё же не это привлекло её внимание в последний момент.       Перед собой — в полутемноте, на фоне других лиц — она снова увидела Чжон Вон. Только теперь, зная, чувствуя кожей, нутром, сердцем это была не она. Это была Се Ын. Неважно, вернулось ли прежнее лицо, неважно, говорила ли она что-то или стояла молча. Хан Ыль знала. Там была она. Она смотрела на неё. Всё так же — тихо, без упрёка.       Сил почти не осталось. Губы едва двигались, голос был уже не голос. Но в этих словах было всё, что не сказала тогда. Всё, что молчала. Всё, что берегла. — Прости меня… Се Ын… Простите меня.       И после Хан Ыль провалилась в пустоту. Тепло рук Кен Джуна стало последним, что она чувствовала. И в этот момент её сердце пробило последний стук.       Кен Джун почувствовал, как в его руках она стала слишком лёгкой. Словно жизнь, которая едва держалась, наконец отпустила. Её тело обмякло, веки медленно закрылись, дыхание исчезло. Он продолжал держать её, вцепившись в неё так, будто мог силой своей любви вытащить её обратно. Но она уже уходила. Она больше не боялась собственной слабости. В свой последний день: когда всё было разрушено, и всё внутри опустело — она исчезла без малейшего страха. Приняв всё, чем была.