У медали всегда две стороны

Две недели пролетели в коттедже в странном ритме, балансирующем между напряжённым ожиданием и вынужденным затишьем. Лазаретная жизнь наложила свой отпечаток на всех, но постепенно шла на убыль. Дин Томас, чья решимость вернуться к Пэнси явно перевешивала необходимость строгого постельного режима, уже через несколько дней заявил, что «стремился в коттедж не для того, чтобы снова торчать в комнате с другими больными». С помощью Пэнси он перебрал свои нехитрые пожитки и торжественно, хоть и немного пошатываясь, переселился в её комнату, чем вызвал одобрительные усмешки у Блейза и многозначительное поднятие бровей у Тео. Это освободило койку, и Забини с заметным облегчением смог вернуться с неудобного дивана в гостиной на свою собственную, пусть и стоящую вплотную к другим, кровать. Комната снова обрела свой привычный и тесный порядок. Раны Тео Нотта заживали медленно и неохотно. Тёмная магия, пропитавшая проклятие, оставила глубокий след, и даже мощные зелья колдомедиков Ордена боролись с последствиями с трудом. Однако, к общему облегчению, никаких видимых повреждений, кроме шрамов, которые, по словам Пэнси, ещё посветлеют, не оставалось. Тео уже мог самостоятельно передвигаться по комнате, хотя лицо его всё ещё оставалось осунувшимся, а движения – осторожными. Пэнси, ставшая неофициальным главным целителем, проводила у его кровати долгие часы, меняя повязки и вливая в него укрепляющие отвары. Несмотря на боль и слабость, Тео не жаловался. Его настроение улучшалось по мере того, как креп Гарри, ведь их общий план давал ему цель. Сам Гарри Поттер представлял собой загадку. Физически он восстанавливался куда быстрее Тео. Раны затянулись, не оставив и следа, цвет лица вернулся к норме. Но странная, изматывающая слабость не отпускала его. Он мог провести утро бодрым и даже участвовать в тихих обсуждениях планов, но уже после полудня его силы иссякали, он становился бледным и молчаливым, снова погружаясь в глубокий, восстанавливающий сон. Гермиона, изучив десятки книг, пришла к выводу, что это последствие проклятия – его разуму требовалось гораздо больше времени на восстановление, чем телу, и эта борьба высасывала из него все физические силы. Гермиона и Пэнси закармливали его укрепляющими зельями, но прогресс был мучительно медленным. Он напоминал человека, оправляющегося после тяжёлой болезни, когда тело уже здорово, но дух ещё не восстановился. Поэтому, хотя две недели и подошли к концу, о штурме Гринготтса не могло быть и речи. Гарри был не готов. И все, даже самые нетерпеливые, понимали, что торопить его – значит рисковать всем. Они затаились, как раненые звери, копя силы для последнего, решающего броска. И они ждали, зализывая раны и потихоньку свыкаясь с мыслью, что их странный альянс – это уже не временная мера, а новая, пусть и выстраданная, реальность. А за окнами коттеджа по-прежнему метель за метелью заносила снегом их маленькое, хрупкое убежище. В один из тихих, почти мирных дней Гарри сидел один в гостиной, укутавшись в плед и глядя на огонь в камине. Слабость всё ещё цепко держала его, не давая вернуться к нормальной жизни, но хотя бы теперь он мог проводить время не прикованным к кровати. В дверях появилась Гермиона. Она выглядела немного нервной, перебирая складки на рукаве джемпера. – Гарри, можно тебя на минутку? – спросила она, подходя ближе. – Конечно, – он кивнул на свободное место рядом на диване. Она села, помолчала, явно подбирая слова. – Знаешь, я всё думаю о том, как всё изменилось… – начала она, глядя куда-то мимо него. – О том, как мы все здесь оказались, и… и о странных поворотах, которые принимает жизнь… И о том, как иногда самые неожиданные вещи… люди… оказываются не такими, какими ты их представлял… Гарри посмотрел на её напряжённое лицо, на пальцы, беспокойно теребящие край пледа. И он всё понял. Он видел, как она смотрела на Малфоя. Как их руки иногда случайно соприкасались, и они тут же отдергивали их, но не сразу. Он слышал тихие разговоры за закрытыми дверьми. – Гермиона, – мягко прервал он её, не давая запутаться в неуклюжих подводках. – Мне не нужно объяснений. Я всё знаю. Она замерла, её глаза стали большими и немного испуганными. – Ты… ты знаешь? – Про Малфоя? Да, – он слабо улыбнулся. – Это не так уж и сложно заметить. И… я не осуждаю. Честно. Он перевёл взгляд на огонь, словно снова видя в нём отголоски своих кошмаров. – После всего, что я видел там… в своих видениях… после того, как я думал, что потерял тебя, потерял всех… – он сглотнул. – Для меня сейчас главное, чтобы ты была жива. Здорова. И… счастлива. По-настоящему счастлива. Он посмотрел на неё, и в его зелёных глазах не было ни упрёка, ни разочарования. Лишь глубокая, многотонная усталость и искренняя забота. – И если это счастье ты нашла с Малфоем… что ж, – он слабо улыбнулся. – Я приму это. Он… он изменился. Или, может, всегда был таким, просто нам не показывал. Не знаю. Но я видел, как он беспокоился о тебе. Этого для меня достаточно. Гермиона слушала, и её глаза наполнялись слезами. Она боялась этого разговора, ждала осуждения, непонимания, необходимости оправдываться. А вместо этого получила то, что всегда давал ей Гарри, – безусловную поддержку и прощение. – Спасибо, – прошептала она, её голос дрогнул. – Это… это многое для меня значит. – Да ладно, – он махнул рукой, стараясь сделать вид, что это пустяк, хотя для него это было не менее важно. – Просто будь счастлива, ладно? А то я уже прошёл ад, где ты умерла. Не хочу повторения. Она кивнула, смахивая слёзы, и улыбнулась ему в ответ. В её сердце стало на одну тяжесть меньше. Самый важный человек в её жизни был на её стороне. А всё остальное… со всем остальным они справятся. Вместе. Война отнимала многое, но она же учила ценить самое важное. Две недели вынужденного затишья стали для Драко и Гермионы временем глубокого, стремительного погружения не только в подготовку к миссии, но и друг в друга. Большую часть дня они проводили за репетициями. Драко, с непривычной Гермионе дотошностью, стал для девушки строгим режиссёром, готовя её к роли Беллатрисы Лестрейндж. – Не так, – он останавливал её резким жестом, когда она пыталась изобразить высокомерную походку. – Она не вышагивает, как павлин. Она скользит. Как змея. Каждое её движение говорит о том, что она знает, что может убить тебя одним взглядом. Он учил её не только говорить с нужными ядовитыми интонациями, но и молчать – так, чтобы тишина вокруг неё становилась гнетущей и опасной. – Она смотрит на людей, как на насекомых, – объяснял Драко, и в его глазах мелькало неприятное воспоминание. – Ты должна внушать им страх одним только своим присутствием. Он показывал, как Беллатриса держит палочку – не как инструмент, а как продолжение собственной руки, готовое к удару. Гермиона, всегда блестящая ученица, впитывала каждую деталь, её ум работал на пределе, оттачивая каждую мелочь. Она повторяла, отрабатывала, заставляла себя думать как Беллатриса. Это было тяжело и отвратительно, но необходимо. И в перерывах между этими уроками актёрского мастерства Драко с изумлением открывал для себя ту Гермиону, о существовании которой даже не подозревал. Он ловил себя на мысли, что всё, что он когда-то думал о ней – пронырливая, занудная зубрила – было глупейшим заблуждением. Её чувство юмора оказалось острым и точным. Когда Блейз отпускал свою очередную язвительную шутку в их адрес, Гермиона парировала с такой лёгкостью и точностью, что Забини лишь разводил руками, признавая поражение. Её знания простирались далеко за пределы учебников: она могла поддержать разговор о сложной магической теории, а через пять минут привести цитату какого-нибудь старого магловского философа, которая оказывалась на удивление уместной. Они говорили обо всём на свете. Спорили о политике (его цинизм сталкивался с её идеализмом, порождая жаркие, но увлекательные дискуссии), делились воспоминаниями о Хогвартсе (теперь уже с долей самоиронии), строили предположения о будущем. Драко обнаружил, что слушать её – одно удовольствие. Её ум был быстрым, гибким, и он чувствовал, как его собственный разум оживает в этих беседах. А ночью, когда коттедж затихал, их изучение друг друга продолжалось, но уже на ином, куда более интимном уровне. В тишине её комнаты, в свете луны, пробивавшейся сквозь залепленные снегом стёкла, не было места словам. Были только прикосновения, шёпот кожи, пьянящее чувство близости и доверия. Драко узнавал её тело, как раньше узнавал сложные заклинания, – с благоговением и жаждой познания. А она открывала в нём нежность и страсть, которые он так тщательно скрывал за маской высокомерия. Драко открывал для себя, что её кожа на сгибе локтя такая же мягкая, как и на шее, что она тихо смеется, когда он целует её за ухом, и что её дыхание сбивается особым образом, когда его пальцы скользят по её позвоночнику. Она, в свою очередь, узнавала, что за маской холодной уверенности скрывается неуверенный юноша, что он может быть нежен до безумия и что его серые глаза на рассвете становятся цвета жидкого серебра. За эти две недели он понял главное: Гермиона Грейнджер была самой сложной и самой потрясающей загадкой, которую ему когда-либо доводилось разгадывать. И он уже не представлял, как мог жить, не зная разгадки. Эти две недели стали для них временем великого разоблачения. Они сбросили не только внешние маски – гриффиндорской всезнайки и слизеринского зазнайки – но и внутренние барьеры. И под ними обнаружилось нечто гораздо более сложное, хрупкое и настоящее, чем они могли бы предположить. Для Гермионы прошедшие две недели стали временем тихой революции. Внешне всё было подчинено строгой цели – подготовке к безумному походу в Гринготтс. Но внутри её мира рушились и заново строились целые вселенные. Война и близость смерти стирали старые предрассудки с поразительной скоростью, но ничто не могло сравниться с тем, что она узнала за эти дни о Драко Малфое. Она всегда видела в нём карикатуру – злобного, избалованного мальчишку, чьё высокомерие было лишь ширмой для пустоты. Как же она ошибалась. Под той маской оказался человек поразительной глубины. Да, он всё ещё мог быть язвительным и циничным, но теперь она видела за этим не злобу, а скептицизм, выстраданный в мире, где любое проявление слабости жестоко каралось. Но больше всего её поражала его нежность. Та самая нежность, которую он так тщательно скрывал ото всех. Она проявлялась в мелочах. В том, как он незаметно пододвигал к ней чашку с самым горячим чаем, когда она засиживалась над планами. В том, как его пальцы осторожно расправляли её взъерошенные после чтения волосы. В том, как он молча приносил ей плед, если замечал, что она мёрзнет. Это была не показная галантность, а тихая, естественная забота, которая заставляла её сердце сжиматься от чего-то тёплого и щемящего. А ночами… ночами он был удивительно нежным. Его прикосновения, которые днём могли быть резкими и уверенными, становились почти робкими, исследующими, полными такого благоговения, что у неё перехватывало дыхание. Она поняла, что за маской высокомерия скрывался человек, который просто не умел иначе выражать свои чувства – его не учили этому. Они много говорили по ночам, лежа в темноте, и именно тогда Драко приоткрывал дверцу в самый сокровенный уголок своей души – свою семью. Он рассказывал об отце, Люциусе, со сложной смесью страха, разочарования и какой-то вымученной жалости. О том, как тот видел в сыне не ребёнка, а продолжение фамилии, проект, который должен быть безупречным. И тогда Гермиона с ужасом поняла: Драко был продуктом поколений волшебников, которые не умели и не хотели любить своих детей. Любовь заменялась долгом, традицией, холодным выполнением предписаний. «Он никогда не спрашивал, чего хочу я, – говорил Драко, глядя в огонь. – Только чего я должен хотеть». Но тенденцию, похоже, сломала Нарцисса. Драко говорил о матери с таким обожанием и благодарностью, что Гермионе становилось ясно – именно её любовь, тёплая и безусловная, не дала ему окончательно очерстветь. И что самое удивительное, по словам Драко, Нарцисса любила не только сына, но и своего надменного, сложного и сломленного мужа. Она была тем тёплым очагом в ледяном замке их традиций. И глядя на Драко, Гермиона видела в нём не только черты Люциуса, но и её – ту самую способность к глубокой, жертвенной преданности. Возможно, именно эта любовь, такая разная к сыну и мужу, и делала Нарциссу такой сильной. Во время их ежедневных репетиций Гермиона ожидала насмешек или нетерпения. Но Драко оказался поразительно терпеливым учителем. Когда она ошибалась, пытаясь скопировать ядовитую ухмылку Беллатрисы или её змеиную походку, он не высмеивал её. Он спокойно останавливал, мягко поправлял: «Не так резко, Гермиона. Её улыбка – это как лезвие, она не режет, а вонзается медленно». Его критика была конструктивной, и он никогда не забывал добавить: «У тебя отлично получается. Просто она… другая». Он мог по часу работать с ней над одним жестом, над интонацией, и в его голосе не звучало ничего, кроме желания помочь ей сделать всё идеально – для их же общей безопасности. А ещё он слушал. По-настоящему слушал. Когда она, увлёкшись, начинала рассказывать о каком-нибудь изобретении маглов или о системе их правления, он не перебивал и не скучал. Он задавал вопросы. Не поверхностные, а вдумчивые, заставлявшие её самой взглянуть на привычные вещи под новым углом. «А почему они решили, что это справедливо?», «А что будет, если эта машина сломается? Не слишком ли они от неё зависят?». Ей приходилось тщательно обдумывать ответы, потому что она никогда не смотрела на свой мир с этой, внешней, критической стороны. Их диалоги превращались в увлекательный интеллектуальный танец, где она открывала для себя новую глубину в собственных знаниях. К концу этих двух недель Гермиона с изумлением осознала, что её представление о Драко Малфое было не просто неверным – оно было плоским, как газетная карикатура. Настоящий Драко оказался сложным, ранимым, умным и невероятно сильным человеком. И чем больше она его узнавала, тем яснее понимала, что пазл её жизни, разбросанный войной, сложился в новую, пугающую, но бесконечно прекрасную картину именно с его появлением. И она осознала, что уже не может представить своего будущего без этого ершистого, саркастичного, невероятно проницательного и преданного человека. Холодным февральским утром в холле коттеджа с тихим хлопком появился Римус Люпин. Он выглядел ещё более уставшим и измождённым, чем обычно, но в его глазах светилась привычная тёплая забота, когда он увидел Гарри, сидящего у камина. – Гарри, – кивнул он, снимая потрёпанный плащ. – Как ты? Выглядишь лучше. – Потихоньку, профессор, – ответил Гарри, с лёгкой улыбкой. – Уже не валюсь с ног от ветра. Готовимся к одному делу. Большому. Люпин внимательно посмотрел на него, словно проверяя, не выдаёт ли Гарри желаемое за действительное, затем кивнул. – Хорошо. Действуйте осторожно. – Он не стал расспрашивать подробностей. Доверие к их маленькой группе было полным. Они немного поговорили о лечении, о планах на будущее, и Люпин, удовлетворённый прогрессом, наконец перешёл к главной цели своего визита. Он повернулся к Драко, который наблюдал за ними с привычной отстранённостью. – Драко, – сказал Люпин, доставая из внутреннего кармана потрёпанную пачку фотографий. – Колин Криви успел сделать эти снимки в разных убежищах, прежде чем… – он замолчал, и в его глазах мелькнула боль. – Прежде чем погибнуть. Мы проверяем всех новых членов Ордена. Вдруг ты кого-то узнаешь. Драко молча взял пачку. Он медленно перебирал карточки, его лицо оставалось невозмутимым, но глаза сузились в привычной манере концентрации. На них были запечатлены люди самого разного возраста – бывшие одноклассники, их родители, незнакомые лица. Он кивал или качал головой, иногда пробормотав имя: «Флинт, старший…», «Это Гемма Фоули, она была на два года старше…», «Не знаю этого…». Он видел молодых волшебников и волшебниц, многих из которых он знал по Слизерину или видел на чистокровных собраниях. Он кивал, коротко бросая имена: «Эдриан Пьюси, с ним учился… Его отец, Теренс, был на стороне Министерства, но, видимо, переметнулся… А это дочь Моро, дальняя родственница, из французской ветки…» Люпин внимательно слушал, делая пометки в небольшом блокноте. Затем Драко взял очередную фотографию и замолчал. На снимке была красивая девушка лет двадцати пяти с тёмными волосами, собранными в строгий узел, и пронзительными, светлыми глазами. Её улыбка была холодной и уверенной. – А это кто? – спросил Люпин, заметив его задержку. Драко поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тревожное. – Это Катажина, – сказал он чётко. – Катажина Розье. Из одной из побочных веток, кажется, откуда-то из Восточной Европы, Болгарии или Румынии. Она появилась в мэноре прошлым летом. Быстро стала… любимицей моей тётки Беллатрисы. Та души в ней не чаяла, считала её своей самой преданной и талантливой ученицей. Говорила, что в ней есть «истинный огонь». Лицо Люпина резко помрачнело. Все морщины на его лице стали резче, глубже. – Любимица Беллатрисы? – переспросил он, и его голос стал низким и опасным. – Ты уверен? – Абсолютно, – Драко нервно провёл рукой по волосам. – Она была везде, где была Беллатриса. Участвовала в… допросах. Я видел, как она колдует. Она жестока и очень, очень сильна. Почему? Она в Ордене? Люпин не ответил. Он молча, почти выхватив фотографию из рук Драко, сунул её обратно в пачку. Его движения стали резкими, порывистыми. – Это худшее, что ты мог сказать, Малфой. Худшее. Он посмотрел на Гарри, и в его взгляде читалась тревога, граничащая с паникой. – Мне нужно немедленно вернуться в штаб-квартиру. Сейчас же. Не дожидаясь ответов, Люпин накинул плащ и, не прощаясь, крутанулся на месте, исчезнув с тем же оглушительным для тишины коттеджа хлопком. Драко остался стоять с пустыми руками, глядя на то место, где только что был профессор. В воздухе повисло тяжёлое, невысказанное предчувствие беды. Если присутствие этой девушки так напугало такого ветерана войны, как Люпин, значит, опасность была куда серьёзнее, чем они могли предположить. Все понимали, что только что произошло. Они нашли шпионку. И цена этой находки могла оказаться невероятно высокой. Тяжёлую тишину, оставшуюся после ухода Люпина, взорвал новый, на этот раз более мягкий хлопок в холле. Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Блейз, засыпанный снегом и обвешанный множеством магически увеличенных бумажных пакетов. – Эй, кто-нибудь, помогите! – кряхтя, он сбросил на пол несколько увесистых свёртков. – В этом проклятом супермаркете была акция на вишнёвое пиво, я не удержался. Надеюсь, вы цените мой вклад в общее дело и моё попранное аристократическое достоинство. В пакеты тут же сунул любопытный нос Живоглот, принявшись обнюхивать их с важным видом дегустатора, проверяя, не забыл ли Забини про его любимые рыбные консервы. С парой тихих хлопков появились домовые эльфы и, щебеча от восторга при виде такого количества еды, принялись проворно растаскивать покупки на кухню. Блейз, скинув мокрую мантию, прошёл в гостиную, потирая замёрзшие руки. Его довольное выражение лица сменилось на настороженное, когда он увидел мрачные лица Драко и Гарри. – Что случилось? – спросил он, останавливаясь посреди комнаты. – Выглядите так, будто на похоронах были. – Люпин только что ушёл, – мрачно произнёс Драко, не отрывая взгляда от потухшего камина. – Похоже, нашли крысу. В Ордене. Блейз замер, его брови поползли вверх. – Шпиона? Серьёзно? Но как? Я думал, там проверяют всех с помощью Вертрасерума и чего там ещё… Как кто-то мог так долго продержаться? – В том-то и дело, – Гарри поднял на него усталый взгляд. – Скорее всего, её задачей было не просто саботировать операции. Драко кивнул, его лицо было сосредоточенным, ум работал, выстраивая логическую цепочку. – Именно. Если бы одно за другим начали уничтожать убежища, или если бы каждая вторая операция проваливалась… всем бы быстро стало ясно, что есть крот. Её бы вычислили за неделю. Он повернулся к Блейзу, и в его глазах горел холодный огонь. – Вероятно, Катажина была внедрена с какой-то одной, но более глобальной целью. Она вела себя тихо, завоевала доверие… и ждала своего часа. – Какого часа? – не понял Блейз. – Чтобы поймать меня, – чётко сказал Гарри. Его пальцы сжали край пледа. – Чтобы вывести меня на чистую воду. Или создать идеальную ловушку. И привести к Вы-Знаете-Кому. Всё остальное было бы для него второстепенным. В комнате снова повисло молчание, на этот раз ещё более гнетущее. Осознание того, что Пожиратели были готовы играть так долго и так хитро, было пугающим. Это была не грубая сила, а тонкий, изощрённый расчёт. Блейз медленно выдохнул. – Чёрт. Значит, игра стала ещё опаснее, – тихо выругался Забини. – Значит, теперь, когда её раскрыли… она либо сбежит, либо начнёт действовать открыто. В любом случае, спокойные деньки для Ордена закончились. – Игра, – парировал Драко, вставая с кресла, – только начинается. И теперь мы знаем, что у противника есть не только клыки, но и мозги. Надо быть готовыми ко всему. Блейз замер, медленно осознавая масштаб замысла. Это была не просто диверсия. Это была долгая, изощрённая охота. И они, возможно, стали свидетелями лишь её финального акта. В комнате снова воцарилась тягостная тишина, на этот раз нарушаемая лишь довольным урчанием Живоглота, который, наконец, отыскал в одном из пакетов свою добычу. Они сидели, понимая, что часики тикают не только для их миссии в Гринготтс, но и для всей войны. Игра входила в решающую стадию. Два дня спустя коттедж снова огласился знакомым хлопком. В холле появился Рон, а следом за ним, сметая с волос снежинки, появилась Джинни Уизли. Она выглядела уставшей, но её глаза горели надеждой. Комната была полна. Гарри и Гермиона сидели на большом диване, Дин и Пэнси устроились в креслах, Блейз и Тео разложили на полу шахматы, а Драко, к всеобщему удивлению, восседал в угловом кресле, на коленях у которого мурлыкающим комком свернулся Живоглот, явно нашедший в слизеринце новый источник тепла. – Дж-Джинни! – Гарри вскочил с дивана, его лицо озарилось такой искренней радостью, которой не видели уже несколько недель, что даже Драко невольно усмехнулся. – Гарри! – она бросилась к нему, её руки потянулись, чтобы обнять его. Но едва её пальцы коснулись его рук, она вскрикнула от боли и резко отпрянула. Кожа в месте контакта у Гарри покраснела, будто от ожога, а сама Джинни на мгновение показалась окружённой едва заметным маревом жара. – Что? Что случилось? – испуганно спросил Рон. Джинни отступила на шаг, её лицо исказилось гримасой горькой обиды и разочарования. – Вот так, – прошептала она, смотря на свои собственные, совершенно нормальные руки. – Вот так они и работают. Брачные чары Ноттов. При этом она спокойно повернулась к Тео, который уже поднялся на ноги, и обняла его. Никакого жара, никакой боли. Её прикосновение к нему было абсолютно нормальным. Рон, стоявший рядом, нахмурил свои брови. – Погоди-ка, – он уставился на сестру. – А откуда ты знаешь, что с ним всё в порядке? Когда ты успела пообжиматься с Ноттом? Джинни закатила глаза с выражением, ясно говорившим «какой же ты болван, Рон». – Я была здесь на Рождество, помнишь? И потом… Нарцисса Малфой подробно объяснила мне, как работают эти чистокровные штучки. Она знает о них всё. Они не просто запрещают, они… метят. И считают своей собственностью. Услышав имя матери, Драко невольно выпрямился, а его рука на мгновение замерла на спине Живоглота. В этот момент Тео ободряюще улыбнулся Джинни и Гарри. – Не вешай нос, Поттер. Весной мы это исправим. – Он посмотрел на Джинни с лёгкой иронией. – Если всё получится, мы с тобой станем кровными братьями, и я, как глава семьи, официально разрешу моей дорогой мачехе выйти замуж повторно. Чары будут обойдены. Вы сможете обниматься сколько душе угодно. Надеюсь, ты не обидишься, что я не буду называть тебя «маменькой». Как-то не по-братски. В комнате на секунду повисло непонимание, а затем все, включая Гарри и Джинни, не выдержали и рассмеялись. Напряжение немного спало. – Кровное братство, – пояснила Гермиона Рону, который смотрел на всех с полным недоумением. – Это способ обойти проклятие. Рон покачал головой, но ухмыльнулся. – Ладно. Лишь бы сработало. А то смотреть на вас двоих стало невыносимо – ходите кругами, как несчастные привидения. Гарри и Джинни устроились на небольшом диване в стороне. Они не касались друг друга, но сидели так близко, как только позволяла невидимая магическая стена между ними. Гермиона со странной смесью жалости и возмущения подумала о том, что древние волшебники были большими глупцами: объятия для них были запрещены, как чересчур интимные, но оральные ласки не вызывали возражения у ограничительных чар. Рон, немного поколебавшись, плюхнулся на большой диван рядом с Гермионой. Он тут же поймал на себе пристальный, не моргающий взгляд Драко, который не сводил с него серых глаз. Рону стало неуютно, будто на него смотрит хищная птица, но он сделал вид, что не замечает, и уставился на камин. Гермиона, почувствовав напряжение, инстинктивно отодвинулась от Рона, придвинувшись к тому краю дивана, который почти упирался в кресло Драко. Это движение было едва заметным, но Драко уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке, и его взгляд смягчился. – Ладно, с семейными делами разобрались, – проворчал Рон, стараясь вернуть разговор в деловое русло. – Новости из Ордена. Эту… Катажину. Ту, что выдавала себя за Кэти. Сумели нейтрализовать. В комнате выдохнули почти все. – Жива? – тут же спросила Гермиона. – Жива, – кивнул Рон. – Но перед этим она успела швырнуть парочку хороших проклятий. Трое наших в лазарете. Мисс Кроули, колдомедик, говорит, через неделю будут на ногах. – А как её раскрыли? – поинтересовался Блейз, отложив шахматную фигуру. – После визита Люпина сюда, Кингсли устроил тотальную проверку, – Рон поморщился. – Кормят всех Сывороткой правды, проверяют на «Империус». Весёленькая атмосфера, скажу я вам. Выяснилось, что привёл её в Орден старый волшебник, Арчибальд Хиггс. Он представил её как свою племянницу. А через неделю после этого Хиггс «трагически погиб» во время патрулирования. Кингсли уверен, что он действовал под Империо, его просто использовали и убрали. Некоторое время все обсуждали, какую информацию могла передать Катажина и насколько была компрометирована сеть убежищ. Вердикт был неутешительным: урон мог быть значительным. – В общем, – Рон тяжело вздохнул, подводя итог, – с Гринготтсом, ясно как день, придётся повременить. Неизвестно, как теперь поведут себя Пожиратели. Они потеряли своего шпиона, могут стать вдвойне опасными, могут устроить провокацию. Лезть прямо сейчас в их логово – это чистое самоубийство. Рисковать таким точно не стоит. – Значит, ждём, – тихо заключил Гарри, его рука бессознательно потянулась к руке Джинни, но он остановился в сантиметре от её кожи, сжал кулак и опустил его на колено. – И продолжаем готовиться. Взгляд его встретился со взглядом Тео. Теперь у них была ещё одна причина торопиться с ритуалом кровного братства. И ещё больше причин быть предельно осторожными. В комнате повисло молчание. Было горько осознавать, что их тщательно выстроенный план снова откладывается. Но все понимали – Рон был прав. Одна оплошность сейчас могла стоить им всего. Блейз, отодвинув шахматную доску, обвёл взглядом собравшихся. Воздух в комнате был густым от вынужденного бездействия. – Ладно, давайте ещё раз пройдёмся по тому, что у нас есть. Знаю, знаю, десятый круг, но пока мы говорим – не кажется, что мы просто застыли на месте. Все с готовностью ухватились за эту идею – любая активность была лучше томительного ожидания. – Итак, – начала Гермиона, принимая свой привычный, деловой тон. – Крестражей, как мы полагаем, семь. Дневник уничтожен, перстень – тоже. Кубок Хельги Хаффлпафф, скорее всего, в Гринготтсе, у Беллатрисы. Медальон Слизерина уничтожен Адским пламенем. И ещё один… он должен быть в Хогвартсе. Я в этом почти уверена. – Итого, два крестража, о местонахождении которых у нас есть хоть какая-то зацепка, – подытожил Драко. – Чаша в Гринготтсе, и что-то неизвестное – в Хогвартсе. – У нас есть средства для уничтожения, – добавил Гарри. – Клыки василиска. И меч Гриффиндора. Тео, откинувшись на диван, поднял бровь. – Если один из крестражей в Хогвартсе, и у нас есть орудия для его уничтожения, не будет ли логичным начать с него? Школа знакома, есть скрытые ходы… – После попытки эвакуации охрану усилили втройне, – тут же парировала Гермиона. – Карту Мародёров можно не трогать – на ней будут сплошные точки Пожирателей. Пробраться туда сейчас – верная смерть. – С другой стороны, – вступила Пэнси, глядя на свой маникюр, – кто в здравом уме полезет в то же самое место сразу после такого грандиозного провала? Они могут быть менее бдительными, ожидая атаки на что-то другое. Например, на банк. – Возможно, – согласилась Гермиона. – Но я всё же считаю, что Хогвартс следует оставить на самый конец. После того, как мы разберёмся с другими крестражами. Пробраться туда будет титанической задачей, и мы должны быть готовы к немедленному бегству или, наоборот, к решающему бою. Проблема в том, – её голос стал тяжёлым, – что об оставшихся крестражах у нас нет ни малейшего представления. Мы не знаем, что это и где их искать. Все помрачнели. Это был главный камень преткновения. – Я полагаю, – тихо, но чётко сказал Драко, привлекая всеобщее внимание, – что ещё одним крестражем может быть либо Нагайна, его змея, либо… – он сделал паузу, – …Беллатриса. В комнате повисла гробовая тишина. Все смотрели на него. Все замерли. Идея о змее казалась очевидной, но мысль о живом человеке-крестраже была леденящей. – Беллатриса? – переспросил Рон с недоверием. – Но… он бы так рисковал? Сделать крестражем живого человека? – Он помешан на бессмертии, но не на глупости, – парировал Драко. – Но Беллатриса… она фанатично предана ему. Она скорее умрёт, чем позволит кому-то до себя дотронуться. Она – идеальный живой сейф. А Нагайна… она всегда с ним. Убить её – невероятно сложно. Оба варианта имеют смысл. Гермиона смотрела на Драко с уважением. Его знание психологии Тёмного Лорда и его приспешников было бесценным. – Значит, варианты таковы: чаша, что-то принадлежавшее Ровене Рейвенкло, Нагайна или Беллатриса. И один неизвестный, – подвела она итог. – Нам нужно сосредоточиться на том, до чего мы можем дотянуться. На Гринготтсе. Обсуждение, как и хотел Блейз, не принесло новых ответов, но снова закрутило шестерёнки в их головах. Они не стояли на месте. Они готовились. И ждали своего часа. Гермиона слушала обсуждение, кивала, вставляла реплики, но её разум был где-то далеко. Её собственные слова о «неизвестных крестражах» отдавались в ушах горькой, оглушительной ложью. Она не лукавила – она отчаянно лгала. Прямо сейчас, в паре метров от неё, сидел ещё один крестраж. Он с нежностью смотрел на Джинни, и в его зелёных глазах, таких живых и человеческих, не было и намёка на ту тьму, что таилась внутри. Гарри. Мысль обжигала, словно раскалённое железо. Она знала. Знала с того самого момента, как прочла всё о крестражах и сложила в голове все кусочки мозаики – его связь с Волдемортом, шрам, боль, которую он чувствовал, их общая палочка… Гарри был незапланированным крестражем, случайным, но от этого не менее реальным. И его судьба была предрешена. Чтобы уничтожить частицу Тёмного Лорда, нужно уничтожить и её сосуд. Она старалась не думать об этом. Запихивала этот ужас в самый дальний угол сознания, заваливала его книгами, планами, заботами о его же здоровье. Но сейчас, глядя на Гарри, на его всё ещё слишком худое лицо и глаза, уставшие не от физической слабости, а от груза, который не должен был лежать на плечах ни одного человека, знание вырвалось наружу. Оно било по ней, холодное и безжалостное. Её лучшему другу, мальчику, которого она любила как брата, было суждено погибнуть. Не героическая гибель в бою, а холодное, необходимое жертвоприношение. И сейчас, глядя на него, её охватила такая волна отчаяния и бессильной ярости, что у неё перехватило дыхание. Она чувствовала, как её ладони становятся влажными, а в глазах темнеет. Внезапно её пальцы, лежавшие на коленях, накрыла тёплая, твёрдая ладонь. Она вздрогнула и встретилась взглядом с Драко. Он смотрел на неё с глубоким, безмолвным осознанием. Его серые глаза были серьёзны, в них не было ни капли насмешки или вопроса. В них было просто знание. И сочувствие. Он тоже знает. Эта мысль согрела её с новой силой. Драко Малфой, её бывший враг, понимал её боль. Потому что он тоже сложил два и два. Он видел ту же картину, что и она. И в его прикосновении не было пустого утешения. В нём была тихая солидарность. Молчаливое признание того, что они оба несут этот ужасный секрет – знание о предначертанной гибели Гарри Поттера. Она сжала его руку в ответ, её пальцы вцепились в него с почти болезненной силой. Она искала в этом прикосновении опору, якорь в бушующем море её горя. Он не отнял руку, лишь слегка сжал её в ответ, его большой палец провёл по её костяшкам успокаивающим жестом. Сейчас нельзя было поддаваться панике. Нужно было верить. Верить, что они найдут другой способ. Что каким-то чудом им удастся обмануть саму смерть. Никто в комнате, кроме них двоих, не понимал, что тихий обмен взглядами и сцепленные руки были не проявлением нежности, а безмолвным клятвенным соглашением. Соглашением хранить самую страшную тайну этой войны. И осознание того, что она не одна в этом знании, принесло Гермионе не облегчение, а новую, тяжёлую ответственность. Но теперь хотя бы кто-то был рядом, чтобы разделить этот груз. Прошло ещё две недели. За окнами коттеджа зима начала понемногу сдаваться. Свинцовое небо стало выше и светлее, снег осел, стал грязно-серым и рыхлым, обнажив промокшую, тёмную землю. С крыш с гулким шумом падали тяжёлые капли, отбивая первую, робкую дробь грядущей капели. Воздух, хоть и оставался холодным, приобрёл влажную, свежую упругость, пахнущую талой водой и обещанием жизни. Но внутри коттеджа царила атмосфера, противоположная пробуждающейся природе. Бездействие и вынужденное ожидание наложили на обитателей дома тяжёлую печать мрачности и уныния. Дни тянулись однообразной чередой: тревожные сводки из магического радио, которое принёс им Рон, игры в шахматы, за которыми уже не следили, и тихие, унылые вечера у камина. Даже Живоглот, казалось, впал в хандру и целыми днями спал, свернувшись клубком на самом тёплом кресле. Бесконечные обсуждения одних и тех же планов, тренировки, чтение – начало вызывать раздражение. Особенно сильно изнывали от скуки те, кто окончательно поправился. Тео Нотт, окончательно оправившись от ран, теперь страдал от скуки ещё сильнее. Его живой, едкий ум, лишённый привычной интеллектуальной пищи, искал выхода в саркастических комментариях и провокациях, которые становились всё злее. Он похаживал по комнатам, как хищник в клетке, переставлял книги на полках без всякой цели и постоянно что-нибудь вертел в руках. Гарри тоже пришёл в себя. Бледность сошла с его лица, сменившись здоровым румянцем, а в глазах снова появился знакомый огонёк решимости. Но эта решимость, не находя выхода, лишь усиливала общее напряжение. Однажды утром, за завтраком, когда все молча коротали время за кофе и тостами, Гарри нарушил тишину. Он посмотрел на Тео, а затем на Гермиону и Пэнси. Поттер отодвинул тарелку с овсянкой и снова посмотрел на Тео, сидевшего напротив. – Ладно, Нотт, – сказал он прямо. – Мы оба уже на ногах. Гермиона и Пэнси подтвердят, что мы вполне здоровы. Может, хватит тянуть? Пора проводить твой ритуал. Все за столом затихли, почуяв возможную перемену. Но Тео лишь медленно отпил глоток кофе и поставил чашку с тихим стуком. – Не всё так просто, Поттер, – ответил он без обычной своей иронии. – Ритуал кровного братства – не школьное заклинание. Для него нужна не просто наша готовность. Нужна правильная дата. Магия крови сильнее всего на Бельтайн. Это древняя, сильная магия. Она привязана к повороту года, к моменту, когда границы между мирами истончаются. Провести его в другой день… это всё равно что пытаться зажечь огонь под водой. Бесполезно и опасно. Гарри смотрел на него, не понимая. – Бельтайн? Но это же… это больше чем через два месяца! – Именно, – кивнул Тео. Его взгляд стал сочувствующим. – Я понимаю, что тебе не терпится сделать хоть что-то. Поверь, мне тоже. Но даже для этого нам придётся ждать. Ритуал, проведённый в неподходящее время, в лучшем случае не сработает. В худшем – может нас обоих покалечить. Мы не можем рисковать. Гарри откинулся на спинку стула, разочарованно выдохнув. Ещё два месяца! Ещё шестьдесят с хвостиком дней этого томительного, бесполезного ожидания в четырёх стенах, пока за окном мир медленно движется к весне, а война – к своей развязке без их участия. Воздух в кухне снова сгустился, пропитанный горечью отсрочки. Надежда на скорое действие, которая на мгновение вспыхнула, угасла, оставив после себя лишь более тяжёлую, чем прежде, тоску. Казалось, сама судьба издевалась над ними, выставляя всё новые и новые преграды. Снег за окном таял, открывая землю, но путь вперёд для них по-прежнему был скован льдом ожидания. Вечер того дня выдался на удивление ясным и тихим. Давление бесконечных стен коттеджа, скука и гнетущее ожидание стали для Гермионы невыносимыми. Молча поднявшись с кресла, она накинула пальто и вышла наружу. Воздух был холодным, но уже не ледяным, и пах влажной землёй и корой деревьев. Она прошла несколько шагов от крыльца и остановилась, глядя на показавшийся из-под снега гравий перед домом. Её взгляд упал на один из пеньков, оставшихся тут с Хэллоуина. Взмах палочки – и грубый спил дерева превратился в довольно удобное плетёное кресло. Она устроилась в нём, закутавшись плотнее в пальто, и подняла глаза к небу. Между тёмными, ещё голыми ветками деревьев открывалась картина невероятной красоты. На западе, там, где солнце уже скрылось за горизонтом, небо пылало. Полоса за полосой – от нежно-золотого и персикового до густого, почти ядовитого фуксии и пурпура. Эти цвета подожгли кромки редких, неподвижных облаков, превратив их в застывшие языки пламени. По мере того как краски на западе тускнели, растворяясь в пепельно-синей дымке, с востока медленно и неуклонно наползала настоящая ночь. Она была не чёрной, а глубокой, бархатистой синевой, в которую постепенно вплетались первые, самые смелые звёзды. И тогда на небе, ещё хранившем следы заката, одна за другой стали зажигаться звёзды. Сначала самые яркие, одинокие маяки, а потом и бесчисленные россыпи более мелких, мерцающих холодным, безучастным светом. Гермиона сидела неподвижно, наблюдая, как мир погружается во тьму. В этой тишине, под холодным, безразличным звёздным небом, все их проблемы – Гринготтс, крестражи, война – вдруг показались такими маленькими и далёкими. Звёзды сияли так же, как сияли тысячи лет назад, и будут сиять тысячи лет спустя, совершенно не интересуясь судьбой кучки волшебников, затерянных в лесу. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как лёд внутри её груди понемногу тает. Это ожидание, эта вынужденная пауза… может быть, она была нужна. Не только для того, чтобы набраться сил, но и для того, чтобы просто остановиться. Посмотреть на звёзды. И вспомнить, что есть вещи больше, чем война. И что за это – за мир, за тишину, за право просто сидеть и смотреть на закат – стоит бороться. В этой безмерной тишине, под раскинувшимся над головой бесконечным звёздным полотном, суета и тревоги коттеджа вдруг показались ей мелкими и незначительными. Здесь, в одиночестве, она могла наконец отпустить контроль, перестать быть мозгом и душой их маленького сопротивления. Она была просто человеком. Девушкой, сидящей в кресле под огромным, равнодушным небом, и пытающейся найти в себе силы для того, что должно было случиться. Звёзды молчали, но их молчание было успокаивающим. Они видели все войны и мир, рождение и смерть. И глядя на них, Гермиона чувствовала, как тяжёлый камень тревоги в её груди понемногу становится легче. Тишину нарушил тихий скрип снега. Рядом с креслом Гермионы из воздуха возникло второе, точная копия первого. В него, с лёгким стоном усталости, опустился Гарри. Он откинул голову на спинку и тоже уставился в небо. Они молчали несколько минут, и в этом молчании не было неловкости. – Я будто потерял самого себя, – тихо начал Гарри, его голос прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине. – Там, в кошмаре… я остался. А то, что вернулось… это просто оболочка. Он замолчал, подбирая слова. – Разумом я всё понимаю. Надо бороться. Уничтожить крестражи. Остановить Ты-Знаешь-Кого. Но внутри… там пустота. И голос, который шепчет, что всё это бессмысленно. Что проще сдаться. И этот голос звучит… убедительно. Гермиона повернулась к нему. В свете звёзд его лицо казалось бледным и измождённым. – Это не ты, Гарри, – сказала она твёрдо. – Это последствия. Психологические. Ты пережил пытку, сравнимую с Круциатусом, но направленную на душу. Ты провёл десять дней в аду, который твой собственный разум создавал на основе твоих же самых страшных воспоминаний. Это не может пройти бесследно. Твоя воля истощена. Это нормально – чувствовать себя так после такого. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. – Как только мы ввяжемся в очередную нашу безумную заварушку, когда адреналин ударит в голову и придётся действовать, а не размышлять, всё вернётся на круги своя. Ты снова почувствуешь вкус к жизни. К борьбе. Я в этом уверена. В этот момент из чащи леса, где-то вдалеке, донёсся протяжный, леденящий душу вой. Он был низким, горловым, полным дикой тоски и голода. Это был не лай собаки и не рык медведя. В нём слышалась нездешняя, первобытная сила. Гермиона вздрогнула и насторожилась. – Оборотень, – прошептала она, вслушиваясь в затихающее эхо. – Я слышу его здесь впервые. Это… не к добру. Надо проверить и обновить защитные заклинания вокруг коттеджа. Гарри кинул взгляд в сторону леса, но его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым. – Согласен. Он снова посмотрел на звёзды и покачал головой с горькой усмешкой. – Как же странно. Поступки нечисти – оборотней, великанов, даже Пожирателей – их можно понять. У них есть цели, инстинкты, простая злоба. А вот людские… самые ужасные поступки творят люди. И понять их… почему они это делают… вот это по-настоящему страшно. Слова Гарри о людской жестокости повисли в воздухе, но Гермиона на них не ответила. Её разум, всегда аналитический, уже переключился с философии на непосредственную угрозу. Она резко вскочила с кресла. – В дом! – её голос, резкий и громкий, разрезал вечернюю тишину. Она бросилась к двери коттеджа, распахнула её и крикнула внутрь: – Всем сюда! Срочно! Через несколько секунд в дверном проёме возникли встревоженные лица. Драко, Блейз, Тео, Пэнси и Дин, схватившие палочки. – Что случилось? – быстро спросил Драко. – Оборотень. Совсем близко, – коротко объяснила Гермиона. – Надо немедленно обновить все защитные заклинания. Старые могли ослабнуть, а одного звука его воя достаточно, чтобы понять – он не один. Удивление и страх мелькнули на их лицах, но месяцы войны сделали своё дело. Никто не спорил, не задавал лишних вопросов. Они высыпали на улицу, и Гермиона быстро, чёткими командами распределила секторы. – Драко, восточная сторона! Блейз, западная! Теодор, север! Я – юг! Пэнси, Дин – проверяйте и усиливайте чары на самом доме! Гарри, прикрой нас! Они разбежались по своим позициям. Ночь огласилась шепотом заклинаний. В воздухе вспыхивали и гасли искры магии, невидимые щиты сгущались, становясь прочнее. Гермиона, двигаясь вдоль невидимой границы, шептала заклятья одно за другим, её палочка выписывала в воздухе сложные узоры. Она чувствовала, как дрожит земля под ногами от высвобождаемой энергии. Спустя пятнадцать минут, запыхавшиеся, они снова собрались перед крыльцом, их лица были напряжены. – Сделано, – отчитался Драко, вытирая лоб. – Дополнительные барьеры от тёмных существ. – С востока тоже, – кивнул Блейз. – С севера чисто, чары обновлены, – добавил Тео. И в этот момент все они замерли. На самом краю подъездной площадки, там, где гравий встречался с тёмной стеной леса, загорелись два ярких, желтых глаза. Они светились зловещим, неживым светом. Из чащи медленно, крадущейся походкой, вышел оборотень. Его длинная, сгорбленная фигура была лишь тёмным силуэтом на фоне деревьев, но эти глаза были видны отчётливо. Он остановился, упёршись в невидимый барьер, и его морда, усеянная щетиной, поморщилась, словно он обнюхивал воздух. Он понимал, что здесь что-то не так, но не мог пройти дальше. Затем из чащи появился второй. Потом третий. Вскоре на опушке стояла уже целая стая – человек пять-шесть. Они двигались беспокойно, обнюхивая барьер, тычась в него мордами. Они явно чувствовали, что за ним что-то есть – еда, добыча, – но не могли понять, что именно мешает им пройти. Их ворчание переросло в раздражённое рычание. Обитатели коттеджа стояли, не дыша, вжавшись в тень крыльца. Палочки были сжаты в потных ладонях. Они видели, как мышцы на спинах тварей напрягались для прыжка, но чары держали. Компания наблюдала, как чудовища, не в силах преодолеть защиту, начали медленно отступать. Наконец, самый крупный из оборотней, видимо, вожак, сделал шаг назад. Он издал короткий, повелительный вой, и вся стая, ещё раз с ненавистью оглядев невидимую преграду, развернулась и скрылась в темноте леса. Тишина, которая воцарилась после их ухода, была оглушительной. Только когда звуки их шагов окончательно затихли, Драко выдохнул. – Всё. Здесь больше нельзя оставаться. Все повернулись к нему. – Это были не просто бродячие оборотни, – его голос был жёстким и безжалостно-чётким. – Это разведчики. Вы-Знаете-Кто использует их, чтобы прочёсывать местность. Они наткнулись на нашу защиту и поняли, что здесь что-то не так. Они обязательно доложат. И тогда сюда пришлют не оборотней, а Пожирателей. Надо уходить. Сейчас же. – Но куда мы пойдём? – с дрожью в голосе спросила Пэнси, её глаза были полны страха. Она инстинктивно прижалась к Дину. – В штаб-квартиру Ордена, – тут же предложил Дин, обнимая её за плечи. – Это самое безопасное место. – Нет, – тихо, но твёрдо сказал Гарри. Все взгляды устремились на него. – Вы все – можете. Вам там будут рады. Но я… я не могу появиться там открыто. Он обвёл взглядом их удивлённые лица. – В Ордене все уверены, что я где-то скрываюсь, выполняю секретную миссию. Реальном положении знает лишь очень узкий круг людей. Каждый раз, когда я появлялся там, я был под мантией-невидимкой. Если я приду сейчас… это подорвёт доверие, вызовет панику. Все начнут задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. – Я не оставлю тебя одного, – тут же заявила Гермиона. Её голос не допускал возражений. Она потянулась к своей маленькой, расшитой бусами сумочке и достала её. – У меня всё ещё есть та самая палатка. Мы можем уйти куда угодно. На лицах Гарри и Гермионы читалось полное взаимопонимание. – Это… выход, – согласился Гарри с облегчением. – Я пойду с вами, – тут же заявил Драко, скрестив руки на груди. Его тон был таким же безапелляционным, как у Гермионы. – Иначе как мы, скажите на милость, воплотим наш блистательный план с ограблением Гринготтса? Мне кажется, моё присутствие в палатке будет чуть более полезным, чем в переполненной штаб-квартире, где каждый второй будет смотреть на меня, как на диковинного зверя. – Поддерживаю, – сказал Тео, выходя вперёд. На его исхудавшем лице играла знакомая язвительная ухмылка. – Кто же будет следить за тем, чтобы вы, гриффиндорцы, не натворили глупостей? Кроме того, – он кивнул в сторону Гарри, – у нас с кровным братом тут свои планы. – Да, и я, – добавил Блейз с налётом аристократической скуки, будто речь шла о выборе десерта, а не о бегстве в неизвестность. – Кто-то должен следить за тем, чтобы вы не умерли с голоду, пока будете геройствовать. Мои скромные таланты мага-«закупщика» пригодятся. Пэнси смотрела на них с ужасом. Идея бежать в лес, жить в палатке, пока вокруг рыщут оборотни и Пожиратели, была для неё кошмаром. Она молчала, сжимая руку Дина. – Я… я отведу Пэнси в Орден, – твёрдо сказал Дин, глядя на Гарри. – Она будет в безопасности. А потом… если понадобится, я найду вас. Решение было принято. Всего за несколько минут их маленький отряд снова разделился. Одна группа – те, кто будет сражаться в тени, и другая – те, кто укроется за стенами крепости. Но в этот раз разлука была не такой горькой. У них был план. И они знали, что их пути снова пересекутся. Решение, принятое в ледяном ночном воздухе, мгновенно превратилось в лихорадочную суету. Коттедж, бывший их домом несколько месяцев, вмиг наполнился грохотом шагов и отрывистыми командами. Драко, собрав двенадцать пар огромных, полных страха глаз, отдавал домовым эльфам чёткие инструкции. – Слушайте меня! Когда сюда придут – а они придут – вам тут делать нечего. Соберите все продукты, какие сможете унести, и уходите. Подземелья, дальние леса – куда угодно. Не возвращайтесь, пока не получите от меня сигнала. Понятно? Эльфы закивали, всхлипывая. – Клеблин, – Драко указал на самого старшего. – Ты будешь держать со мной связь. Раз в сутки, на рассвете. Если не выйду на связь дважды – считайте, что меня нет, и ищите нового хозяина. Гермиона, тем временем, схватила декоративную диванную подушку и быстрым движением палочки превратила её в плетёную корзинку с плотной крышкой. Живоглот, почуяв неладное, попытался было сбежать, но она ловко подхватила его и, несмотря на громкое недовольное мяуканье, затолкала внутрь. – Тихо, всё хорошо, – успокаивала она кота, который шипел и царапал стенки. – Ты поедешь с Пэнси. В безопасное место. Там будет миссис Уизли, у неё на кухне всегда полно сливок. Тео и Блейз палочками собирали разбросанные по комнатам книги, свитера и зелья, упаковывая их в расширяемые чемоданы. Пэнси, бледная, собранная, сложила свои вещи в чемодан и крепко сжимала ручку корзины с Живоглотом. Спустя всего полчаса, которые показались вечностью, все вновь собрались в холле – теперь уже для прощания. Объятия были крепкими и краткими. – Береги себя, – прошептала Пэнси, целуя Гермиону в щёку. – Ты тоже, – ответила та, сжимая её руку. Дин, крепко держа Пэнси за руку, кивнул оставшимся, и с тихим хлопком они исчезли. В холле воцарилась напряжённая тишина. Осталась пятёрка: Гермиона, Гарри, Драко, Тео и Блейз. – Куда? – спросил Блейз. – Все должны знать точку. – Тауэр, – не задумываясь, сказала Гермиона. – Лондонский Тауэр. Туристов там всегда тьма, легко затеряться. Встречаемся у билетных касс. Все кивнули. Один за другим они стали исчезать в воздухе, оставляя после себя лёгкий ветерок. Первой ушла Гермиона, затем Блейз и Тео. В опустевшем, тёмном холле остались стоять двое – Гарри и Драко. Они смотрели друг на друга, и странное чувство понимания витало между ними. – Знаешь, – тихо начал Гарри, – чем дальше, тем больше ты открываешься с самых неожиданных сторон. Домовые эльфы, например. Я бы не подумал. Драко усмехнулся, но в усмешке не было злобы. – Я же Малфой, Поттер. Быть непредсказуемым – это моё кредо. Гарри покачал головой, и в его глазах мелькнула тень улыбки. – Быть может, – Гарри улыбнулся в ответ, – ты в большей степени Блэк, чем Малфой. Вся эта склонность к театральным жестам, к риску… а твоя мать и вовсе доказала, на что способны Блэки. И в этом, – он сделал шаг к двери, готовясь к трансгрессии, – пожалуй, и есть весь твой секрет. Не дав Драко ответить, Гарри крутанулся на месте и исчез. Драко остался один в тишине покинутого убежища. Слова Гарри эхом отдавались в его голове. Блэк, а не Малфой. Возможно, в этом что-то было. Он в последний раз окинул взглядом знакомые стены, сжал в руке палочку и последовал за остальными в неизвестность, оставляя коттедж на растерзание надвигающейся беде.