Лакмус

      Тишина комнаты, после того как Вальдхар наконец угомонился и захрапел, была гнетущей. Лололошка лежал на спине, уставившись в потолок, который в предрассветных сумерках казался грязно-серым полотном. Сон не приходил. Вместо него в голове змеились мысли. Мысли, которые запускали жернова его внутренней мясорубки. «Он устал». Простые слова Эграсселя, отправленные в сообщении, теперь крутились в голове Лололошки с нарастающей, искажающей смысл скоростью. Они обрастали щупальцами подозрений, страхов, ядовитых интерпретаций. «Устал… или устал ОТ МЕНЯ?» Щелчок. Первая шестеренка зашевелилась, приводя в движение этот массивный тревожный механизм. «Я его раздражаю? Утомляю? Надоел со своей навязчивостью?» Сердце бешено заколотилось, в горле встал ком. Лололошка резко перевернулся на бок, прижав подушку к животу. Глубокий вдох. Выдох. Не помогало. «Не накручивай!» — попытался взбунтоваться внутренний голос, тот самый, который иногда звучал как его бывший терапевт. «Он правда устал. Полевые работы, эта Джоди Арист после капаний на мозги которой всё еще ощущался неприятный осадочек. К тому же, у него еще свои дела были. Насыщенный день его вымотал… Это же логично!» «Логично?» — язвительно парировал другой голос, громче, настойчивее. «А почему тогда он не написал «завтра», не «в другой день»? Просто «как-нибудь потом». Это же отмазка! Вежливая отписка! Он просто не хочет тебя видеть. Надоел.» «Надоел». Это слово обожгло сильнее всего. Где-то под кожей зазудело, захотелось ее с себя снять, содрать, чтобы не ощущать ничего. Короткие ногти вцепились в собственное предплечье, повреждая кожанный покров. Страх — животный, всепоглощающий, нерациональный страх быть брошенным снова — сжал легкие. Он задохнулся, вжав лицо в подушку. «Не бросай. Не бросай меня снова. Я не вынесу. Я постараюсь быть лучше. Меньше навязываться. Меньше злиться. Меньше…

Не бросай. Не бросайНе бросайНе бросайНе бросайНе бросайНе бросайНе бросайНе бросайНе бросай!»

Мысленный шепот был отчаянной мольбой. Слезы, которых не было в глазах, жгли изнутри. В голове всплыли силуэты: Альфред, Джон, даже малознакомые сокурсники.«Они все лучше, чем я… Не психуют по пустякам, не лезут со своими проблемами, они нормальные…» Черно-белая картина нарисовалась сама: Эграссель спокойно беседует с Альфредом, улыбается неглупым шуткам Джона, вежливо кивает какой-то девушке. А он, Лололошка — нелепый, взвинченный, вечно все портящий — остается за бортом. Ненужный. Лишний. Удручающий. Ненормальный. Навязчивый. Глупый. Злость неожиданная, яркая и обжигающая. Сначала на Альфреда. Потом на Джона. Потом… на Эграсселя. Миг. Всего миг. «И зачем ты такой… Со всеми такой хороший. Почему не видишь, что…». Чувствовать злость на Эграсселя было невыносимо. Она тут же обернулась внутрь, превратившись в самобичевание. «Ты идиот, Лололошка! Он же ничего плохого не сделал! Он просто…добрый. А ты больной! Ты же сам хотел вести себя нормально! Ты ущербный! Невыносимый!» Он вскочил с кровати, не в состоянии лежать. Зашагал по комнате, стараясь не разбудить Вальдхара. Каждый шаг отдавался гулко в тишине и в его собственной голове. Руки дрожали. Кожа горела. Чувство пустоты, зияющей внутри, смешивалось с адреналином и стыдом. «Так нельзя. Надо… надо записаться на прием…» На мгновение он представил себе кабинет, спокойный голос, возможность выговориться. Глоток воздуха. Но тут же накатила волна цинизма и усталости. «А смысл?» — прошептал внутренний саботажник. «Раньше пробовал. И дневник этот дурацкий вел, И терапию посещал. И где результат?». Он остановился у окна, упершись лбом в холодное стекло. За окном город медленно просыпался, первые огни, редкие машины. Мир казался таким упорядоченным, таким… нормальным. А он — ошибка в этой нормальности. Он устал. Устал от себя. От этих качелей. От этой вечной тревоги, что сидит под ребрами как колючий шип. «Может, я просто обречен так жить?» — промелькнула самая страшная мысль. Не злость, не страх брошенности, а леденящая апатия отчаяния. Чувство, что он застрял в своем расстройстве навсегда, что все усилия — вода в песок. Что он никогда не будет «нормальным», не сможет просто радоваться дружбе без этой паранойи, без этой всепоглощающей потребности быть единственным, самым важным. Он прокручивал в воспоминаниях свою реакцию на Альфреда. Этот импульсивный, почти детский саботаж, желание перебить, привлечь внимание, даже глупостью или грубостью. Чувство поражения было горьким и унизительным. Он снова почувствовал себя тем испуганным, злым мальчишкой, который сбежал из дома, лишь бы про него вспомнили, волновались, обратили внимание. Вернуться к терапии? «Зачем? Чтобы снова услышать: «Давайте проработаем ваши копинг-стратегии», «Давайте исследуем этот триггер». Хах. Усталость от самого процесса «лечения» была почти физической. Он устал чувствовать себя неполноценным, вечной стройплощадкой своей собственной личности, где ничего никогда не завершается. Устал чувствовать себя проблемой, которую нужно решать. Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым, полным обрывков разговоров и чувства погони. А когда утром зазвонил будильник, Лололошка проснулся с ощущением, что не отдыхал ни минуты, с той же тяжестью на душе и знакомой, изматывающей тревогой, пульсирующей в висках. Он посмотрел на телефон. Никаких новых сообщений от Эграсселя. Ком в горле сжался туже. День обещал быть долгим.

***

Лололошка ввалился в аудиторию с опозданием на пятнадцать минут. Дверь грохнула о стену, привлекая внимание всей группы, включая профессора… Арист? Высокое кресло старика Сорвана, неожиданно занимала Джоди Арист. Сорван, вечно рассеянный и снисходительный к студенческим шалостям, Арист же была его полной противоположностью — воплощением педантичной строгости. Лололошка выглядел так, будто провел ночь не в постели, а в стиральной машине на режиме «отжим». Его черная футболка с небольшим знаком искры была слегка вывернута наизнанку у ворота. Поверх накинут мятый, некогда белый, а теперь сероватый лабораторный халат, одна пола задралась, открывая черные джоггеры. На правой ноге штанина была закатана до щиколотки, и там, как бунтарский аксессуар, повязана его бандана в черно-голубую шашку. На голове массивные наушники, из которых едва слышно бил тяжёлый бит. Тени под глазами были такими густыми, что казалось, он подвёл их карандашом, а взгляд — мутным и отсутствующим. — Мистер Лололошка! — Голос Арист разрезал гул разговоров, как лезвие. Она встала у стола, поджав тонкие губы, ее глаза сверлили опоздавшего с ледяной яростью. — Вы удостоили нас своим присутствием! Какая честь! Лололошка едва повернул голову в ее сторону. Его взгляд автоматически метнулся по рядам. Эграссель сидел, как обычно, прямой и аккуратный, но его внимание было приковано не к ввалившемуся Ло, а к Джону, сидевшему рядом. Харрис явно кипел от возмущения — его скулы были напряжены, пальцы барабанили по столу. И Эграссель… Эграссель положил свою руку поверх руки Джона, мягко прижимая ее к парте, явно пытаясь его успокоить. Этот жест — такой простой, такой ласковый, такой…не для него — кольнул Лололошьку где-то под ребра неприятнее слов Арист. — Опоздание на пятнадцать минут — это полное пренебрежение дисциплиной! — продолжала Джоди, подходя ближе. Ее взгляд скользнул по его наушникам, бандане на ноге, мятому халату. — И ваш внешний вид! Это аудитория высшего учебного заведения, а не… бордель в подвале! Лабораторный халат — не костюм клоуна! Снимите эти… штуковины с ушей немедленно! И приведите себя в божеский вид! Парень медленно, с преувеличенной неохотой снял наушники, повесив их на шею. Музыка стихла, оставив только противный звон в ушах и голос профессора. Он не стал поправлять халат или штанину. Просто стоял, ссутулившись, глядя куда-то мимо нее, в сторону окна. Ее слова доносились до него как сквозь вату: что-то про «неуважение», «последнее предупреждение», про то, что «такое поведение не останется безнаказанным», возможно, дополнительные задания или доклад о важности пунктуальности в научной среде. Он ловил краем зрения Эграсселя и Джона. Эграссель все еще что-то тихо говорил Джону, не убирая руки. Джон на удивление просто кивнул, все еще хмурый, но уже без прежней ярости. «Успокоил.» Мысль была кислой. «А меня бы успокоил?» Он не дал себе развивать эту мысль. — …вы меня слушаете, мистер Лололошка?! — Арист оказалась прямо перед ним, ее лицо было разгневанным. Она явно ждала реакции — извинений, оправданий, хотя бы виноватого взгляда. Но получила лишь пустой взор и легкий кивок, больше похожий на нервный тик. — Да-да, — пробормотал он глухо. — Слушаю. Этот тон, эта отстраненность, видимо, взбесили ее окончательно. Она резко выдохнула, ее ноздри затрепетали. — Прекрасно. На свое место. И чтобы больше подобного не повторялось! Иначе следующая беседа будет с деканом. Идите! Лололошка кивнул еще раз, не глядя на нее, и побрел к своему месту в задних рядах. Спина чувствовала ее колючий взгляд. По пути он уловил быстрый, обеспокоенный взгляд Эграсселя, скользнувший по нему. Просто плюхнулся на стул рядом с пустым местом и уставился в тетрадь. Он достал ручку и начал бездумно чертить на полях тетради острые, колючие звезды, стараясь заглушить внутренний вой. Парта перед ним казалась единственным укрытием в этом вдруг ставшем враждебном мире.

***

Слова о том, что лекция окончена, прозвучалм для Лололошки как освобождение от пытки. Он вскочил одним из первых, стараясь проскочить к выходу, не встречаясь ни с чьим взглядом. Но толпа студентов, хлынувшая в узкий коридор, замедлила его побег. Он прижался к холодной стене, пропуская поток, и тут его взгляд снова нашел их. Эграссель и Джон стояли чуть поодаль, у высокого окна, залитого осенним светом. Эграссель говорил что-то, слегка улыбаясь, его пальцы небрежно поправляли выбившуюся прядь волос. А Джон слушал, уперев руку в стену над головой Эграсселя, создавая невольный полукруг личного пространства, в котором они оба находились. Он что-то ответил, коротко и, судя по легкому кивку Эграсселя, остроумно. Потом Джон небрежно ткнул пальцем в чужое плечо, подчеркивая свою мысль. Тот не отшатнулся, не напрягся. Просто слегка покачнулся от толчка и усмехнулся в ответ. Лололошка замер, вцепившись взглядом в эту сцену. Как будто между ними не стояла невидимая стена осторожности и страха быть неправильно понятым.

Вот он.

Джон Дейви Харрис.

Они были как две стороны одной медали. Один и тот же металл, отчеканенный в разных формах. Почти идентичные черты лица, рост, даже манера чуть сутулиться — но на этом сходство заканчивалось. Джон был уверенностью, граничащей с наглостью. Он был прямым взглядом, колкой шуткой, открытым недовольством и столь же открытым, пусть и редким, одобрением. Он мог позволить себе злиться, трогать, требовать. Он не боялся быть слишком. И мир, казалось, принимал его таким. Даже если не принимал, Джон позволял себе быть таким. Да та же Арист, против которой он кипел, была для него врагом, но не источником парализующего страха несоответствия. А он, Лололошка? Он был трещиной на этой медали. Той самой, что делает ее ущербной, бракованной. Он был сомнением, навязчивой мыслью, страхом быть отвергнутым, который душил. Он бы хотел быть Джоном. Хотел этой легкости, этой непринужденности в общении с Эграсселем. Хотел не бояться протянуть руку, положить ее на его плечо, ткнуть пальцем в шутку, зная, что это не вызовет недоумения или отторжения, а лишь ответную улыбку или такую же шутку в ответ. Хотел не взвешивать каждое слово, каждую эмоцию на невидимых весах нормальности. Джон Дейви Харрис, будто частичка, которая откололась и научилась жить без этой вечной тревоги, ну или, по крайней мере, хотя бы выглядеть так, будто ему всё нипочем. Наверное это уже перебор, но он представлял себе их слияние — свою чувствительность, свою, пусть и искаженную, способность глубоко чувствовать, и Джоновскую броню, его умение отстаивать свое пространство, его право на спонтанность.

Получился бы идеальный человек? Или просто другой вид монстра?

Он не знал. Знал лишь, что глядя на Джона, он видел того, кем мог бы быть, если бы не этот вечный внутренний хаос. Эграссель что-то сказал, и Джон громко рассмеялся, запрокинув голову. Звук был таким звонким, раздражающим. Эграссель улыбнулся в ответ, его оливковые глаза смягчились. Лололошка почувствовал, как что-то острое и холодное впивается ему в грудь. Ревность? Да. Но не только. Горечь. Горечь от осознания пропасти между «он может» и «я не могу». Между Джоном и Лололошкой. Между свободой и своей клеткой. Он отвернулся, пробираясь сквозь толпу в противоположную сторону от них, к автомату с кофе, которого не пил сроду, да и не хотел, но который давал повод куда-то идти и что-то держать в дрожащих руках. Запах коридора — пыль, свежая краска, чужая парфюмерия — смешался с горечью во рту. Он был Лололошкой. Сломанным. Трещащим по швам. И глядя на Джона, он понимал, что никакое слияние невозможно. Они были двумя разными людьми, запертыми в почти одинаковых оболочках, но живущими в совершенно разных мирах. И его мир был миром одиночества посреди толпы, миром тихого отчаяния под маской напускного безразличия, миром вечной войны с самим собой, где не было места простому, легкому прикосновению к плечу друга. Кофе из автомата был жидкой бурдой, но Лололошка жадно глотнул обжигающей жидкости, надеясь, что горечь заглушит ком в горле. Он стоял в стороне от основного потока студентов, прислонившись боком к холодной кафельной стене, когда сзади на него внезапно налетела бледня рука, обхватившая его за плечи в неожиданном полуобъятии. — Ага! Бродяга! — прозвучал знакомый саркастичный голос Джона прямо над ухом. Лололошка вздрогнул, чуть не расплескав кофе. — Что на сей раз? Опять сбил велосипедист, переводил старушку через дорогу, спасал мир? Лололошка попытался вывернуться, но Джон лишь сильнее прижал его к себе, ухмыляясь. Рядом стоял Эграссель, наблюдая за этой сценой с легкой, терпеливой улыбкой. — Отлипни, Джон! Кофе пролью! — буркнул Ло, но без настоящей злости. Фамильярность Джона скорее озадачила. — Подумаешь, ожог третьей степени, — отмахнулся Джон, наконец ослабив хватку, но оставив руку болтаться на плече Лололошки. Он повернулся к Эграсселю. — Ну что, коллега, ставим диагноз? Похоже на тяжелый случай недосыпа, осложненного утренним стрессом. Эграссель покачал головой, улыбка стала теплее: — Не дразни его, Джон. Выглядишь не выспавшимся, Ло, все хорошо? — спросил он, обращаясь уже к Лололошке. В его оливковых глазах читалось искреннее беспокойство. — А он когда-то вообще выглядел… — Джон наигранно задумался, — выспавшимся? Лололошка пожал плечами, отводя взгляд. — Нормально. — Он сделал еще глоток кофе, чувствуя, как тепло от руки Джона на плече странно контрастирует с его внутренней сумятицей. — Никогда бы не подумал, что скажу это, но лучше бы нам и дальше вёл Сорван, а не… — Старая карга, — продолжил Джон. Лололошка сдержанно улыбнулся, но поправлять не стал. Взгляд Джона вдруг скользнул куда-то за спину Эграсселя, в толпу студентов, спешащих к аудиториям. Ухмылка медленно сползла с его лица. — Хм. Интересный зверь в наших краях. Глянь-ка. Лололошка и Эграссель последовали за его взглядом. Сквозь поток людей мелькнула знакомая фигура в простой серой толстовке и с рюкзаком за спиной. Альфред стоял чуть поодаль, у стены, листая свой потрепанный блокнот. — Альфред? — удивился Эграссель. — Он рассказывал, что у них практические занятия должны быть в мед корпусе на другом конце города. Они еще вчера должны были туда перебазироваться на эту неделю. — Вот как? — хмыкнул Джон, его пальцы невольно сжались на плече Лололошки. — Опять заблудился? — В его голосе зазвучала привычная ехидца. Лололошка нахмурился, наблюдая, как Альфред поднял голову от блокнота, его серо-зеленые глаза на мгновение встретились с его взглядом. На лице первокурсника мелькнуло что-то вроде испуга или смущения. Он быстро сунул блокнот в рюкзак и растворился в толпе, двигаясь к выходу. — Видимо расписание поменялось. Думаю, мисс Арист всё с ног на голову поставила. — пробормотал Эграссель, глядя ему вслед. — Эх, даже не подошел поздороваться. Какая досада, а я думал, что мы успели стать друзьями. — наигранно слезливо пробормотал Джон, но его взгляд оставался насмешливым. Он наконец убрал руку с плеча Лололошки и потянулся. — Ладно, Эграссель, я в лабораторию, уточню у Сорвана что нам делать с проектом по биохимии, раз сейчас у нас эта старая карга ведет, а ей явно не до наших гениальных идей. Буду ждать тебя там, так что, не задерживайся налодго. Не скучайте без меня. — Он хлопнул Эграсселя по плечу, подмигнул Лололошке и, насвистывая, зашагал прочь, быстро скрывшись в потоке студентов. Тишина, наступившая после ухода Джона, была внезапной и немного неловкой. Лололошка почувствовал, как напряжение, слегка разряженное дурашливым объятием Джона вернулось. Он стоял рядом с Эграсселем, глядя в свой пустой стаканчик, не зная, что сказать. — Ло… — тихо начал Эграссель. Лололошка поднял взгляд. Эграссель смотрел на него, его лицо было серьезным, а в глазах читалось что-то сложное. Лололошка не успел разобрать. Эграссель вдруг поднял руку. Его пальцы осторожно коснулись растрепанных волос друга у виска, почти невесомо, провели по макушке к затылку. Как будто гладил встревоженного щенка. Хотя, будто это действие успокаивало больше самого Эграсселя, а не Ло, у которого сердце замерло и поползли мурашки по спине. Весь мир сузился до этого неожиданного прикосновения. Он почувствовал, как непроизвольно наклонил голову навстречу ладони, ища больше этого успокаивающего тепла. Это было так… просто. — Ты сегодня весь на нервах, — мягко сказал Эграссель, его пальцы замерли в волосах Ло. — И вчера вечером… Извини, что так вышло. Лололошка смог лишь кивнуть, его голос куда-то пропал. Глаза невольно прикрылись, ощущая как кончики чужих пальцев приятно зарылись в отросшие волосы, немного оттягивая их на корнях. — Нам… — Эграссель слегка отвел руку, и Лололошка почувствовал мгновенный холодок на месте его прикосновения. — Нам нужно будет поговорить. Наедине. Но попозже. Тон был спокойным, но в нем прозвучала необычная для Эграсселя твердость и какая-то… тяжесть. Лололошка открыл глаза. — О чем? — с трудом выдавил он. Эграссель покачал головой, слабая улыбка тронула его губы. — Позже, Ло. Просто… знай, что это важно. — Он посмотрел на часы. — Мне пора. Погуляем после пар? Он слегка коснулся Ло плечом и быстро зашагал в ту же сторону, куда ушёл Джон, растворившись в толпе. Лололошка остался стоять у стены. В одной руке — смятый пустой стаканчик. В голове — какофония. Он нерешительно поднял руку и коснулся того места на голове, где только что были пальцы Эграсселя. Никакой реакции. Не так приятно.

***

      Он стоял, пока звук звонка не заставил его вздрогнуть. Толпа схлынула, оставив его одного у стены. У них окно, и в лучшем случае было бы провести его в компании Эграсселя, но…сейчас с ним Джон. К тому же, они заняты проектом, он будет только мешать. Поэтому, было бы неплохо немного поспать. Тащиться в общагу не было сил. Ноги понесли его сами, мимо шумных аудиторий, в глухие закоулки старого корпуса. Он свернул в знакомый узкий проход, ведущий к тяжелой дубовой двери. Не успел он дойти, как из соседнего коридора, ведущего к кабинетам архаичной лингвистики, почти налетела на него девушка. Невысокая, с обеспокоенным лицом и туго заплетенной русой косой, она лихорадочно рылась в стопке бумаг. — Извините! — пробормотала она, даже не глядя, пытаясь обойти. Лололошка машинально посторонился. Она подняла взгляд, чтобы снова извиниться, и вдруг замерла, внимательно вглядываясь. — Стойте, а вы же… — Она прищурилась. — Вы знакомы с Марком? Эээ, полное имя выговорить даже стараться не буду, но вы поняли надеюсь. Я кажется видела вас пару раз вместе. Лололошка кивнул, удивленный. — Ну, да. Мы иногда пересекаемся. — Наконец-то! — В ее глазах вспыхнула надежда. Она отложила бумаги. — Я староста группы Марка. Извините, что задерживаю, просто… — Она нервно оглянулась по сторонам. Голос понизился. — Вы Марка давно видели? Лололошка нахмурился. — Ну, может полтора месяца назад. А что? Лицо девушки помрачнело. Напряжение в ее позе стало еще заметнее. — Его почти месяц не было на парах. На почту не отвечает, телефон не берет. В общаге его вещи на месте, но самого нет. Преподаватели уже тревогу бьют. Отчисление маячит, а он… — Она развела руками. — Он у нас не самый общительный, мало с кем водится. Даже спросить то не у кого. — Она снова посмотрела на парня перед собой с надеждой. — Может, он вам что-то говорил? Куда собирался? Может, уехал? К семье? Лололошка покачал головой, чувствуя, как его собственная тревога смешивается с чужой. — Нет, ничего такого. — Он вспомнил их встречу в библиотеке, как он жаловался ему на объявившегося Эграсселя, хах. — В последнее время он вел себя немного странно, и еще вроде начал ходить в какую-то церковь. Я не в коем случае не осуждаю, просто… — Церковь? Марк? — Лололошка покачал головой, но не в недоверии, а скорее в попытке осмыслить. — Вот, я тоже удивилась! Один из наших парней туда ходит. Говорил, что видел Марка там пару раз, еще недели три назад. — Она сжала губы. — Он и до этого хорошей посещаемостью не отличался, но просто, месяц — это как-то слишком долго для его молчаливых отлучек. Раньше он хоть предупреждал меня, а тут… Она посмотрела на Лолошку, ее взгляд был серьезным и усталым. — Ладно. Не забивайте голову, может правда уехал к семье. У него на Родине неспокойно, насколько я знаю. Часто перебои со связью. — Она пыталась успокоить саму себя. — В любом случае, спасибо, — девушка выдохнула, и в ее глазах на мгновение мелькнуло облегчение. Она кивнула, собрала свои бумаги и почти побежала обратно в сторону кабинетов, оставив Лололошку одного в тихом коридоре. Спать больше не хотелось. Он посмотрел на дверь, за которой они когда-то сидели с Марком и тяжело выдохнул. Повернулся и медленно пошел прочь, чувствуя, как стены старого корпуса смыкаются вокруг него, наполненные не только пылью, но и нарастающей, необъяснимой тревогой. Да сколько же можно? Кажется он скоро взорвется.

***

      Лаборатория пропахла формалином и спиртом. Стеллажи были заставлены колбами, пробирками, микроскопами и коробками с реактивами. Эграссель и Джон стояли у широкого стола, разбирая результаты вчерашних, слегка подпорченных полевых проб. Джоди Арист заставила их отложить свой проект и самих разбираться с «этим безобразием». Надо же было попасть под горячую руку нервной старухи. Джон с явным отвращением перекладывал пакеты с полузасохшим мхом, морщась, как будто касался чего-то ядовитого. Эграссель методично сверял записи в бланках с координатами на карте сектора парка. Тишину нарушал только скрежет ручки Джона по бумаге и тиканье часов на стене. Эграссель несколько раз бросал взгляд на Джона, словно собираясь что-то сказать, но потом отводил глаза, сосредотачиваясь на работе. Наконец, он отложил карту и повернулся к партнеру, его оливковые глаза были серьезны. — Джон, — начал он осторожно, прерывая тишину. — Можно вопрос? Не по делу. Джон не поднял головы, продолжая что-то выводить в графе «Примечания» с преувеличенной аккуратностью. — Ну, рискни. — Про Лололошку, — уточнил Эграссель. Он видел, как ручка Джона чуть замерла на бумаге, но тот не прервался. — Когда мы с тобой только познакомились, в начале семестра… Ты ведь делал вид, что вы не общаетесь. Джон наконец отложил ручку, медленно выпрямился. Он не смотрел на Эграсселя, его взгляд блуждал по рядам склянок на стеллаже напротив. Лицо было непроницаемым. — Ну и? — спросил он нейтрально. — Может мы и не общались. Эграссель покачал головой. — Не надо, Джон. Я уже понял, что ты знаешь больше, чем показываешь. Просто, я не совсем понимал для чего нужен был этот спектакль. Джон медленно повернулся к Эграсселю. Его светло-карие глаза были холодны и оценивающи. — О, а то есть сейчас ты понял? Любопытный ты, Эграссель. Небось, Лололошка разболтал что-то лишнее в порыве откровенности? — В его тоне не было злости, скорее усталая покорность факту. –Нет, — честно ответил Эграссель. — Просто…по вам видно. По тебе… — Эграссель неопределенно повел головой, — …ты можешь его обнять, подколоть, вечно цепляешься именно к нему и вроде как терпишь рядом, думаю, проявляешь своего рода заботу, хоть и плюешься ядом. Джон усмехнулся, коротко и без веселья. — Опрометчиво делать такие выводы, я вполне могу и к тебе так клеиться, и к Альфреду, да к кому угодно и это будет значить ровным счётом ни-че-го, симпапусик. Эграссель выгнул бровь: — Тем не менее со мной ты соблюдаешь какую-никакую дистанцию. Просто признай, каким бы прилипалой ты себя не выставлял, ты очень избирателен в том, кого подпускать к своему личному пространству. Даже если сам лезешь. Ты мало с кем по-настоящему близок. — Психолог-любитель, хах? — Он отвернулся, взял со стола пустую пробирку, начал вертеть ее в пальцах, глядя на игру света в стекле. — С Лололошкой мы не дружим. Скорее… терпим друг друга по необходимости. Мы полезны друг для друга. Симбиоз. Но, иногда он лезет под горячую руку, а я отвечаю. Как водится. Он неимоверно меня бесит. Эграссель слушал молча, не перебивая. Он видел напряжение в плечах Джона, как тот сжимал пробирку. — Но, ты общаешься с ним. И допускаешь его ближе, — осторожно заметил Эграссель. Джон резко поставил пробирку на стол. — Допускаю? — Он повернулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек сарказма. — Скорее, смирился. Знаешь, как с четвертой стадией рака. Или с летящей на тебя фурой. Бесполезно что-то делать. Да и… — Он пожал плечами, его взгляд скользнул мимо Эграсселя. — Он просто сломанный. Как и большинство из нас. Только у него трещины виднее. А я не собираюсь их заделывать, даже наоборот…– Джон тяжело вздохнул. — Он как щенок, которого пинают, а он все равно лезет облизывать ботинок. Глупо. Но…трогательно в своей идиотии. Он посмотрел прямо на Эграсселя. — Доволен? Надеюсь, теперь твое любопытство удовлетворено, доктор Фрейд. Эграссель не ответил на шутку. Его лицо оставалось серьезным. — Спасибо, что рассказал, Джон. Я не хотел лезть не в свое дело, просто…мне важно понимать. Чтобы не наступить на мины, которые не вижу. Джон фыркнул. — Симпапусик, ты уже на них наступил. На две уж точно… — он резко замолчал, выражение его лица было нечитаемым, — Не говори ему про наш разговор. Пусть думает, что я циничный ублюдок. У него то мозгов не хватит углубиться в анализ. Эграссель пихнул Джона а бок, но все равно глухо рассмеялся. — Вот не можешь ты без колкостей. — Это не колкость, это факт! — возмутился Джон. Эграссель понимал. Некоторые стены, даже если они дают трещины, все равно нужны. Для защиты. Они снова погрузились в работу, но атмосфера в лаборатории изменилась. Между ними появилось новое, негласное понимание. Джон, казалось, дышал чуть свободнее, спокойнее, даже продолжая ворчать над грязными образцами.

***

      Оставшиеся пары слились в одно монотонное пятно. Лекции по биохимии (которую Эграссель слушал с привычной сосредоточенностью, а Джон — с видом страдальца, строчащим язвительные заметки на полях), семинар по экологии (где Лололошка пытался не заснуть, уставившись в одну точку на доске), практикум в лаборатории (где он умудрился чуть не смешать не те реактивы, но Эграссель вовремя перехватил его руку со словами «Давай я»). Все это время Лололошка ловил себя на том, что его взгляд то и дело прилипает к Эграсселю. К его спокойному профилю, к ловким пальцам, перебирающим пробирки, сосредоточенно сжатым губам. Когда прозвучало долгожданное «Свободны» означающее конец учебного дня, Лололошка почувствовал лишь облегчение от того, что это всё закончилось. Он медленно стал собирать свои вещи, неуклюже роняя ручку и тетрадь, его движения были вялыми. Он видел, как Эграссель и Джон, сидевшие впереди, встали почти одновременно. Перекинулись парой фраз — Джон что-то сказал, указывая на планшет, Эграссель кивнул и они покинули аудиторию. Он лишь на секунду задержался, перекладывая что-то в рюкзаке. Не оглянулся. Лололошка замер с тетрадью в руке. В ушах зазвенело. Он просто ушел. Как будто их договоренность о прогулке после пар ничего не значила. Как будто Лололошка был пустым местом, про которое можно забыть. Невидимый. Ненужный. Горечь подступила к горлу, острая и знакомая. Он швырнул тетрадь в сумку, небрежно застегнул молнию. Аудитория быстро пустела. Последние студенты, смеясь и переговариваясь, выходили за дверь. Скоро он остался один. Тишина опустилась, тяжелая и гулкая, нарушаемая только скрипом его стула, когда он плюхнулся обратно, уронив голову на сложенные руки на парте. «Идиот. На что ндеялся вообще. Когда же ты поймешь? Тебе не место рядом с ним.» Он стиснул зубы, пытаясь заглушить этот внутренний вой, этот приступ самоненависти. Но он накатывал волной, смывая все остальные мысли. Внезапный скрип двери заставил его вздрогнуть и резко поднять голову. В проеме стоял Эграссель. Он выглядел слегка запыхавшимся, рукава халата закатаны высоко, а его оливковые глаза широко раскрылись от удивления, когда он увидел Лололошку, сидящего одного в пустой аудитории. — Ло? — произнес Эграссель, переступая порог. — Ты всё-таки тут. Я ждал тебя у выхода. Думал, ты уже ушел или задержался где-то. Лололошка уставился на него. Горечь и обида переполняли его, но он сжал губы, стараясь звучать хотя бы нейтрально. — Ждал? — его голос прозвучал хрипло. — А я видел, как ты с Джоном ушел. Думал, вы по делам. Не хотел мешать. Эграссель нахмурился, подходя ближе. Он остановился у его парты. — С Джоном? Мы просто обсудили пару моментов по тому проекту, который мисс Арист вчера чуть нам не угробила. Минутное дело. Потом, он ушел, а я… — он покачал головой, — …я остался ждать тебя. Стоял у главного выхода минут двадцать. Подумал, ты в аудитории застрял, и вернулся. А ты… — Он обвел взглядом пустую комнату. — …сидишь тут один. Почему не вышел? Лололошка почувствовал, как жар стыда и растерянности разливается по лицу. Он снова настроил себя на худшее. И теперь выглядел полным идиотом. — Я… я задумался… — он замялся, не зная, что сказать. Признаться в своей ревности и обиде? Звучало бы жалко. — …просто устал. Решил посидеть минуту. Не заметил, как время пролетело. Эграссель смотрел на него внимательно, его взгляд был проницательным. Он, казалось, читал между строк, видел эту смесь обиды, стыда и усталости. — Ло, — он произнес тихо, опускаясь на стул рядом. — Я не ушел с Джоном. Я ждал тебя. Я помню, что… — он слегка запнулся, — …что хотел с тобой поговорить. И погулять, если ты еще не передумал. Лололошка неловко потер затылок, избегая его взгляда. — Эграссель… я не передумал. Просто… — он махнул рукой, пытаясь отмахнуться от неловкости. — Ладно. Глупо вышло. Эграссель вздохнул, легкая тень усталости мелькнула в его глазах. — Ло… — он поправил прядь волос, упавшую на лоб. — Можно договориться об одном? В ответ лишь заинтересованный взгляд. — Эграсса. Ло, пожалуйста, мне каждый раз слух режет твоё «Эграссель». Эг-ра-сса.— Он говорил таким тоном, как обычно говорят с детьми. — Давай, Ло, повторяй! Э-г-р-а-с-с-а. — Эграсса, я не маленький. —Вот! — в голосе прозвучало что-то вроде облегчения. — Вот так. Еще раз для закрепления! — Эграасса. — Ло. — Эграсса. — Ло. Какое ребячество. Сидят, дурачатся как малые дети. — Видишь, не сложно ведь? — Эграссель кивнул, но его выражение лица снова стало серьезным, почти суровым. Весь этот маленький «урок» казался попыткой оттянуть неизбежное. — А теперь… — он глубоко вдохнул. — Нам правда нужно поговорить. Лололошка почувствовал, как знакомый холодок тревоги снова пробежал по спине. Он кивнул.        Тишина в аудитории повисла густой, тяжёлой пеленой. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна, рисуя длинные тени от парт и золотя пылинки в воздухе. Эграссель говорил ровно, монотонно, глядя куда-то в пространство между ними, как будто зачитывал сухой доклад: — Я уехал учиться на определенных условиях. Знаешь, Ло, Санкхо-Гол…это жуткое место. Военные базы, закрытые исследования, уровень секретности космический. Я видел много ужасных вещей… Недавно я выяснил, что за мной следят. Ну…точнее, мне на это очень прозрачно намекнули. И, это не просто слежка, чтобы я не выдал какие-то секретные данные, тут всё немного…сложнее. Он замолчал, его пальцы бессознательно впились в край парты, костяшки побелели. В голове Лололошки ярко всплыл тот подозрительный студент у кафе. — Переписку, звонки, мой круг общения скорее всего, всё мониторят. Я несознательно несу угрозу. Для всех, кто рядом. И для тебя в том числе, Ло. Лололошка слушал, не шевелясь. Сначала казалось, что это какой-то бред, шутка. Но лицо Эграсселя было серьезным, голос — лишенным обычной теплоты, только усталость и горечь. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сжимаясь ледяными тисками. Сквозь весь этот хаос чувств прорывалось одно, жгучее и неоспоримое: «Ты меня не бросишь снова. Не позволю. Не отдам.» — Я не знаю, что с этим делать, — голос Эграсселя сорвался. — Но я понимаю, что должен прекратить общение, свести контакты к минимуму с Джоном, с тоб… — Нет. — Голос Лололошки прозвучал резко, чужим, низким тоном, перебивая. Эграссель вздрогнул, наконец глянув на него, ошеломленный. — Что? — Не должен. С кем хочешь прекращай, но со мной нет. — Ло…это в первую очередь для твоей же безопасности. — Если хочешь моей безопасности, то не прекращай со мной общаться! Эграссель не нашел слов. Никаких. Он тупо уставился перед собой. Рука Лололошки, дрожащая, как в лихорадке, потянулась через парту к чужой, той, что до побелевших костяшек впивалась в дерево. Парень инстинктивно отдернул руку, но Лололошка был быстрее и настойчивее в своем отчаянии. Его пальцы нашли запястье Эграсселя, скользнули вниз и сомкнулись вокруг его холодных, напряженных пальцев. Дрожь Лололошки передалась Эграсселю. — Ло… это… — Эграссель в очередной раз попытался высвободить руку, но хватка была железной. Его оливковые глаза расширились — от страха, от шока и нарастающей растерянности перед этой неконтролируемой потребностью. — Я не понимаю… А Лололошка уже не видел этого. Он не выдержал взгляда. Весь его мир сузился до их сцепленных, дрожащих рук, лежащих на холодной поверхности парты. Вся ярость, страх, жалость, вся его решимость — все это вырвалось наружу одним порывом. Он рухнул головой на парту, пугая Эграссу ещё больше. Его горячие, обкусанные губы прижались прямо к костяшкам их сцепленных пальцев. Глухой, сдавленный стон вырвался из его горла вместе с выдохом — словно выпуская всё накопившееся напряжение. Горячее дыхание обожгло кожу и Эграссель замер. По всему телу пробежали мурашки. Он приложил все усилия, чтобы снова не отдернуть руку. Его пальцы вдруг ослабели в чужой хватке. — Эграсса, — прошептал Лололошка, и его голос внезапно сменился на почти ласковую интонацию. — Понимаю, что ты боишься. Понимаю, что тебе тяжело. — Его шепот был горячим, слова текли в медленном потоке, полного странной нежности. — Я не боюсь. Я никуда не денусь. Не брошу тебя. Одновременно с этими словами, он поднял их сцепленные руки. Не отпуская пальцев, он прижал ладонь Эграсселя к своей щеке. Прямо к тому месту, где розовой полоской красовался старый шрам из детства. Лололошка прижимал пальцы друга к шраму с силой, ощущая восторг, граничащий с болью. Его глаза, огромные и бездонные, смотрели прямо в ошеломленные оливковые. — Ло…я не хотел тебя запугивать, — прошептал Эграссель наконец, его голос был хриплым, чужим. — И вообще втягивать в это. Я не хочу. Прости меня, пожалуйста. — Он опустил голову, не в состоянии смотреть на друга, который выглялел будто щенок, который пытался утешить, подставляясь под хозяйскую руку. Лололошка молча наклонил голову, его губы коснулись сначала костяшек в быстром поцелуе. Дальше его губы скользнули вниз, к центру ладони Эграсселя — еще один поцелуй, задержался дольше. Прижал губы к тонкой коже внутренней стороны запястья, где пульсировала вена, к синим прожилкам — еще один поцелуй, почти болезненно нежный. Его большой палец нежно водил по венам, по ладони, как будто пытаясь успокоить бурю под чужой кожей.       Эграссель замер. Все его тело напряглось до предела. По спине пробежали мурашки от невыносимой интимности и отчаянной навязчивости этого жеста. Он не дыша смотрел. На опущенные ресницы, на резкую линию скулы, на блестящую нижнюю губу, которую Ло непроизвольно закусил, прежде чем…прежде чем его язык — розовый кончик, теплый и влажный — мелькнул, скользнув по собственным губам, смачивая их перед новым касанием. Этот маленький жест заставил Эграсселя сглотнуть ком, подступивший к горлу. «Неправильно. Это слишком. Останови его.» — Ло… — голос Эграсселя сорвался на шепот, хриплый от нахлынувших чувств. Он попытался слабо дернуть рукой, но хватка только усилилась, болезненно сдавив кости. — Ты…что ты делаешь? Это… это же не… — Он не мог подобрать слов. Не нормально? Но что было «нормально» в их искалеченных жизнях? Где здесь границы? Его пальцы в тисках руки Лололошки дрожали, но не вырывались. Эграссель просто позволил этому моменту…быть. Позволил ладони оставаться прижатой к щеке с шрамом, позволил чужим губам касаться своей кожи. Он просто сидел, дыша прерывисто, стыдливо отводя взгляд, рот сжался в тонкую полоску. — Когда этот год закончится…я должен буду вернуться в Санкхо-Гол. — Голос дрожал. Всеми фибрами души он надеялся на то, что эти слова возымеют эффект, заставят Лололошку застыть, отстраниться. Но тот не поднял головы. Его губы все еще были прижаты к венам на чужом запястье. Только пальцы, сжимающие руку, сомкнулись еще крепче, до хруста, пытаясь физически удержать то, что словами уже было объявлено потерянным. Эграссель зажмурился, болезненно прошипев. — Ло, больн... — Ты не имеешь права снова меня оставлять! Не имеешь права… — голос Лололошки дрогнул, наружу лезло что-то темное, до ужаса эгоистичное. — …оставить меня в этом аду одного. Я нуждаюсь в тебе, Эграсса. Понимаешь? Ты не представляешь как мне тебя не хватало. Я не просто «хочу». Нуждаюсь. Как в том, без чего сдохнешь! Тишина аудитории поглотила отчаянный крик. Эграссель закрыл глаза. Он не знал, что чувствовать. Отвращение? Нет. Страх? Да, но не за себя. Глубокую, всепоглощающую жалость? Безусловно. И ужасающую ответственность. Он не мог принять эту неизвестно откуда взявшуюся одержимость. Было ли это признание в одержимости? Он не мог оттолкнуть… Пока не услышал последние слова. Вдруг, с ледяной ясностью, все встало на свои места. Не будет прежней дружбы. Не будет как в детстве. Искалеченная первая любовь? Болезнь? Глубокая, темная, пожирающая потребность Лололошки в нём, Эграсселе, как в единственном источнике кислорода в безвоздушном пространстве. Та привязанность, что когда-то казалась трогательной, теперь предстала в своем истинном, уродливом виде: нездоровой, опасной, калечащей Лололошку в первую очередь. Каждый их контакт, каждый миг близости только усугубляет эту нездоровую привязанность? Он делал ему хуже. Своим присутствием. Своим отсутствием. Своим существованием. Он был камнем на шее у тонущего. Это осознание стукнуло в голову резко. Нежность и растерянность в глазах Эграсселя угасли, сменившись скорбью и ужасающим пониманием или непониманием? Он ведь вообще в этой жизни мало что понимает. — Ло, — голос прозвучал более уверенно. — Отпусти. Лололошка вздрогнул, как от удара хлыстом. Его губы замерли на запястье Эграссы. — Что? — он прошептал, не хотел верить в услышанное. Его взгляд, полный мольбы, устремился в оливковые глаза, ища прежнюю слабину, прежнее сострадание. Но нашел только непроницаемую стену скорби. — Эграсса…что ты… — Отпусти мою руку, Лололошка. — Фраза прозвучала грубее, чем хотелось. — Сейчас. — Продолжил парень, с нажимом. Хватка Лололошки ослабла на миг, больше от шока и непонимания, нежели из-за просьбы. Эграссель воспользовался ситуацией и начал медленно, неуклонно высвобождаться из дрожащей хватки друга. Пальцы, сжимавшие его как клешни снова напряглись, начали оказывать сопротивление. — Нет! — Вырвалось у Лололошки с придыханием. — Эграсса, не уходи! Не уходи, пожалуйста! Извини. Я сделал глупость! — Ло! — перебил Эграссель, впервые прозвучав настолько строго. Он вырвал руку окончательно. Кожа на запястье была красной, где-то даже виднелись маленькие синяки, сосуды лопнули от давления. Парень встал, отступив на шаг, создавая физическую пропасть. — Ты не видишь? Ты не понимаешь, что происходит? Это…это ненормально. Тебе плохо и я делаю тебе хуже. Лололошка застыл, его рука все еще была протянута через парту, пальцы сжаты в кулак, как будто все еще держали призрак. Он смотрел на нее, на пустое место перед собой. Смотрел на отступившего друга, на его лицо, непоколебимое в своем решении. И тогда, как ледяная вода, хлынуло осознание. Осознание своих действий. Своей попытки приковать Эграсселя к себе силой. Он видел себя со стороны — жалкого, одержимого, переступившего все мыслимые границы. Увидел ужас и жалость в глазах Эграсселя, вызванные им самим. — Я… — Лололошка попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный стон. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя сидел. Его руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Голова закружилась, в глазах начало темнеть. Тошнота подкатила к горлу. «Что я сделал?» Эграссель сглотнул, глядя на друга с мукой, начал тихо, неуверенно: — Я виноват. Я виноват, что позволил сейчас этому зайти так далеко. Что не остановил. Прости. Прости меня, пожалуйста. Я… я не хотел тебя ранить. Не хотел, чтобы ты так… Лололошка вскинул голову. — Прости? — его голос зазвенел, поднимаясь до крика. — Ты просишь прощения? За что?! За то, что ты мне не безразличен? — Он вскочил, стул с грохотом упал назад. — И не смей жалеть меня! Я вижу эту жалость в твоих глазах! Она хуже ненависти! Ты смотришь на меня, как на калеку! На жалкое, сломанное существо! Я не хочу твоей жалости, Эграссель! — Он выкрикивал имя нарочито полно, ядовито, отбрасывая нежное «Эграсса». — Не хочу твоих извинений! Не хочу твоей проклятой доброты, из-за которой я…я… Он задохнулся, не в силах выговорить. Глаза бешено метались. Горечь и стыд душили его. — Ты святой, что ли? Мученик? Пришел спасать бедного, сломанного Лололошку? Пожалеть убогого? Эграссель отшатнулся, пораженный силой ненависти в его голосе. Он поднял руки, как бы защищаясь. — Ло, нет, я ведь не это имел в виду! — Уйди! — выкрикнул он хрипло, указывая на дверь дрожащей рукой. — Просто уйди! Прямо сейчас! Не надо твоих извинений и прочего! Крик эхом раскатился по пустой аудитории. Эграссель побледнел. Он видел боль, ярость, ненависть к себе. Он смотрел на то, как его слова и попытка взять ответственность, превратили всё в еще большую катастрофу. Понял, что любое слово сейчас сделает хуже. Любая попытка утешить будет ощущаться ударом. Он встал. Медленно, тяжело. Его оливковые глаза были полны слез и немой скорби. Он не сказал больше ни слова. Просто посмотрел на Лололошку — последний долгий взгляд. Потом развернулся и пошел к двери. Шаги были медленными, тяжелыми. Дверь открылась и закрылась с тихим щелчком. Звук был явно тише падения стула и его криков, но для Лололошки он прозвучал как раскат грома, как щелчок затвора старой камеры, фиксирующий конец. Тишина. Лололошка стоял посреди аудитории, дрожа всем телом. Его крик еще висел в воздухе, но внутри воцарилась мертвая пустота. Он огляделся, как будто впервые видя опустевшее помещение. Его взгляд упал на стул, который он опрокинул. Он стоял один. Лохматый, бандана повязанная на ноге сбилась к краю кед. Он скинул с себя мятый халат, швыряя его куда-то за задние ряды и сжался на холодном полу у двери аудитории, трясясь в немом рыдании. Его пальцы впились в волосы, он бился головой о дверной косяк — тупо, ритмично, пытаясь заглушить невыносимый вой в голове. «Вернись…пожалуйста…» Пустота, которую он так боялся, обрушилась на него с удесятеренной силой. Он сам вытолкнул из нее последний оплот. Своими руками. Своими словами. Своей неконтролируемой, разрушительной яростью. Совершил экзекуцию над их хрупкой связью. Над собой. Теперь оставалось только сидеть среди обломков, истекая кровью невидимых ран, понимая, что палачом был он сам. Тишина после приговора всегда громче крика. А Лололошка ужасно боится тишины.