У медали всегда две стороны

Угловая спальня казалась меньше и душнее от скопившегося в ней напряжения. Блейз, уставший и невыспавшийся, сидел у кровати Тео, который, опираясь на подушки, тихо с ним о чём-то разговаривал. Разговор оборвался, когда в дверь вошли Драко и Гермиона. Забини поднял взгляд на вошедших — и сразу насторожился. В их позах, в молчаливом взгляде, которым они обменялись, нечто большее, чем просто решимость. Что-то, что вызывало опасения. Между ними витало осязаемое напряжение, электрический разряд недавней близости. Их щёки были слегка розовыми, губы — чуть припухшими, а глаза избегали встречных взглядов, выдавая сокровенную тайну. Гермиона чувствовала жгучий след его прикосновений на своей спине, вкус его поцелуя на губах, и это сводило с ума, смешиваясь с леденящим ужасом предстоящего. Не говоря ни слова, Драко мощным движением придвинул свою незанятую кровать вплотную к ложу Гарри. Дерево с противным скрипом заскрежетало по полу. — Что вы задумали, Малфой? — тихо спросил Блейз, медленно поднимаясь. В этот момент в комнату вошла Пэнси с дымящейся миской супа в руках. — Твоя любимая похлёбка, Тео, эльфы постара… — она замерла на пороге, уставившись на передвинутую мебель и на мрачные лица Драко и Гермионы. — Что… что происходит? — Помоги Поттеру сесть, — резко бросил Драко Гермионе, игнорируя вопрос Пэнси. Его собственные руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть предательскую слабость. Внутри него бушевала буря: яростное желание схватить её и не отпускать, животный страх потерять её навсегда и холодная, всепоглощающая необходимость действовать. Откуда это в нём? Этот страх потери, желание защищать и оберегать? Как за столь малое время эта несносная всезнайка с вечно всклокоченными волосами заняла все его мысли, мечты и желания? Как она смогла занять то место, которое, как он думал, никогда и никто не сможет забрать себе? Гермиона кивнула, её лицо было маской сосредоточенности. Она подошла к Гарри, её пальцы нежно коснулись его плеча, чтобы приподнять его. Внутри всё сжималось в комок леденящего ужаса. Его ад. Она идёт в его ад. Но рядом был Драко. Его поцелуй всё ещё горел на её губах, как обет. Как талисман. — Гермиона, ложись рядом. Возьми его за руку. Контакт должен быть постоянным, — его голос был жёстким, без эмоций, будто он отключил всё, кроме инструкций к ритуалу. – Не отпускай, что бы ни было. Девушка послушно легла на придвинутую кровать. Её лицо было спокойным, но Блейз видел, как белеют костяшки её пальцев, сжатых в кулаки. Гермиона сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и повернулась на бок к Гарри. Её пальцы осторожно обвили его холодную, неподвижную руку. Сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Гарри, — умоляла она мысленно. — Узнай меня. Пожалуйста, узнай и доверься. И тут Блейз всё понял. Его глаза, и без того уставшие, расширились от чистого, немого ужаса. Он резко вскочил. — Нет, — выдохнул он. — Вы же не… Это же Orpheus et Eurydice? Вы с ума сошли, Малфой? Это же самоубийство! Драко даже не взглянул на него, сосредоточившись на том, чтобы провести мелом магический круг вокруг двух соединённых кроватей. — У нас нет выбора, Забини. — Есть всегда выбор! — голос Блейза сорвался на крик. Тео попытался приподняться, его лицо исказилось от ужаса и слабости. — Драко, нет… это же… Пэнси ахнула, отшатнувшись, миска с супом задрожала в её руках. Тео упал обратно на подушки. — Это не просто риск, это безумие! Один неверный шаг, один взгляд назад, и она останется там навсегда! Они оба сгорят там! — Блейз говорил с такой страстью, с какой его не видели никогда, его аристократическое спокойствие испарилось, сменившись диким, животным ужасом. Гермиона повернула к нему голову. В её глазах не было страха. Только та самая уверенность, что вела её через месяцы и даже годы противостояния Волдеморту. — Блейз, ты прав. Это безумие. Но без Гарри мы проиграем. Всё. Конец. Все эти жертвы, вся эта боль — всё будет напрасно. И я — единственная, кому он доверяет достаточно для этого. Я должна попытаться. Это не только его жизнь. Это — всё. Это не только про него. Это про всех. Без него у нас нет шансов. Ты действительно думаешь, что мы победим Того-Кого-Нельзя-Называть без своего главного оружия? Без единственного, кто может его остановить? Это шанс. Не только спасти друга, но и положить конец этой войне. Её слова повисли в воздухе. Пэнси застыла, смотря на Гермиону с новым, почтительным ужасом. Тео медленно выдохнул, сокрушённо закрыв глаза. Блейз отступил на шаг, его протестующая поза сникла. Он понимал. Он ненавидел это, но понимал. Драко закончил круг. Он подошёл к изголовью, его взгляд встретился с взглядом Гермионы. В его серых глазах бушевала вселенная боли, страха и гордости за неё. Он хотел кричать. Умолять. Приковать её к кровати. Но он лишь кивнул, коротко и резко. Внутри кипел такой котёл эмоций, какого он не испытывал никогда в своей короткой жизни. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он остановил это, схватил её и не отпускал. Гордость боролась со страхом, а рациональность — с отчаянной, безумной надеждой. Он видел её — хрупкую, но несгибаемую, готовую на всё. И он ненавидел это. И обожал. И был готов последовать за ней в самый ад, но его роль была здесь — быть её якорем в реальности. — Готовься, — его голос был хриплым шёпотом. Он подошёл к изголовью, возвышаясь над ними двумя. Его тень накрыла Гермиону и Гарри. Он вынул палочку. Взгляд его стал остекленевшим, сосредоточенным на точке между её висков.Драко поднял палочку. Кончик её засветился ослепительно-белым светом. Воздух затрепетал, наполнившись энергией древней магии. Гермиона закрыла глаза. Её мир сузился до звука его голоса, до холодной руки Гарри в её руке, до бешеного стука собственного сердца. Она мысленно молилась, чтобы хватило сил. Чтобы не оглянуться. Чтобы он доверял ей. Драко глубоко вздохнул, наполняя лёгкие воздухом, и произнёс слова заклинания, вкладывая в них всю свою волю, весь свой страх и всю свою веру в неё: — Semita Somniorum! — прогремел голос Малфоя. На кончике его палочки вспыхнула ослепительная, нежная голубовато-белая искра. Она не осветила комнату, а, напротив, будто втянулась в Гермиону, окутав её и Гарри сияющим ореолом. Тела обоих на мгновение напряглись в едином порыве. Гермиона успела увидеть, как рука Драко сжалась в бессильном кулаке, как в его взгляде промелькнула вся боль мира. И затем свет поглотил её, унося в кромешную тьму кошмаров Гарри. Наступила полная тишина. Гермиона не двигалась. Гарри не двигался. Казалось, ничего не произошло. Но Блейз, Пэнси и Тео замерли, затаив дыхание, понимая, что самое страшное только началось. Где-то там, в глубинах разума Гарри Поттера, их такая странная новая подруга отправилась на поиски, ведомая лишь светом доверия и страшной ценой обещания — не оглядываться. Свет сменился тьмой, но не тишиной. Первое, что обрушилось на Гермиону — это шум. Грохот обрушивающихся стен, треск проклятий, отдалённые вопли и навязчивый, приторно-сладкий запах гари и крови. Она стояла посреди руин Большого зала Хогвартса. Сводчатые потолки были разворочены, сквозь дыры зияло неестественное багровое небо. Длинные столы расколоты пополам, скамьи разбросаны, как спички, обугленные знамёна факультетов, каменный пол усеян осколками потолка, где когда-то парили свечи и горели звёзды. И повсюду… повсюду лежали тела. Она узнавала лица. Лаванда Браун, её взгляд остекленел и пуст, а шея неестественно вывернута. Профессор Снейп, раскинув руки, в луже собственной крови. За одним из столов виднелась рыжая шевелюра… нет, она не могла на это смотреть. Фред Уизли, с застывшей на лице последней шуткой. Колени Гермионы подкосились, и её вырвало прямо на плитки, покрытые пылью и пеплом. И посреди этого апокалипсиса, медленно бредя между тел, как призрак, шёл Гарри. Его одежда изорвана, лицо испачкано сажей и кровью. Он смотрел на каждого погибшего, и в его глазах не было ни ужаса, ни слёз — лишь пустота абсолютной, всепоглощающей вины. Его плечи были ссутулены, он медленно шёл среди этого поля смерти, словно призрак, застрявший на месте своей гибели. — Гарри! — закричала она, заставляя себя подняться, спотыкаясь на развалинах. — Гарри, я здесь! Он просто продолжил свой путь, переступая через обломки и тела, направляясь к огромной дыре в стене, которая когда-то была парадным входом. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она бросилась за ним. — Гарри, подожди! Это не настоящее! Это твой разум! Послушай меня! Но он не обернулся. Не услышал. Он просто продолжал идти, его фигура растворялась в дыму. Гермиона побежала за ним, обходя знакомые и незнакомы трупы, сердце её рвалось, вырываясь из груди. Он шёл к выходу из Зала, и пейзаж за его спиной начал меняться, плыть, как в дурном сне. Багровое небо сменилось скучным серым. Вместо руин вокруг выстроились аккуратные дома с чистыми палисадниками. Воздух запах влажной травой и выхлопными газами. Она огляделась, задыхаясь. Знакомая, до тошноты знакомая табличка: «Тисовая улица». Они были в Литл-Уингинге. Гарри, не оборачиваясь, шёл к дому номер четыре. Дверь была сорвана с петель. Гермиона, с леденящим ужасом в животе, последовала за ним внутрь. Гостиная разрушена. Мебель превращена в щепки, обои свешивались клочьями. И посреди этого хаоса, в неестественных, ужасных позах, лежали трое. Вернон Дурсль, его багровое лицо застыло в маске удивления. Петуния, её тощая шея была переломана. И Дадли… большой, неуклюжий Дадли, прижавший к груди свою порцию подарков, словно пытаясь защитить их. Его глаза были широко открыты и полны детского ужаса. Гарри стоял, глядя на них. Его лицо было пустым, выжженным. — Моя вина, — прошептал он хрипло, и его голос прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине дома, хотя был таким тихим, таким разбитым, что у Гермионы сжалось сердце. — Они умерли из-за меня. Из-за того, что приютили меня. Все они… из-за меня. Я принёс сюда смерть. Он развернулся и вышел через распахнутую дверь. Гермиона, онемев от ужаса, поплелась за ним. Она хотела крикнуть, что это не так, схватить его, встряхнуть, но её голос не слушался. Задний двор расплылся, сменившись густым, мрачным лесом. Пахло хвоей и сыростью. Между деревьями виднелась знакомая палатка, но её борт был распорот когтями какого-то чудовища. Рон. Он лежал на спине, его рыжие волосы слиплись от крови, стекавшей из раны на виске. Голубые глаза смотрели в небо, ничего не видя. А рядом… рядом лежала она сама. Её собственное тело было бледным, шея была испещрена страшными, багровыми следами щупалец. Глаза закрыты, лицо — удивительно спокойным. Гермиона почувствовала, как подкашиваются ноги. Это было слишком. Слишком реалистично. Слишком больно. Гарри медленно опустился на колени между ними. Он не плакал. Он просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на лица своих мёртвых друзей. Его собственное лицо было маской такого вселенского горя, что Гермиона почувствовала, как её собственное сердце разрывается на части. — Простите, — прошептал он. — Мне так жаль. Я всех вас подвёл. Она не могла больше этого вынести. Гермиона подошла к нему, её ноги подкашивались. Девушка осторожно, дрожащей рукой, коснулась его плеча. — Гарри, — сказала она тихо, вкладывая в голос всю свою силу, всю веру. — Это не настоящее. Рон жив. Я жива. Мы с тобой. Это лишь твой кошмар. На этот раз он среагировал. Его взгляд медленно поднялся на неё. В его зрачках отразилось лицо девушки. Но в них не было узнавания, лишь бесконечная, изматывающая скорбь. — Гермиона, — произнёс он её имя, и оно прозвучало как стон. — Снова ты. Ты всегда приходишь. Чтобы показать мне, как я тебя потерял. Чтобы умереть у меня на глазах снова. — Гарри… — её голос сорвался. — Снова, — тихо повторил он, и его голос был плоским, безжизненным. — То Рон, то Сириус, то мама… то снова ты. Чтобы показать мне, как это было. Чтобы я помнил. Он отвернулся, снова глядя на мёртвое тело Рона. — Не торопись. В этот раз, наверное, умрёшь от укуса акромантула. Или сгоришь заживо. Здесь всегда так. Ты просто очередной кошмар. Очередное наказание. В его глазах читалась не надежда, а ожидание нового удара. Он ждал, когда этот мираж — её голос, её лицо — обернётся новой пыткой. Слова Гарри прозвучали как приговор, холодный и бесповоротный. Он видел в ней лишь порождение собственной вины, ещё один мучительный образ в этом бесконечном аду. — Нет, Гарри, послушай меня! — её голос дрожал, но она вцепилась в его плечо, не давая ему отвести взгляд. — Это не сон! Это проклятие, Сопоринкубо! Ты попал под него, когда спасал Нотта! Мы узнали, мы нашли способ! Я здесь, я настоящая! Я пришла вывести тебя отсюда! Он смотрел на неё пустыми глазами, в которых не было ни искры надежды, лишь выжженная боль. — Умные слова, — прошептал он. — Очень на тебя похоже. Но ты не настоящая. Настоящая Гермиона мёртва. Я видел её тело. Я оставил её умирать в этом лесу. И теперь ты — моё наказание. В прошлый раз Рон говорил, что мы просто играли в шахматы и я ударился головой. А Сириус клялся, что это всего лишь ловушка иллюзий Пожирателей. Всегда есть история. А потом вы всё равно умираете у меня на глазах. Он грубо стряхнул её руку и поднялся. — Оставь меня. Мне нужно… мне нужно идти. Лес вокруг них снова поплыл, цвета смешались в уродливую акварель боли, тая и превращаясь в холодный, мрачный мрамор Зала Пророчеств в Министерстве. Воздух наполнился гулом боя, криками, звоном разбивающихся полок. И снова она увидела это. Тот самый момент. Сириус, отбивающийся от Беллатрисы, его смех, полный жизни. И зелёный свет. «Авада Кедавра!». Его тело, застывшее в изумлении, падающее за завесу. Гарри замер, смотря на это, и каждый мускул его тела выражал такую свежую, такую острую агонию, будто это происходило впервые. — Нет… — вырвалось у него хрипло. — Снова… только не снова… — Гарри, это прошлое! — крикнула Гермиона, пытаясь перекрыть шум битвы, которого на самом деле не было, лишь тихий шелест его кошмара. — Это память! Он уже мёртв, я знаю, что это больно, но ты должен отпустить! Я здесь, со мной можно говорить! —Гарри, пожалуйста! — умоляла Гермиона, силясь заслонить собой этот ужасный вид. — Посмотри на меня! Я не исчезну! Я не умру! Я здесь, потому что люблю тебя, как брата! Мы все ждём тебя! Рон ждёт! Джинни! — Нет! — проревел он. — Отстань от меня! Ты не настоящая! Он отступил назад, в следующий виток своей пытки, его глаза были полны слёз, которые он, казалось, уже давно исчерпал. И снова смена декораций. На этот раз — двор Хогвартса. Но не разрушенный, а целый. Стоял ясный день, голубое небо было полускрыто клубами дыма и заревом пожарищ. И от этого происходящее было ещё ужаснее. На ступенях замка стояли те, кого любил Гарри: профессор Макгонагалл, закованная в цепи, но с гордо поднятой головой; Невилл, с синяком под глазом; Луна Лавгуд, смотрящая куда-то вдаль своим отстранённым взглядом. Профессора Слизнорт, Флитвик, Спраут. Члены Ордена. Студенты. Все они были связаны, их лица были бледны от страха и безысходности. Вокруг них кольцом стояли Пожиратели, их маски скрывали лица, но не торжествующую жестокость поз. А перед ними, на возвышении, восседал он — Волдеморт. Его высокий, худой силуэт казался неестественным, а голос шипел, разносимый магией по всему двору. — …и сегодня мы очистим наш мир от скверны! — вещал он, и его красные глаза сверкали нечеловеческой жестокостью и триумфом. — Сегодня магия воспрянет! А эти… — он ленивым жестом указал на пленников, — …станут удобрением для нового мира! И я подарю волшебной расе свободу! Гермиона смотрела на это, и её охватила леденящая ярость. Это был не просто кошмар. Это было то, чего он боялся больше всего — тотальное поражение, гибель всех, за кого он боролся, торжество того, с кем он сражался всю жизнь. И тогда что-то в ней надломилось. Вся её боль, весь ужас, весь гнев вырвались наружу. Она шагнула вперёд, встав между Волдемортом и его жертвами, и выкрикнула то, что всегда думала, глядя на этого изуродованного властью монстра: — О, смотри не задохнись от своих же амбиций, Том! Его палочка дрогнула, но он даже не взглянул в её сторону. Его внимание было приковано к пленникам. Он не видел её. Не слышал. Она была призраком в этом кошмаре. — Acidum Aeternum! Из кончика его палочки вырвался поток прозрачной, переливающейся жидкости. Она попала на первый ряд пленников. И начался ад. Кислота не просто прожигала плоть. Она впитывалась в кожу, заставляя её пузыриться и сходить клочьями, обнажая мышцы и кости, которые тоже начинали дымиться и растворяться с ужасным шипением. Крики были нечеловеческими — хриплыми, полными такой агонии, что кровь стыла в жилах. Люди падали, извиваясь в муках, их тела превращались в ужасную, дымящуюся массу. Поток кислоты достиг того места, где стояла Гермиона. Она инстинктивно зажмурилась, подняв руку, ожидая невыносимой боли. Но ничего не произошло. Она открыла глаза. Переливающаяся жидкость обтекла её, словно она была столбом, и продолжила свой путь, испепеляя стоящих позади неё людей-фантомов. На её коже не было ни пятнышка. Гарри, который стоял неподалёку, сжимая голову руками, пытаясь спрятаться от ужаса происходящего, заметил это. Его взгляд, полный слёз и безумия, упал на неё. Он видел, как проклятие прошло сквозь неё, не причинив вреда. Его мозг, затуманенный бесконечной болью, на мгновение заработал с пугающей ясностью. Призраки не уворачивались. Наказания его разума должны были причинять боль. А она… она стояла нетронутой посреди этого ада. Чистая. Реальная. Невредимая, смотрит на него с уверенностью живого человека. — Гермиона? — его голос был слабым, осипшим от криков, полным недоумения и зарождающейся, безумной надежды. Он сделал шаг к девушке, его глаза впились в неё, пытаясь разглядеть обман. — Это… правда ты? — Да, Гарри, это я! Правда я! — её голос сорвался, в нём звенели слёзы облегчения и отчаяния. Она схватила его за руки, сжимая их с такой силой, словно пыталась передать ему свою реальность через прикосновение. — Я здесь, и я не часть этого кошмара! Видишь? Ничто здесь не может меня тронуть! Потому что я не из твоего разума, я извне! Он смотрел на её руки, охватившие его, потом на её лицо, ища подвох, любую фальшь в её глазах. — А если это… если это просто новая уловка? — прошептал он, и в его голосе звучала измождённая, выстраданная осторожность. — Если это место стало умнее? Если оно поняло, что боль уже не работает, и решило дать мне надежду… чтобы потом отнять её? Ты не представляешь, как оно это любит. Его слова были полны такой бездонной тоски, что у Гермионы в который раз сжалось сердце. Но она не отпустила его. — Хуже, чем всё, что ты уже видел, уже не будет! — страстно воскликнула она. — Оно показало тебе самое страшное, что только может быть! Смерть всех, кого ты любишь! Твою вину! Что оно может сделать ещё? Пообещать спасение и обмануть? Но даже если это обман, Гарри, что ты теряешь? Ты останешься здесь, в этом аду, где тебе и так хуже некуда! А если это правда… если это правда, ты будешь свободен! Гермиона покачала головой, её взгляд стал твёрдым, почти жёстким. — Посмотри вокруг, Гарри! — она резким движением руки указала на дымящиеся, изуродованные тела, на шипящую кислоту, на ликующий лик Волдеморта. — Что может быть хуже этого? Ты уже пережил самое страшное, что только мог придумать твой разум. Если это уловка — то что она может сделать? Показать тебе это ещё раз? Ты уже видел. Ты выдержал. Теперь просто… доверься мне. Доверься и иди. Я выведу тебя отсюда. Она смотрела на него, умоляя, вкладывая во взгляд всю свою веру, всю свою силу. Она видела, как в его зелёных, истасканных болью глазах, борются ужасающий страх снова быть обманутым и крошечная, почти угасшая искра надежды. Гарри замер, его глаза бегали по её лицу, в поисках подвоха, обмана. Он видел только свою лучшую подругу — умную, яростную, неутомимую. Ту, что всегда вела его сквозь самые тёмные времена, единственная оставалась рядом и не отворачивалась от него. И в глубине его израненной души что-то дрогнуло. Сдалось. Он медленно, будто каждое движение давалось ему невероятным усилием, кивнул. Его пальцы слабо ответили на её хватку. — Хорошо, — выдохнул он. — Я… я пойду за тобой. В тот же миг воздух вздрогнул от оглушительного, высокого звона, словно треснуло гигантское хрустальное полотно. Они подняли головы и увидели, как малиновое, задымлённое небо над Хогвартсом покрылось паутиной чёрных трещин. Оттуда, сквозь щели, лился ослепительный, чистый свет. Осколки «неба» начали осыпаться вниз, обнажая мерцающую, тёмную пустоту. — Смотри! — воскликнула Гермиона, указывая на небо. — Это оно! Это твой разум, Гарри! Он готов сломать эту тюрьму! Ты готов бороться! Но восторг сменился мгновенной паникой. Как отсюда выбраться? Драко объяснил, как войти, но не как найти путь назад! Он сказал «не оглядываться», но с чего начать? Куда идти? Как найти путь наружу? Он не сказал. Или сказал, а она в своём страхе не запомнила? Не оглядывайся. Но куда идти-то? Паника начала сжимать её горло. Она бессильно огляделась. Трещины расходились по всему миру, двор Хогвартса начал рассыпаться, как дешёвые декорации, обнажая пустоту. Они стояли на крошечном островке реальности посреди небытия. И тогда её осенило. Магия в её крови. Та самая, о которой она прочитала в книге своей бабушки, которую чувствовала, но никогда сознательно не использовала. Магия интуиции, проводника, внутреннего компаса, ведущего домой. Она закрыла глаза, отсекая ужасающие виды разрушенного Хогвартса, отчаянные крики фантомов. Она сосредоточилась на себе. На ритме своего сердца. На памяти о тёплом прикосновении Драко. На звуке его голоса, произносящего её имя. Она искала ту нить, что связывала её с реальным миром, с телом, лежащим на кровати в коттедже. - Выведи нас, — мысленно взмолилась она, вкладывая в эту просьбу всё своё желание жить, всё своё доверие к нему, всю свою любовь к Гарри. Покажи путь. И внутри что-то отозвалось. Толчок. Тёплый, уверенный, словно натянутая нить, что тянулась из самой глубины её существа куда-то вперёд, сквозь хаос. Она открыла глаза. Прямо перед ними, в нескольких шагах, висел маленький, мерцающий шар чистого серебристого света. Он пульсировал в такт её сердцебиению, словно зовя, и казался таким родным и реальным на фоне надвигающейся тьмы. Он звал их, манил за собой. — Вот он, — прошептала она с облегчением. — Путь домой. Она повернулась к Гарри, её глаза сверкнули решимостью. — Доверься мне ещё раз, — сказала Гермиона, её голос был твёрдым. Она отпустила одну его руку и указала на шар. — Мы должны следовать за ним. Идём. Не дав ему времени усомниться, она сделала первый шаг навстречу свету. Островок земли, остатки каменной мостовой, под ногами осыпался в пустоту. Гарри, держа её за руку, инстинктивно шагнул ей за спину. Они пошли по шаткой, невидимой тропе, которую освещал лишь этот крошечный проводник, — два затерянных друга, пробивающиеся сквозь ад обратно к жизни. Земля под их ногами была ненадёжной, сотканной из теней и воспоминаний, каждый камень которой мог оказаться миражом. Едва они сошли с неё на твёрдую — или то, что казалось твёрдым — почву, мир вокруг рухнул окончательно. Хогвартс исчез. Его сменила абсолютная, пугающая темнота, бескрайняя и бездонная. В ней клубились багровые и ядовито-зелёные всполохи, словно отблески далёких, адских пожаров или отдалённые взрывы заклятий. Воздух стал густым и тяжёлым, им было трудно дышать. Не было ни неба, ни земли, только бесконечная, бархатная чернота, прорезаемая цветными всполохами. И из этой тьмы поползли голоса. — Ты убил нас, Поттер… — прошипел знакомый, глухой голос Седрика Диггори. — Ты оставил меня умирать… — это был жалобный шёпот Джинни. — Моя смерть на твоей совести, мальчик… — прогремел бас Кингсли. — Ты мог спасти меня… — тонкий, разбитый голос его матери. Гарри шёл за Гермионой, сжав её руку так сильно, что кости ныли. Он не отвечал, лишь глубже втягивал голову в плечи, как бы пытаясь стать меньше, спрятаться от этих обвинений. Тьма начала рождать фигуры. Из неё выступил Сириус, с дырой в груди, смотрящий на Гарри с немым укором. Показался Римус Люпин, бледный и окровавленный. За ним — Тонкс, с пустыми глазами. И даже Теодор Нотт — тот, кого Гарри спас, — возник перед ними с жуткой раной на груди, указывая на Гарри бледным пальцем. — Ты лишь отложил мою смерть, Поттер, — просипел призрак Тео. — И погубил себя. Гермиона шла, не оборачиваясь, ведя Гарри за собой. Она потеряла счёт времени. Пространство здесь не имело смысла. Было только движение вперёд, сквозь хаос и боль, навстречу мерцающему шарику света, который плыл перед ними, словно маяк. — Иди, — прошептала Гермиона, больше сама себе, чем ему. Её голос дрожал. — Просто иди. Не слушай их. Они не настоящие. Они шли. И вдруг за спиной Гермионы раздался душераздирающий крик Гарри. — Нет! Отстаньте от меня! Её сердце упало. Инстинкт заставил её замедлить шаг, плечи напряглись, готовые обернуться. Но её разум пронзила ледяная игла. Орфей и Эвридика. Заклинание получило такое название не просто так. Страх и недоверие того, кто ведёт, губит того, кого спасают. Оно было проверкой на высшее доверие. — Гермиона, помоги! Они тащат меня! — закричал Гарри, и его голос был полон чистого, недетского ужаса. Она стиснула зубы до боли и продолжила идти, не замедляя шага, чувствуя руку Гарри в своей ладони. — Иди, Гарри! Иди за мной! Это не по-настоящему! — Но они же настоящие! Я чувствую их руки! Рон, нет! К его голосу присоединились другие. Сердце Гермионы упало. Рон. Из тьмы послышался знакомый, полный боли голос её друга. — Гермиона, не бросай его! Он же наш друг! Голос Джинни, срывающийся на плач: — Ты же любишь его! Спаси его! И самые страшные — голоса её родителей, спокойные и такие родные: — Дорогая, что ты делаешь? Ты же не оставишь того, кого любишь, в беде? Обернись, милая. Мы поможем тебе. — Обернись, дочка, мы скучали по тебе, — добавил мистер Грейнджер. На «родителях» она споткнулась. Её нога на мгновение отказалась слушаться, дыхание перехватило. Слёзы брызнули из глаз. Мама. Папа. Она чуть не сорвалась, чуть не обернулась… но её воля сжалась в стальной пружине. Девушка сделала следующий шаг. И ещё один. Не оглядываясь. Она зажмурилась, делая следующий шаг. Гермиона не знала, как долго это длилось. Крики, мольбы, проклятия — всё слилось в один оглушительный гул в её ушах. Её воля была единственным якорем в этом море безумия. Они шли вечность. Они шли мгновение. Время умерло здесь, в этой пустоте. И внезапно мерцающий шарик перед ними вспыхнул ослепительно-белым светом, таким ярким, что он прожигал тьму, заливая всё вокруг. Гермиона инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как её затягивает в водоворот, как мир вокруг начинает кружиться и рушиться. И внезапно… оглушающая тишина. Крики оборвались. А когда открыла — перед ней были они. Обеспокоенные, измождённые лица. Драко, стоявший на коленях прямо перед ней, с лицом, искажённым страхом и надеждой. Блейз и Пэнси за его спиной, застывшие в немом ожидании. И слабый стон, донёсшийся справа. Она повернула голову. Рядом с ней на кровати лежал Гарри. Его веки дрогнули, затем медленно, мучительно медленно приподнялись. Зелёные глаза, туманные и полные неизбывной боли, но настоящие, сфокусировались на её лице. Он вернулся. - Гермиона? – слабо прохрипел Гарри. - Да! – по щекам девушки покатились слёзы. – Мы смогли! Ты вернулся! Гермиона пыталась унять слёзы, размазывая их по щекам, но ей не удавалось. - Будь я проклят, - Блейз покачал головой. – Это самое безумное, что я видел в своей жизни. Похоже, Шляпа действительно отправляет в Гриффиндор тех, у кого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. На мгновение в комнате воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. А потом тишину взорвал выдох Драко. Он не произнёс ни слова — просто рухнул вперед, уткнувшись лбом в край кровати рядом с плечом Гермионы. Его плечи задёргались в беззвучном, судорожном смехе, смешанном с рыданиями, в котором выплеснулись все десять дней немыслимого напряжения. Это был не сдержанный, холодный аристократ, а измождённый, испуганный до потери пульса юноша. Его тело сотрясала мелкая дрожь, и он что-то беззвучно шептал — то ли молитвы, то ли ругательства. Это стало сигналом. Пэнси издала что-то среднее между всхлипом и смешком и рухнула на колени, закрыв лицо руками. Блейз, серый как полотно, откинулся на спинку стула и расхохотался — нервно, истерично, беззвучно открывая рот, пока слёзы ручьями текли по его щекам. Даже Тео, слабый и исхудавший, прислонился к подушкам и захихикал, слабо тряся головой. Гарри, всё ещё бледный и ослабленный, выдавил из себя хриплый, похожий на кашель, смешок. Но громче всех смеялась Гермиона. Она смеялась, заливаясь, в плечо Драко, её тело тряслось в его объятиях, и слёзы ручьём текли по её лицу, но это были слёзы абсолютного, всепоглощающего облегчения и победы. Это был смех, в котором слышались отзвуки ужаса, кошмаров Хогвартса и Тисовой улицы, и радость возвращения. Смех подхватил всех. Это был не весёлый, а срывающийся, почти истеричный хохот, в котором смешались облегчение, сброшенное напряжение и лёгкое безумие от пережитого ужаса. Они смеялись, плакали и смеялись снова, не в силах остановиться, пока у них не свело животы и не перехватило дыхание. Живоглот, до этого мирно дремавший в ногах у Гермионы, встревоженно поднял голову. Его большие глаза-блюдца недоумённо обводили хохочущих, плачущих людей. Он беспокойно заворчал, спрыгнул с кровати и начал метаться между ними, тычась холодным носом в руки и колени, трогал лапой Драко, словно пытаясь понять, за странная болезнь поразила его человеческое стадо, и не нужно ли кого-нибудь укусить для их же блага. Его недоумённое мяуканье только подлило масла в огонь. Постепенно смех стал стихать, переходя в счастливые вздохи и сморкания. Гермиона, всё ещё не выпуская руку Гарри, другой рукой потянулась к Драко, коснулась его волос. Он вздрогнул, поднял на неё глаза. Они были красными от слёз, но в них светилось бесконечное облегчение. Пэнси, вытерев слёзы, первая пришла в себя и сумела налить Гарри воды. Драко наконец отпустил Гермиону, но не встал, держа её за руку, как будто боясь, что она исчезнет. Его лицо было серьёзным, но в глазах, всё ещё полных влаги, светилось невероятное облегчение. — Десять дней, — прошептал он хрипло, его голос был сорванным. — Ты пробыла там десять дней. Я… я считал каждую секунду. Боялся, что… что ты не вернёшься. Что ты останешься там навсегда из-за моего дурацкого плана. Он говорил с такой голой, неприкрытой болью, что у Гермионы перехватило дыхание. Она видела, как за эти дни он исхудал, как тени легли под его глазами, как каждую минуту он боролся с сомнениями и страхом. Блейз и Тео переглянулись. Взгляд их был красноречивее любых слов. Они видели, как Драко не отходил от её кровати ни на шаг, как он не ел, не спал, как каждым своим нервом он был привязан к ней. Они видели эту боль в его глазах, это абсолютное, безоговорочное поглощение. Они видели, как он держит её руку — не как собственность, а как единственную нить, связывающую его с реальностью. И они поняли. Поняли, что для Драко Малфоя Гермиона Грейнджер теперь значила гораздо больше, чем кто-либо и когда-либо. Пэнси, поднося чашку к губам Гарри, фыркнула, глядя на их многозначительный взгляд, нарушив напряжённую тишину — Да вы бы только тогда заметили, что между ними что-то есть, когда вам пришли бы приглашения на свадьбу с голубями и позолотой, — проворчала она, но в её голосе не было злобы, лишь усталая насмешка над мужской непроходимой тупостью. Драко покраснел и отвёл взгляд, но его пальцы сцепились с пальцами Гермионы ещё крепче. Гарри, слабо улыбнувшись, снова закрыл глаза, но теперь его сон был мирным, исцеляющим. Кризис миновал. Они всё прошли. И теперь, наконец, можно было просто дышать. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз тёплая, наполненная пониманием и зарождающейся надеждой на то, что даже в кромешной тьме может найтись место для чего-то светлого. Следующим утром Гермиона проснулась на удивление рано – за окнами было ещё сумрачно. Девушка с каким-то странным восторгом ощущала не самый удобный, но такой настоящий матрас. После десяти, как оказалось, дней в чужом кошмаре, она сама спала без сновидений, спасибо зелью из аптечки Пэнси. За время её отсутствия Тео стало лучше, хотя его всё ещё преследовала слабость, он не мог поднять ничего тяжелее ложки. Кроме того, в коттедж заявился Кингсли. По словам Блейза он выглядел страшно постаревшим. Ему показали спящих Гарри и Гермиону, объяснили, что происходит и мракоборец ушёл, заставив их пообещать, что есть всё получится – немедленно прислать сообщение. А вчера приходил Рон и вёл себя на удивление мирно. Он рассказал, что Дин и другие пострадавшие идут на поправку. Предателя в рядах Ордена пока не нашли, но все запланированные операции было отменены. Помимо тайного убежища недалеко от Хогсмида, были совершены нападения на несколько укрытий, к счастью пустых. Девушка спрыгнула с кровати и быстро переоделась – чистые и выглаженные эльфами вещи ждали её на стуле рядом с тумбочкой. Тихо скрипнула дверь, выпуская её в холл. Едва слышно ступая по тёплому дереву, она подошла к дальней комнате, за которой скрывался лазарет. Дверь из тёмного дерева глухо ухнула и приоткрылась: парни спали. Грудь Гарри вздымалась высоко, дыхание было равномерным. Это успокаивало, потому что, когда он находился в цепях кошмара, Гарри дышал рвано и часто. Тео на соседней кровати едва слышно посапывал, а Блейз отвернулся к окну и рассмотреть его не было возможности. На кухне эльфы уже готовили завтрак – овсяная каша с фруктами, бекон и яичница, тосты и кофе. Малыши всполошились, когда увидели на пороге Гермиону, быстро всучили ей в руки чашку её любимого кофе и выпроводили из кухни, чтобы не дай Мерлин она не вздумала делать что-то своими руками. Поэтому, она направилась в гостиную. На одном из диванов, закинув руку за голову, спал Драко. Он был бледнее обычного, с синевой под глазами, которые даже во сне были слегка прищурены, как будто он вглядывался в какие-то внутренние кошмары. Его светлые волосы растрепались и упали на лоб, делая его моложе и беззащитнее. Губы, обычно поджатые в насмешливую усмешку, сейчас были расслаблены. Он дышал ровно, но глубоко, словно наверстывая упущенное за десять бессонных ночей. Гермиона тихо подошла и села на край дивана, не решаясь его разбудить. Она смотрела на него и не могла понять, как так вышло. Как этот надменный, язвительный мальчишка, который годами унижал её, стал тем, чьё присутствие согревало её изнутри, чьё прикосновение заставляло сердце биться чаще, а чья потеря стала бы для неё непоправимой катастрофой. Её мысли, обычно занятые планами, книгами и заботами о других, теперь снова и снова возвращались к нему. К его серым глазам, в которых она теперь видела не холодность, а глубину. К его рукам, которые могли быть такими нежными. Теперь её сердце сжималось от нежности при виде его спящего лица. Теперь его редкая улыбка заставляла её забыть обо всех проблемах. Теперь мысль о том, чтобы его потерять, была невыносимой. Он пошевелился, его дыхание сбилось, и он открыл глаза. Взгляд его был мутным от сна, но почти сразу же прояснился и сфокусировался на ней. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. — Подглядываешь, Грейнджер? — его голос был хриплым от сна. Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как теплеют щёки. — Считай, что возвращаю долг. Ты же дежурил у моей кровати, пока я была… в отъезде. Ты довольно мило выглядишь, когда не строишь из себя злодея. На его лице промелькнула тень, воспоминание о тех днях. Десять дней. Десять суток адского ожидания. Он передумал всё. От рационального — «она ценный союзник, её потеря ослабит нас» — до самого безумного и страшного: что она уже не вернётся, что её разум затерялся в лабиринтах кошмаров Поттера, что он останется один с этой пустотой и чувством вины. Он пытался найти виноватого — себя, за предложенный ритуал, Поттера, за то, что попал под проклятие, всех Малфоев разом, за то, что воспитали его таким, что он посмел позволить ей стать для себя кем-то большим. И самое главное — он думал о будущем. О том, что скажет его мать. О многовековой стене предрассудков, которую они с Гермионой пытались сломать между собой. Сможет ли он её преодолеть? Захочет ли? Или это просто ещё одно безумие войны, которое исчезнет с первым же залпом мира? Он приподнялся на локте, сонливость мгновенно улетучилась, сменившись привычной лёгкой настороженностью. Но в его взгляде не было былой колкости. Была лишь усталая глубина, в которой плавали все те страхи, что он пережил за эти дни. — Десять дней, — тихо сказал он, не как упрёк, а как констатацию факта, от которого до сих пор перехватывало дыхание. — Я думал… я передумал сотни вариантов. Что ты заблудилась. Что он тебя не узнал. Что ты оглянулась. Что я ошибся в ритуале и погубил вас обоих. — Он отвернулся, глядя в пустоту перед собой. — Я искал рациональное объяснение. Во всём. Почему ты? Почему именно ты стала… — он запнулся, не в силах подобрать слово. — Головной болью? — подсказала Гермиона с лёгкой улыбкой. — Нет, — он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул огонь. Раз он начал говорить правду, идти надо до конца. — Всем. Всем, о чём я думаю. Всем, чего боюсь. Всем, на что надеюсь. И да, я думал о том, что скажет моя мать. И о том, смогу ли я вообще когда-нибудь переступить через всё то, во что меня вбивали с младенчества. И понимал, что уже переступил. И что мне… наплевать. Он выдохнул и провёл рукой по лицу. — Это было страшнее, чем сам ритуал. Осознать это. Гермиона молча слушала, её сердце билось часто-часто. Она понимала каждое его слово. Это было пугающе и ослепительно. — Да, — подытожил Драко. — Это были худшие десять дней в моей жизни. Он сел, проводя рукой по лицу. — Как Поттер? — Спит. Физически он будет восстанавливаться быстро, а ментально… ментально неизвестно. Они помолчали. — Что будем делать дальше? — спросил Драко, глядя на неё. Он знал, что у неё уже есть план. Она всегда была с планом. Гермиона выпрямилась, и в её глазах загорелся знакомый огонёк решимости. — Теперь для нас только один путь. Мы должны проникнуть в сейф Беллатрисы. Драко замер. Он не выглядел удивлённым, лишь настороженным. — Ты уверена? Это же… — Логово змеи, — закончила за него Гермиона. — Я знаю. Но это единственная оставшаяся цель. Мы знаем, где она. И теперь, когда Гарри вне игры… это на нас. Без этого всё было напрасно. Он смотрел на неё, на её сжатые кулачки, на непоколебимую веру в её глазах. И в этот момент все его сомнения, все страхи о будущем, о мнении матери, о чистоте крови — всё это показалось мелкими и незначительными. Пылью по сравнению с этой девушкой, которая готова была штурмовать самое охраняемое место в магическом мире. — Это безумие. — Вся наша жизнь — безумие, — пожала плечами Гермиона. — Так что, Малфой? Готов совершить самое большое предательство чистокровных идеалов? Он ухмыльнулся, и в его улыбке было что-то дикое и опасное. — Для тебя, Грейнджер? Похоже, я готов на что угодно. Значит, идём грабить мою сумасшедшую тётку. — В моей спальне, в Мэноре, — продолжил Драко, понизив голос, хотя в гостиной, кроме них, никого не было, — есть потайной ящик. Там… там хранятся волосы Беллатрисы. И её мужа. Гермиона понимающе кивнула. Оборотное зелье было очевидным и давно согласованным решением. — Домовые эльфы? Они могли бы… — Нет, — тут же прервал её Драко. — Ящик заперт моим заклинанием. Эльфы не смогут его открыть — магия хозяина для них непреодолима. Придётся идти мне. — Ты же знаешь, что там сейчас! Пожиратели… и… он. — Знаю, — его лицо стало мрачным. — Поэтому нам понадобится мантия-невидимка Поттера. И, возможно, ещё кое-что из его арсенала. В этот момент дверь в гостиную скрипнула, и на пороге появилась Пэнси, зевавшая во всю ширину рта. Она окинула их томно-насмешливым взглядом, заметив, как их головы близко склонились друг к другу, а пальцы все ещё переплетены. — Воркуете, голубки? — прокомментировала она, плюхаясь в кресло напротив. Драко, не моргнув глазом, парировал: — Курлы. Пэнси фыркнула, а Гермиона не смогла сдержать смешка. Напряжение спало. Как по волшебству, в воздухе раздался тихий хлопок, и несколько домовых эльфов появились с подносами, ломящимися от еды и соков. Запах свежеиспечённых тостов, хрустящего бекона, кофе и овсянки с ягодами мгновенно наполнил комнату. На аромат, словно мотылёк на огонь, пришёл Блейз, потягиваясь и потирая затекшую шею. — Тео и Поттер тоже проснулись, завтракают в постели. Поттер, кажется, даже в состоянии шутить про то, что овсянка выглядит живее, чем он себя чувствовал. Выглядит… на удивление бодро. Спросил, что пропустил. — Это хорошо, — кивнула Гермиона, но в её голосе прозвучала деловая нотка. — Потому что нам понадобится его мантия. И, возможно, его благословение. — Для чего? — насторожился Блейз, наливая себе чай. — Мы идём в Гринготтс, — спокойно сказал Драко, отламывая кусок тоста. — В сейф Беллатрисы. В комнате повисла короткая тишина. Даже эльфы, расставлявшие тарелки, замерли на мгновение. — Вы с ума сошли?! — выдохнула Пэнси, широко раскрыв глаза. — Похоже, Грейнджер заразила тебя гриффиндорским безумием, Малфой, — добавил Блейз, смотря на Драко с новым, почти уважительным ужасом. — Лазить в сейф к Беллатрисе Лестрейндж, пока её хозяин у власти? Это даже не самоубийство, это какая-то изощрённая форма мазохизма! — Я не собираюсь лезть туда очертя голову, как некоторые, — холодно парировал Драко, бросая взгляд на Гермиону, которая смущённо покраснела, вспомнив их поход в Отдел Тайн. — Будет план. Детальный. И план на случай, если первый план провалится. И запасной выход. И, возможно, ещё один запасной выход на случай, если и запасной выход заблокируют. Гермиона слушала его и думала о другом. Она думала о Дамблдоре. О его тайнах, его полунамёках, его вечной уверенности, что он всё знает лучше. Знай они с Гарри всё с самого начала… знай они о крестражах, о том, где их искать, на что они способны… им не пришлось бы метаться, как слепым котятам, подбирая хлебные крошки, которые старый волшебник бросал им в надежде, что они сами во всём разберутся. Сколько жизней можно было бы спасти? Сколько боли избежать? Она посмотрела на Драко, который с невозмутимым видом обсуждал, как лучше всего обойти гоблинов банка, и на его друзей, которые слушали его с ужасом и восхищением. Они были здесь. Они были вместе. И теперь им приходилось рассчитывать только на себя, на свою смекалку и на то самое «гриффиндорское безумие», которое, как ни странно, оказалось заразительным. — Значит, Гринготтс, — твёрдо сказала она, встречаясь взглядом с Драко. — Начинаем планировать. Завтрак постепенно превратился в военный совет. Тарелки были отодвинуты, а на столике между тостами и вареньем возник грубый набросок плана этажа Гринготтса, который Драко начертил палочкой прямо на скатерти. — Сейфы на нижних уровнях, особенно старые, вроде нашего, защищены иначе. На наш наложено заклятие незримого расширения — внутри больше, чем снаружи. И есть потайные отделения, о которых знают только главы семьи. Малфои были одними из первых клиентов, наши сейфы… с особенностями. Но сейф Лестрейнджей — я даже не знаю, где он. Точно не на нашем уровне, иначе бы я видел его. — Билл рассказывал, — подключилась Гермиона, — что самые глубокие уровни охраняет дракон. Попасть внутрь и выйти можно только с гоблином-проводником. Подходы к сейфам напичканы чарами на распознавание обмана — иллюзий, оборотного зелья настойки, всего. И за каждым поворотом могут быть ловушки — от банальной западни до заклятий, стирающих память или превращающих нарушителя в пыль. — Прежде чем что-то планировать, — вставил Блейз, — разведке Ордена не мешало бы выяснить, где сейчас сама Беллатриса. Было бы крайне неловко вломиться в её сейф и столкнуться с ней нос к носу на выходе. — Согласна, — кивнула Гермиона. — Узнаем. — У нас, у Паркинсонов, — флегматично заметила Пэнси, намазывая джем на блин, — сейф в сейфе. Первая дверь — для показухи. Семейное серебро, какие-то не особо ценные реликвии. Вторая, потайная — вот там уже всё самое сочное. Возможно, у Лестрейнджей так же. Блейз развёл руками. — А я ничем не могу помочь, — развёл руками Блейз. — Наше состояние хранится в римском отделении Гринготтса. А здесь у нас самый заурядный сейф с лифтом, зеркалами и гоблинами, падающими в обморок от восторга при виде наших драгоценностей. Никакой романтики. В голове Гермионы уже складывались обрывки стратегии, смешиваясь с тревогой и неизбежным предвкушением опасности. Путь был ясен, и он вёл прямиком в сердце вражеской территории. Они закончили завтрак с ощущением, что план, хоть и безумный, начинает обретать хоть какие-то черты. Следующей остановкой была спальня. Гарри сидел, прислонившись к подушкам, с миской овсянки на коленях. Цвет лица к нему вернулся, но в глазах всё ещё читалась глубокая усталость. Он слушал их, и его лицо становилось всё мрачнее. — Нет, — сказал он твёрдо, едва они закончили. — Абсолютно нет. Это безумие. Я не позволю вам рисковать из-за меня. — Гарри, — начала Гермиона мягко, но настойчиво, садясь на край его кровати. — Это не только твоя миссия. Это война. И ты не должен тащить на себе все беды этого мира. Пользоваться помощью — не зазорно. — Особенно после того, как ты едва не отправился к праотцам, приняв на себя проклятие для Тео, — добавил Драко, прислонившись к косяку двери. Его тон был сухим, но без упрёка. — Мы команда. Пусть и странная. Мы уже потеряли достаточно времени. Пока ты валялся здесь, мир не стал более безопасным местом. Гарри сжал губы, его взгляд перебегал с решительного лица Гермионы на отстранённо-прагматичное лицо Драко, на поддерживающие кивки Пэнси и Блейза в дверях. — Мы сделаем это. Не вместо тебя. Для тебя. И для всех. Гарри сжал губы, его взгляд метался по их лицам, ища слабину, но видя лишь решимость. Он обречённо вздохнул и откинулся на подушки. — Но Гринготтс… — попытался он возразить, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Мы не пойдём туда с дубинами, — сказала Гермиона. — У нас будет план. И мантия-невидимка. И кое-какие другие… средства. — Ладно. — Он помолчал. — Но план должен быть безупречным. С запасными вариантами. И с вами должен пойти Рон. Гермиона улыбнулась. — Конечно. План будет. И не один. Она посмотрела на Драко, и между ними пробежало молчаливое соглашение. Это было опасно. Безумно опасно. Но другого пути не было. И на этот раз они шли туда с открытыми глазами, а не вслепую, как в Отдел Тайн. Вечер опустился на коттедж, наполнив гостиную уютным полумраком. Треск поленьев в камине был единственным звуком, нарушающим тишину. Гермиона сидела, скрестив ноги, в большом кресле, зарывшись в грубые наброски на пергаменте. Между схемами Гринготтса и списком необходимых ингредиентов для зелий она вывела: «Беллатриса?», «Родольфус?», а рядом с именем Рона стоял большой вопросительный знак. Дверь скрипнула, нарушив тишину. В комнату вошёл Драко. Он выглядел уставшим, но менее напряжённым, чем утром. Увидев её, он молча подошёл и опустился на диван рядом, его плечо почти касалось её плеча. — Чем занята, Грейнджер? Планируешь ограбление века? — его голос был спокойным, усталым. — Нечто подобное, — она слабо улыбнулась и подвинула к нему пергамент. — Вход под образами Беллатрисы и Рабастана. Это единственный логичный вариант. Но я не знаю, что делать с Роном. У нас нет волос для него, а придумывать третьего Пожирателя… рискованно. Драко взглянул на схему, его глаза сузились анализируя. — Зачем усложнять? — сказал он после паузы. — Не надо тратить на него оборотное зелье. Его и так почти не осталось. Просто измени ему внешность. Сделай его… не знаю, мальчиком на побегушках у Беллатрисы. Каким-нибудь юным, невзрачным родственником, которого все игнорируют, которого она таскает за собой для чёрной работы. Это никого не удивит и не вызовет лишних вопросов. Обычная трансфигурация справится. Гермиона посмотрела на него с уважением. — Это… на самом деле, гениально и просто. Спасибо. Она потянулась, слыша, как хрустят позвонки, и вдруг осознала, как опустел дом. Было тихо и пусто. — Уже поздно, — заметила она. — Тебе, наверное, пора спать. Прости, что заняла гостиную. Я знаю, ты теперь тут спишь, раз твою кровать заняли… Драко посмотрел на неё, и в его серых глазах вспыхнула искорка чего-то тёплого и опасного. — Честно? — сказал он, его голос стал тише, интимнее. — Я бы предпочёл спать в другом месте. Но меня туда пока не зовут. Девушка замерла, её перо застыло в воздухе. Она смотрела на него, пытаясь понять скрытый смысл его слов. А потом поняла. Щёки её залила густая краска. Гермиона откашлялась, смущённо отводя взгляд. — Я… я не знаю. Для меня это всё… в новинку. Я не понимаю, что ты от меня ждёшь. Каких правил тут придерживаться. Он не ответил словами. Вместо этого он наклонился и поймал её губы в поцелуе. Поцелуй медленный, глубокий, исследующий, полный неторопливой уверенности и нарастающей жажды. Его рука коснулась её щеки, пальцы вплелись в её непослушные волосы. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание, а по телу разлилось тепло, сладкое и упоительное. Вся усталость, все страхи и планы мгновенно испарились, оставив лишь головокружительное ощущение его близости, вкуса его губ, запаха его кожи — дождь, хвоя и что-то неуловимо мужское. Её собственные руки сами потянулись к нему, вцепились в складки его рубашки, притягивая его ближе. Он почувствовал, как она отвечает ему, как её тело подаётся навстречу, и внутри него всё взорвалось фейерверком ликование и желание. Ему хотелось закричать от этого чувства, смешать его с её дыханием, поглотить её целиком, чтобы никогда не отпускать. Он оторвался от Гермионы, чтобы перевести дыхание, его лоб упёрся в её лоб. Его дыхание было таким же сбившимся, как и у неё. — Вот чего я жду, — прошептал он хрипло. — Если мы продолжим вот так прямо здесь, то того, кто рискнёт заявиться в гостиную, ждёт очень… пикантная сцена. Гермиона вся вспыхнула, от макушки до кончиков пальцев. Она чувствовала, как бешено колотится её сердце, и понимала, что хочет этого. Хочет его. — В таком случае, — выдохнула она, её голос дрожал, но в нём была уверенность, — в моей спальне… свободна одна кровать. Гермиона не узнавала свой собственный голос. Но, увидев, как вспыхнули и широко распахнулись его глаза, как по его лицу разлилось потрясённое, счастливое изумление, она поняла, что сказала именно то, что нужно. Драко замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности и вспыхнувшего в них огня. Затем на его лице расплылась медленная, счастливая улыбка. Он не сказал ни слова. Просто взял её за руку и поднялся с дивана, гася свет камина одним взмахом палочки, и повёл за собой в темноту коридора.