Лакмус

      Глотая застрявший в горле ком, Лололошка отчаянно прижимал к себе за плечи Эграсселя, дрожащего от холода и недавних рыданий. Шли они молча, только хруст редких веточек и камней под ногами нарушал тишину. Ло задержал взгляд на его спине, он довёл его до самого входа в палатку, до тёмного проёма, поглотившего хрупкую, пошатывающуюся фигуру. Воздух звенел невысказанным, обжигал лёгкие. Развернувшись, он поплёлся прочь, вгрызаясь взглядом в собственную тень, пытаясь растоптать её — это жалкое подобие себя.

***

      Внутри палатки теплее не стало, Эграссель сморщился, ощутив чужой парфюм, смешавшийся с запахом сырой земли. Доверяясь остаткам своей координации, он пробрался спальнику и рухнул на него, срывая молнию. Пальцы не слушались, зубцы заедало. Наконец, он утонул в прохладном нейлоне, зарывшись с головой, пытаясь скрыть конвульсивную дрожь, заставляющую выбивать дробную чечётку зубы. Он был похож на раненого зверька, пытающегося зализать раны в тёмной норе. Было безумно холодно и тревожно. Глаза снова начало щипать. — Набесились? Эграссель вздрогнул от разрезавшего тишину голоса Джона. Тот лежал неподвижно, застывшая гора под тёмным одеялом. Ну конечно их было слышно с берега… Блондин шмыгнул носом, зарываясь в ткань глубже, когда понял, что звук вышел хлюпающий, позорно-глухим. — Да…       Джон не пошевелился, но в палатке что-то изменилось. Воздух сгустился, стал вязким. Скорее всего, чужой чуткий слух сразу уловил фальшь — ту, что остаётся на разбитом голосе после слёз. Тишина стала тяжёлой, как и, по ощущению, свинцовое одеяло. Эграссель уставился в этот тёмный силуэт чужой фигуры. Хмель отступал, оставляя после себя выжженную, пустынную равнину, где ветер выл одним лишь стыдом и тоской. Харрис перевернулся. Его глаза, сверкнули в полумраке, или не до конца протрезвевшему парню это показалось? — Что? — единственное, что выдал Джон. Вопрос прозвучал с обвинительной интонацией. Эграссель вглядывался в чужие черты. Лоб, губы, линия носа, разрез глаз… Только губы не искажены в горькой улыбке и в глазах не блестят сдерживаемые слёзы. Сердце сжалось. Он отвёл взгляд, уткнувшись в колени, в позу эмбриона, словно пытаясь спрятаться в самом себе. — В чём дело? — Отвернись, — выдохнул Эграссель. Тихий, но неоспоримый приказ. Вышло даже немного грубо. Джон замер. Удивление, редкий и непрошеный гость, на миг исказило его лицо. Вот это наглость! Губы уже готовы были извергнуть ядовитую насмешку: «Сам отвернись, если моё общество так тебя удручает». Но взгляд вновь скользнул по сгорбленной спине, по пальцам, впившимся в ткань так, что вот-вот порвут её. Он проглотил колкость. С тяжёлым, преувеличенно-страдальческим вздохом, капитулируя, повернулся обратно, демонстративно показывая спину. — Что ж. Избавлен от зрелища твоего зарёванного лица. — Прости, — прошептал Эграссель в ткань. Потом, пробиваясь сквозь ком в горле: — Просто… В голове сразу всплывает его лицо…а я… Не хочу сейчас его видеть. Джон фыркнул, но звук вышел скорее растерянным, чем злым. М-да, приплыли. — Эй, позволь тебя проинформировать, я на порядок симпатичнее того дурня. Это оскорбительно! Из-за его спины донёсся сдавленный, хриплый звук. Нечто среднее между смешком и новым рыданием. — Вы…оба красивые, Джон, — выдавил Эграсса, голос снова оборвался. Он зажмурился, пытаясь вжать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Харрис лежал неподвижно, изучая узоры теней на ткани палатки. — В чём дело, Эграссель? Не бубни и скажи внятно. Послышался всхлип. — Я…какой-то неправильный, Джон…я не понимаю…он…вроде…а я…и… В ответ тяжело выдохнули. Боже правый, ну за что?! — Спи. Ты сейчас невменяем. Сделаешь себе только хуже. Эграссель зажмурился, вдавливая пальцы в глаза. Будто пытался загнать влагу обратно в слезные каналы и судорожно выдыхал. Холодно. Как же холодно. Безумно холодно и он никак не мог согреться. Даже когда парень начал проваливаться в сон, не переставал дрожать. Погруженный в свои переживания он не замечал успокаивающих похлопываний по спине чужой, такой же холодной руки, которую за всё это время не согрел даже тёплый спальник.

***

      Лололошка проснулся от тяжести, вдавившей его, казалось в голую землю. Ему стало трудно дышать — не хватало воздуха, грудь распирало от сдавленного кошмара. Он открыл глаза и увидел зарешеченное потолком палатки небо (Кто вообще его открыл?), а потом — Вальдхара. Тот навалился на него всем своим телом, одна рука бесцеремонно перекинута через его грудь, а лицо, искаженное безмятежным сном, уткнулось в его плечо. Дышал лысый с присвистом, и каждый выдох пах перегаром и чем-то звериным. И без того тошнило. Лололошка, сдавленно ругнувшись, начал выкарабкиваться из-под этой массы. Вальд что-то пробормотал во сне и лишь плотнее прижался. С трудом, сантиметр за сантиметром, Ло высвободил ногу, затем корпус и, наконец, руку, чувствуя, как по коже ползут мурашки от онемения. Он выкатился из палатки, и распрямился, жадно глотая холодный утренний воздух. Руку было ужасно больно, еще свежие раны такими темпами будут заживать очень долго… Лагерь был погружен в предрассветную прохладу. Туман стелался по земле, цепляясь за траву. Все еще спали, только Туилин сидела на раскладном стуле у потухшего кострища, спиной к палаткам. Даже не обратила внимание на шуршание ткани, о чём-то задумалась. Её взгляд был устремлён на озеро, где над водой клубился молочно-белый пар.       Со всех сторон доносился храп — из его палатки, где остался валяться Вальд, из палатки на троих, где спали Нардуш, Гуах и Альфред. Разноголосый, дремучий хор. Только со стороны Эграссы и Джона было безмолвно. Лололошка потёр лицо ладонями, ощущая, как веки налиты свинцом, припухли. Он с отвращением представил, как они выглядят — красные, воспалённые. Позорище. Проплакал пол-ночи, давясь слезами, соплями и слюной. Он молился, чтобы никто не обратил на это внимание, чтобы все были слишком заняты своим похмельем. На столе стоял походный чайник, ещё тёплый. Видимо, Туилин уже кипятила воду. Он налил себе в железную кружку крепкой заварки, разбавил кипятком и, сделав глоток обжигающей горечи, побрёл к подруге. — Доброе утро, — хрипло бросил он, останавливаясь в паре шагов. Туилин медленно повернула голову. — Доброе. Он присел на корточки рядом, не решаясь занять соседний стул. Они молчали. Долго. Слушали, как просыпается неподалёку лес: щебет птиц, плеск воды, шелест листьев. Тишина не ощущалась комфортной, скорее, тягучей, как смола на тех, расположившихся на опушке леса деревьях. — Ты как? — наконец нарушила молчание девушка, не глядя на друга. Выгнуы бровь, шатен делал вид, что сосредоточен на паре, поднимающейся из его кружки. — Да вроде нормально… А…чего так спрашиваешь? — голос прозвучал фальшиво даже в его собственных ушах. Туилин сделала небольшой глоток чая, её пальцы медленно водили по краю кружки. — Ты же вчера ушёл спать пораньше из-за головной боли… В памяти Лололошки всплыла его собственная, жалкая отговорка. — А, ну…да, — он махнул рукой, изображая лёгкость. — Всё нормально. Не болит. Болит. И голова, и руки, и тело, и сердце.       Подруга лишь кивнула, продолжая смотреть на озеро. А Лололошка почувствовал, как каждое его нервное окончание напряжено до предела. — Ладно, хватит придуриваться. Я вчера услышала то, чего, наверное не должна была, но-о-о… Сердце у него ушло в пятки, а потом рванулось в горло, отчаянно заколотившись. Он попытался сделать удивлённое лицо, натянуть маску непонимания. — Что?.. О чём ты? Туилин тяжело, с каким-то особым усилием вдохнула, словно воздух был отравлен. — Выключай дурака, прошу тебя. Моя палатка ближе всего к берегу. Я проснулась от вашего шума и долго не могла заснуть… Парень поднялся, разминая затекшие ноги и, всё-таки, плюхнулся на стул рядом. — Всё? — собственный голос прозвучал сипло. — Прям всё-всё? — Достаточно, — так же тихо ответила она.— Так…как ты? Лололошке казалось, если он сейчас откроет рот, из него вырвется только сдавленный стон. — Паршиво. Как еще? И не понимаю что теперь… — прошептал он, наконец поднимая на неё мокрые от навернувшихся на глаза слез. — Я… я не знаю, что делать… Он замолк, не в силах подобрать слова. Какие тут могли быть слова? Его любовь была удручающей, неудобной, болезненной. Для обоих. Туилин отставила свою кружку и обняла колени, глядя куда-то в сторону безмолвной серой палатки. — Открою секрет, конец света от этого не наступит. Просто живи дальше и жди, когда станет менее больно. — А станет? — в голосе Ло прозвучала детская, жалобная надежда. — Станет. А как скоро…зависит от тебя самого, — честно сказала она. — Но, я же знаю, что ты сильный на самом деле. Выключай хлюпика. Парень горько усмехнулся, вытирая лицо рукавом. — Сильный? Я пол-ночи ревел, как белуга. — И что? — Туилин пожала плечами. — Плакать — это не слабость, сколько раз тебе это объяснять?! Это гигиена души. Иначе сгниёшь изнутри, балбес. Как там говорят «рыба гниёт с головы»? А от твоей головы уже очень давно несёт той ещё помойкой! Лололошка опустил голову, не в силах вынести чужой взгляд, и просто сидел, сжимая в руках свою кружку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Секунда, пропитанная стыдом, растянулась в вечность. Лололошка сидел, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждый его нерв оголён и вибрирует от унижения. Он смотрел в землю, на спутанные травинки у своих кроссовок, желая, чтобы они разверзлись и поглотили его. — Пойдём, — тихо сказала Туилин, поднимаясь и беря стул за спинку. — Посидим у воды. Он послушно поплёлся за подругой, таща за собой свой стул. Они отошли подальше от лагеря, к самому краю берега, где вода лизала песок. — Вообще…я не хотел, чтобы кто-то знал, — голос Ло прозвучал сипло, неестественно тихо, теряясь в утреннем плеске волн. — Без обид, но у тебя ооочень плохо получается это скрывать. Я ещё в тот раз, когда вы с Вальдом привели Эграсселя с нами знакомиться заподозрила… — так же тихо ответила Туилин. Лололошка глупо похлопал глазами. — Это так… по-идиотски. По-детски… — Он с силой потёр лицо, словно пытаясь стереть с него следы бессонной ночи. Наконец, Ло рискнул взглянуть на подругу украдкой. Туилин смотрела на воду, отсвечивающие от поверхности воды солнечные зайчики играли на симпатичном женском профиле. — Ты и есть взрослый ребенок, дурень. — Насмешливо указала та. Возмущенно фыркнув, Лололошка уткнулся подбородком в колени, бубня: — Быть просто дурнем лучше…чем быть влюбленным дурнем. — Ло, — Туилин повернулась к другу, в её глазах не было той ненавистной Лололошке жалости. — Ты не первый и не последний, кто страдает от любви. Это нормально. И я…скорее очень рада, что ты перестал страдать апатией. Эмоции это хорошо, даже такие… Тебе просто надо научиться правильно их выражать, а не сбегать и устраивать всем вокруг психологический хоррор. — И… что мне делать? — Кажется в этом вопросе проскользнула вся беспомощность. — Просто забить? Вычеркнуть его из жизни? Так не получается. Я уже пытался… — Да стой ты королева драмы! — она покачала головой. — Не надо так драматизировать. Зачем ты сейчас снова пытаешься сделать из себя страдальца? Не надо этих крайностей. Вот ты мне скажи, он тебе дорог? — Он… — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он сглотнул и начал снова, едва слышно. — Он мне очень дорог… — Если он тебе дорог, выключи свой эгоизм. Перестань жалеть себя и возьми себя в руки. — голос девушки тоже стал тихим, интимным, предназначенным только для него. — Ты ничего не можешь сделать. Ни-че-го. Кроме как быть рядом. И ждать. Может даже появится шанс. — А если шанса нет…и не будет? — Тогда останется только привыкнуть, — Туилин ответила с жестокой, но честной прямотой. Она отпила чаю и чуть повернулась к другу. — Слушай, я, наверное, последний человек, который имеет право давать советы по части… э-э-э… безнадёжных симпатий. Но, всёёё же. Она позволила лёгкой улыбке тронуть уголки губ. — Вспомни, как я за тобой на первом курсе по пятам бегала. Думала, мир рухнет, если ты не станешь моим личным принцем на белом коне. Лололошка фыркнул, звук вышел слабым. — Сам же должен помнить, каково это — знать, что кто-то в тебя влюблён, и ты не можешь ответить взаимностью. — В голосе слышалась нотка иронии. Ло медленно кивнул. Да, он помнил. Они уже давно пережили тот неловкий разговор, когда девушка призналась в своей симпатии. Помнил её смелое, но обречённое признание и свою собственную беспомощность, невозможность дать ей то, чего она хотела. Было до ужаса стыдно. Почему-то грызло чувство вины, хотя, казалось с чего вдруг? Он же не сделал ничего плохого. — Так вот, — Туилин улыбнулась, задиристо хихикнув. — Теперь ты по ту сторону баррикады. Добро пожаловать в клуб. Не самое веселое место, а? Ло просидел несколько секунд в ошеломлённом молчании. Накрыло горькое прозрение. — Говоришь так, будто у меня такое впервые в жизни… — выдохнул он, снова потирая лицо. Вообще, откровенно говоря, и правда впервые, просто в глазах подруги не хотелось выглядеть…как? Лололошка и сам не до конца понимал зачем сейчас соврал. А ещё, он понял, что действительно не задумывался о ситуации с этой точки зрения… Наверное, он и правда эгоист… — Ладно проехали. И, я не говорю, что это одно и то же, — поспешила добавить девушка. — Ваша ситуация, наверное, в миллион раз сложнее. Но суть… суть, наверное, похожа. Подул прохладный ветерок, заставивший ребят вздрогнуть и плотнее прижать к себе нагретые кипятком стаканы. — Но, тогда, со мной…ты, как ни странно, повёл себя как взрослый и адекватный человек. Ну, насколько это вообще возможно для тебя, — она подмигнула, а в уголках глаз собрались лучики смешинок. — Мы же с тобой поговорили нормально. Приятного было мало, да. Но стало легче…со временем. Лололошка втянул голову к плечам от накатившей неловкости. — Вот дурочка, я ведь ради тебя была готова на всё, — продолжала рассуждать Туилин, глядя в сторону озера. — А в итоге… всё обернулось дружбой. И знаешь, это оказалось куда ценнее любой романтики. Она перевела взгляд на друга. — Не строй ожиданий. Просто будь для него тем, кем он позволит. Всё остальное… либо случится, либо нет. В ином случае, вам придется стать друг для друга никем, Ло. А я уже миллион раз успела понять, что такой вариант тебя не устроит. Беспокойные пальцы Лололошки нервно забарабанили по посудине. — Сложно. — А кто говорил, что будет легко? Любовь такая вот сука — обрекает на страдания и того, кто любит, и того, кто не может полюбить в ответ. Неважно, любишь ты сам или тебя — если чувства не совпадают, страдают оба. Просто по-разному. Повисло какое-то напряженное, унылое молчание, которое девушка тут же попыталась перебить: — Но знаешь, что самое смешное? Теперь я смотрю на тебя и думаю: «Боже, и в кого я только была влюблена?!» — она фыркнула. — Нет, ты, конечно, ничего так, симпатишный, но… — она сделала паузу для драматизма, — …явно не стоил таких страданий. Тот еще идиот. Это вызвало у Лололошки короткий, сдавленный смешок. Он шутливо пихнул подругу локтем. Туилин шутливо нахмурилась, поймав чужое ухо и больно потянула. Когда со стороны Лололошки послышалось шипение, она отпустила, рассмеявшись. Но почти за мгновение дурашливость с её лица испарилась, сменяясь какой-то тяжелой серьезностью. — Слушай…ты заслуживаешь быть желанным, Ло. Заслуживаешь счастья. Но если Эграссель не может тебе этого дать… тебе придётся научиться быть счастливым без него. Значит будешь счастливым с кем-то другим. Наверное это самая очевидная мысль, которую Лололошка ни в коем случае не хотел проговаривать вслух. Что ж, рано или поздно это должен был кто-то сделать за него. — Спасибо, что поддержала, — в голосе пробилась искренняя, невымученная теплота. — Всегда пожалуйста, — Туилин улыбнулась и отпила последний глоток остывшего чая. — Просто помни, что ты не первый и не последний дурак, споткнувшийся о собственное сердце. Проклятие всех симпатичных, но безнадёжно тупых в чувствах людей.       Лололошка замолк, позволив чужим словам осесть в сознании. Они не принесли мгновенного утешения, но создали странное ощущение фундамента, точки опоры в том хаосе, что бушевал у него внутри. Он сидел, уставившись на поблёскивающую в лучах восходящего солнца гладь воды, и чувствовал, как тяжёлый, гнетущий ком внутри начинает размягчаться, превращаясь в тупую, ноющую тяжесть, которую можно было…как минимум игнорировать. Его взгляд изучающе обвел подругу. Она откинулась на спинку стула, запрокинув голову к небу, и закрыла глаза, подставив кожу тёплым, робким лучам. Солнце обрамляло её ресницы, выхватывало из полумрака мягкие черты. Да, она могла быть резкой, заносчивой, даже деспотичной в своей организаторской решительности. Но имела эту невероятную способность принимать чужую боль, не обесценивая её, и говорить жёсткие, но необходимые истины без тени злорадства или ложной сентиментальности. Лололошка невольно хотел провести параллель с Джоном, но тут же тряхнул головой, отнекиваясь от лишних мыслей. Джон хоть и помог, но всё еще чувствовалась какая-то непонятная обида.       Мысль невольно потянула за собой вереницу воспоминаний. Туилин взрастила себя сильной и самостоятельной. Ковала эту силу в противостоянии с родителями, которые с детства пытались втиснуть её в узкие, душные рамки. Она редко говорила о своих проблемах, предпочитая действие жалобам. Лишь однажды, на одной из посиделок, пока остальные ребята беззаботно шумели в гостиной, они устроились на кухне, и… атмосфера, сдобренная парой бокалов вина, развязала языки. Разговор зашёл о родителях. Лололошке, к его собственному ужасу, было нечего рассказать. Воспоминания о родных растворились в тумане лет, оставив лишь размытые силуэты. Если бы не пыльные альбомы в архиве дяди, он вряд ли бы вообще сохранил о них хоть какое-то представление. История Туилин была полной противоположностью — яркой, отчеканенной в памяти девушки до мельчайших деталей. Она росла в маленьком городке, больше похожем на посёлок. Её родители, закоренелые консерваторы, как это часто бывало, видели её будущее в роли покорной домохозяйки, а не в «мужских» чертежах и формулах. «Женщина инженер» для них звучало смешно. Распространенный сценарий. Классика. Её мать была именно такой домохозяйкой. Не несчастной, но и, как казалось Туилин, не живущей полной жизнью, просто принявшей свою клетку как данность. Сначала девочка испытывала к маме жалость, но с годами пришло понимание: то, что для неё самой было тюрьмой, для матери было домом. Она не страдала от такой жизни. Тогда Туилин просто поняла, если кому-то нравится жить так, то точно не ей, это всё «не её». Парадоксально, но толчок к дальнейшим действиям дали отнюдь не образцовые одноклассники. То были типичные бунтари. Беспричинный протест неизвестно кому и чему именно, бунт ради бунта, но для зажатой в тисках домашних правил Туилин их мятеж стал откровением. Именно тогда она осознала, что не хочет провести жизнь под родительским каблуком, без права голоса даже в выборе одежды. Но, увы, упертое родительское крыло яростно пыталось накрыть птенца, который уже расправил крылья и рвался из гнезда.       Скандалы, истерики, угрозы отправить в женский монастырь — всё это было фоном её отрочества. Одним словом нервотрепка. Но она была дочерью своих родителей, а значит такой же упрямой. Направляя это упрямство против них же. Так же, как они отказывались её слышать, она делала всё назло. Переезд в другой город вообще обернулся грандиозным скандалом. Новый город, новые люди, новая жизнь. После этого — сознательное, почти демонстративное молчание длиной в целый год. Позже она оправдывалась жуткой занятостью — учёба, подработки, волонтёрство, одним словом — крысиные бега. Но под этой ширмой скрывалась простая, детская обида. Обида на то, что самые близкие люди не смогли порадоваться за неё, не увидели в её стремлениях ничего, кроме сумасбродства. Лололошка тогда, выслушав её, и на эмоциях высказался о её родителях резко и безапелляционно. Из-за чего стал свидетелем единственного раза, когда видел Туилин плачущей… Она рассказала, что недавно связалась с матерью. Та, услышав её голос после года молчания, не стала ругать, лишь плакала от облегчения. Тогда же она узнала, что после её отъезда у отца, на нервной почве, серьезно пошатнулось здоровье. Стало стыдно. Не за скандалы, не за побег, а за это долгое, упрямое и жестокое по отношению к родителям молчание. Вскоре, после того разговора отец умер. Она поехала на похороны, встретившись с матерью. На самом прощании она не проронила ни слезинки. Всё, что накопилось за годы — обида, злость, непонимание, запоздалое раскаяние…вырвалось наружу лишь поздно ночью, в абсолютной темноте её детской комнаты, в сдавленных рыданиях, в которых растворялась и боль утраты и ком невысказанного. После того, как Туилин всё рассказала, они еще долго сидели на кухне в молчании…       Сейчас Ло подумал, что искренне надеется — она найдёт человека, который будет видеть в ней ту хрупкую, мудрую, бесконечно стойкую девушку, которой она была. Кого-то более достойного, чем он. Такие как он не достойны таких людей, как Туилин. Потому что он, Лололошка, был поломанным существом, сбитым с толку собственными эмоциями, вечно балансирующим на грани между яростью и апатией, между навязчивой привязанностью и бегством. Мысль о том, что эта умная, красивая, собранная девушка когда-то видела в нём объект для романтических чувств, сейчас казалась ему нелепой и почти сюрреалистичной. Как вообще кто-то мог смотреть на него и видеть что-то, достойное любви? Он видел себя в кривом зеркале собственного восприятия — ущербным, нервным, несуразным, с головой, набитой обрывками травм и навязчивых мыслей, словно старый чердак, заваленный хламом. Что в нём такого, что могло бы вызвать чью-то искреннюю симпатию? И в то же время это его глубинное, почти патологическое ощущение собственной ущербности вступало в жестокий конфликт с другим, столь же сильным желанием — жаждой быть любимым… Желательно Эграсселем… Дано: он считал себя недостойным любви в принципе, но отчаянно хотел, чтобы тот, кто казался ему существом почти с иного плана существования — хрупким, умным, непостижимым, — эту любовь ему подарил. Это было все равно что молиться на далекую, холодную звезду, зная, что её свет никогда не сможет согреть, и всё же надеясь на чудо. Быть любимым… О, это было заманчивое, сладкое видение. Быть тем, чьё существование становится для кого-то солнцем, чьё дыхание -музыкой, чьи прикосновения — исцелением. Чувствовать себя желанным, нужным, значимым просто по факту своего существования. Быть тем, в чью сторону обращён восхищённый, преданный взгляд. Лололошка с жадностью, почти физической, представлял себе это состояние. Он так отчаянно хотел быть любимым. Быть любимым тем, кто любим тебе. Односторонние симпатии…утомляли. Были люди готовые отдавать всё чего он так желал, но Лололошка был не готов принимать это от них. Они любили, должно быть, как Ло сейчас… А любить… любить это совсем иной, тернистый путь. Это означало отдавать. Отдавать без гарантий, без расписок, без права требовать что-то взамен. А когда любишь того, кто, как ты знаешь, взаимностью не ответит — равносильно добровольной каторге. Но сложнее всего контролировать эту всепоглощающую жажду обладания, эти вспышки ревности, эту параноидальную потребность в постоянном подтверждении собственной значимости. Мириться с тем, что самые искренние, самые оголённые его чувства наталкиваются на стену — то ли безразличия, то ли страха, то ли простой неспособности ответить тем же. Любить безответно — это значило жить с постоянной, ноющей болью в груди, с ощущением, что самая важная часть тебя существует вне твоего тела, уязвимая и недосягаемая. По крайней мере, так думалось Ло. Возможно, он снова драматизирует...       Но любить Эграссу хотелось. И любилось. Тяжело, мучительно, но…прямо сейчас вдруг стало как-то всё-равно? Лололошка готов разбиться в лепешку, захлебнуться в собственной любви. Как пластилин менять форму под теплом чужих пальцев, принимая форму фигуры, какую Эграсса хотел бы видеть. Просто хотелось, чтобы любили... А Лололошку любили. Пусть не так, как он жаждал, но любили. Рядом были невероятные друзья, которые переживали, готовы были помочь, которых он сам безмерно ценил. И что же он делал? Снова и снова мысленно лепил из себя трагического одиночку, которому мир не мил и никто не нужен, кроме одного-единственного человека. Он плевал в их преданность, в их души, просто позволяя себе снова скатиться в эту удобную, уютную яму самосожаления. Осознание этого пришло с такой ясностью, что стало попросту стыдно перед друзьями. Ужасно, до тошноты стыдно и так продолжаться не может. Он сидит в этой яме уже несколько лет, хотя неоднократно ему протягивали руку помощи. Сам решал сидеть и тухнуть...       Мысль была грубо прервана внезапным прикосновением к плечу. Лололошка едва не подпрыгнул на месте, издав короткий, сдавленный вскрик. Туилин, сидевшая рядом, резко дернулась и выругалась сквозь зубы, чуть не выронив свою пустую кружку. Позади них, бесшумно возникший, стоял Гуах’ткш’кхтар. Его тёмные, невозмутимые глаза с любопытством рассматривали перепуганные лица друзей. Бровь медленно поползла вверх, выражая немое недоумение. — Зачем так громко? — Чёрт возьми, Гуах! — выдохнула Туилин, прижимая руку к груди, где сердце отчаянно колотилось. — Нельзя так подкрадываться! — Гуах не подкрадывался. Шёл. Это вы… не слышали. Что делали? Лололошка, всё ещё приходя в себя, лишь беспомощно вздохнул. Туилин, откинувшись на спинку стула, махнула рукой. — Да так, болтали. Теперь просто сидим, природой любуемся. Остальные ещё спят? Новоприбывший кивнул, его чёрные, отросшие волосы мягко колыхнулись. — Нардуш… храпит. Альфред калачик. Спят. Лололошка вроде успокоился и поспешно поднялся, подхватив свой стул. — Ладно, может, вернёмся в лагерь? Пора, наверное, костёр разжигать, завтрак сообразить. Компания побрела обратно к поляне, где царила утренняя дрема. Установив стулья на место, они пристроились рядом. — Гуах, а расскажи-ка мне откуда у нас тут несколько пустых бутылок коньяка и еще бог знает какой бурды? — Туилин уперла руки в боки, скалясь. Лололошка перевел взгляд на коробку с мусором на которую указывала подруга. — Э…Гуах не знать. Ничего не видеть, не слышать. — Гуах. — А что Гуах, что Гуах то? Не трогать меня, женщина. — Ах так! Да вы тут все страх потеряли! Туилин схватила лежащее на походном столе полотенце и кинулась на друга. Гуах’ткш’кхтар не сдвинулся с места. — Бей! Честь Гуаха не побежит от опасности! Закатив глаза, девушка замахнулась и со всей силой лупанула храбреца по лицу полотенцем. Послышался болезненный «ойк», но как и сказал, Гуах остался стоять на месте, стоически вытерпев боль в щеке от прилетевшей грубой ткани. Лололошка прыснул в кулак, пытаясь сдержать хохот. Тогда Туилин стрельнул взглядом в его сторону, и с разворота полотенце полетело в чужую голову. — Да за что?! — Чтобы тебе неповадно было. Вы все мне надоели! Почему я должна как Цербер за каждым следить!? — Вся претензия Вальдхару. Но Гуах тебе ничего не сливать. — Пробормотал парень, прикрывая ладошкой покрасневший от удара участок лица. Туилин устало потерла глаза и приземлилась на свой стул. Когда-нибудь эти балбесы её доведут.       Они устроились поудобнее и просто болтали. Точнее, сначала беседа была вялой, ни к чему не обязывающей. Но постепенно разговор оживился. Туилин, вдруг вспомнив, повернулась к Гуаху: — Кстати, у тебя же вроде проект намечается? Как успехи? Лололошка сидел, просто слушая, участие в разговоре казалось ему задачей на которую сейчас не хватало сил. Гуах же наоборот, оживился. Его обычно невозмутимое лицо озарилось редким энтузиазмом. — Да. Первый этап отбора пройден. Они смотреть портфолио руководитель проекта и выбирать. Теперь… подготовка к следующему. — Он сделал паузу и задумчиво глянул на Лололошку, который безучастно смотрел на тлеющие угли костра. — Одному… сложно. Очень много объём данных. Нужен напарник. Он помолчал, взвешивая что-то, а затем прямо обратился к другу: — Лололошка. Ты не хочешь… присоединиться? Проект интересный. Сложно. Но, за него… по ряду предметов могут поставить пистолет. — Автомат. — Поправила Туилин, хихикнув. — Автомат, да. Ло медленно перевёл на него взгляд, пытаясь вернуться из своих мыслей в реальность. — Я… не знаю, — неуверенно пробормотал он. — Вряд ли я справлюсь… — Глупости! — тут же вмешалась Туилин, её голос прозвучал ободряюще. Она метнула на друга многозначительный взгляд. — Это как раз то, что тебе нужно. Отличный способ… переключиться. Голова будет занята делом, а не ерундой! Лололошка скептически хмыкнул, но ради вежливости всё-таки решил уточнить. — А что за проект, если подробнее? — Я… пришлю тебе всё. Технический задание, литература, — пообещал Гуах, кивая. — Скинь свою почту. Гуах думать, твои навыки… пригодятся. Под давлением двух пар ожидающих глаз Лололошка неохотно кивнул. — Ладно… скинь. Посмотрю. — Это хорошо. Очень хорошая перспектива. Финальная стадия… презентация проекта… она будет не здесь. — Не здесь?! Погоди, Гуах, я не… — А где будет? — перебила Туилин, бросая на Ло предупредительный взгляд, мол «сиди и не рыпайся». Тот задумался, его лоб покрылся морщинами. — Название… сложное. Гуах не выговорить. Но… при лаборатории… Синклита. — Синклит?! Серьёзно? — Присвистнула девушка, её глаза расширились от неподдельного интереса. — А…что такое Синклит? — Лололошка смотрел на друзей, не понимая. — Ты что, в пещере живёшь? — фыркнула Туилин. — «Синклит» одна из крупнейших научно-производственных корпораций. Фактически монополист в ряде областей, от биоинженерии до высоких технологий и много других классных штук. Их исследовательские центры это мечта для таких вот ботаников, — она кивнула в сторону Гуаха. — Если этот проект хоть чем-то заинтересует их специалистов, это может открыть двери в места, куда обычным смертным вход заказан. Прямой путь к карьере. Хотя, ходят насчет этого местечка слухи всякие, вплоть до теорий заговора, но кому не все равно? Только всяким шизикам. Лицо Лололошки не озарилось энтузиазмом. Напротив. Возможность оказаться в сотнях километров от… Он резко поднял голову, готовый отказать. Туилин, будто читая его мысли, резко перебила, прежде чем он успел что-то сказать. — Это прекрасная возможность, Ло! — настаивала подруга, активно жестикулируя. Видимо понимала из-за чего и что именно он хотел ответить. Она была полна решимости разорвать цепи, приковывающие Ло на месте, где он мог сидеть и страдать, даже если для этого придётся проявить жестокость. — Их программа… очень сильный. Победитель получить не просто грамоты. Возможность…стажировка. Иногда контракты.— добавил Гуах. Лололошка слушал, внимательно, пока внутри страх потерять и без того шаткую связь с Эграсселем боролась с давно забытым, но живым интересом к чему-то новому, сложному, с тлеющей где-то глубоко искрой амбиций, которую он давно считал потухшей. Может правда стоит отвлечься? Да и, кто сказал, что он не будет поддерживать связь с Эграсселем? Что ему может помешать это сделать, кроме собственной трусости? Ну…вообще, много чего наверное. Как минимум, та непонятная слежка про которую Эграсса ему рассказывал. Вообще, стоило бы узнать об этом получше, но…кажется, сейчас совсем не время лезть с этим. Может позже… — Я понял, Гуах. Спасибо. Обещать ничего не буду, но гляну. Скинешь материалы. Гуах согласно кивнул, на его лице мелькнуло что-то напоминающее удовлетворение. Туилин же улыбнулась. Битва, возможно, и не выиграна, но первый рубеж взят.

***

      Шипение яичницы на походной сковороде дразнило аппетит. Лололошка нарезал огурцы к салату, а Гуах ворчал над туркой с кофе, когда эту идиллию разорвал внезапный, резкий звук — молния палатки, с треском взлетевшая вверх. Из палатки пулей вылетел Эграссель, сжав в руке телефон. Не глядя по сторонам, не замечая никого, он вихрем помчался прочь от лагеря, в сторону глухой стены леса, подальше от любопытных ушей. Ребята застыли в немом оцепенении. Туилин, переворачивавшая яичницу, замерла с лопаткой в руке. — И что это было? У Лололошки сердце совершило резкий кульбит, на мгновение замерло, а затем заколотилось с удвоенной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть внезапно образовавшийся в горле ком. — Н-не знаю, — буркнул он, пожимая плечами с наигранным безразличием, которое не обмануло бы и ребёнка. Ноги сами понесли его к палатке, где должен был остаться Джон. Нагнувшись, он заглянул внутрь. В полумраке, на смятом спальнике, сидел Харрис. Вид у него был…более чем возмущённый. Каштановые волосы взъерошились, а на лице застыла гримаса человека, которого только что разбудили самым кощунственным из возможных способов. — Что это было? — глухо спросил Ло, загораживая собой проём. — Куда он умчался? Джон медленно перевёл на него взгляд. Глаза его были узкими щелочками. — Боже, какой ты яркий, — просипел он, прикрывая ладонью чужое лицо. — Не знаю. Позвонили ему вроде. Он так выскочил, что я сам перепугался спросонья. Подумал, к нам в палатку заполз кто-то. Лололошка понимающе кивнул, но едкая тревога уже разливалась по жилам. Если за Эграсселем и впрямь следили, как он рассказывал то, выходит, доложили, что он не в городе? Но с какой стати? Что он такого может делать, проводя время с друзьями на обычном пикнике? Бред какой — то… — Чайник ещё горячий, — выдавил Ло наконец, отступая. — Если хочешь кофе или чаю, лучше вылезай сейчас. Харрис что-то проворчал, но с нагретого места всё-таки поднялся.

***

      Когда Эграссель вернулся в лагерь, все уже были на ногах. Он сам был ужасно растрёпан: светлые волосы спутались, глаза были красными, с опухшими, отёкшими веками, всё тело ныло и голова побаливала. Какой позор, вчера он впервые в жизни напился. Некоторые эпизоды в памяти всплывали мутно, но, к сожалению или счастью он отчётливо помнил последние минуты разговора с Лололошкой вчера ночью… Слух резанул женский возмущённый крик. — ИДИОТЫ! Вы своими головехами думаете? Так напиваться. Нардуш, ты же вообще за рулём! Какого черта?! Я вам откручу ваши кочерыжки, раз там и так пусто! Вальдхар и Нардуш, бледные и помятые, с глазами, взывающими о пощаде, кряхтя, выслушивали оглушительную тираду Туилин по поводу вчерашней пьянки. Громкий голос подруги, казалось, физически впивается в их мозги. Эграссель помнит как Нардуш откуда-то выудил несколько бутылок крепкого напитка. А вот как и почему он сам так наглыкался…в памяти совершенно не сохранилось. Посчитав это сейчас не важным, он перевёл взгляд на оставшихся ребят. Альфред, сидя на стуле, клевал носом над своей кружкой с чаем. — Эй, кролик, ты сейчас окунешься лицом в кипяток, — язвительно бросил Джон. — Что с тобой? — А?.. Да я… с детства тяжело просыпаюсь. — Взгляд еле сфокусировался на чужом силуэте. Лололошка с Гуахом о чём-то переговаривались, Эграссель не смог разобрать. Ну, точнее, активно что-то объяснял Гуах’ткш’кхтар, Ло тупо гипнотизировал взглядом край своей ветровки. Было не понятно слушает он вообще или нет. Хотя, Гуаху, кажется было всё равно…       Первым вернувшегося Эграсселя заметил Джон. Его взгляд скользнул по чужому лицу, впитывая каждую деталь искажённого тревогой выражения. — Доброе утро, суетолог, — произнёс он с колкой насмешкой. Фраза заставила остальных обернуться. Взгляды, полные недоумения уставились на Эграссу. Тот, избегая встретиться глазами с Лололошкой, почти шёпотом пробормотал: — Доброе… Хотя, судя по положению солнца, доброе утро уже давно перешло в добрый день. Он поспешно направился к Туилин. — Туилин… я… прости. Мне ужасно жаль, — начал он, запинаясь, пальцы нервно перебирали прядь волос. — У меня… непредвиденные, очень срочные дела в городе. Я…можно уехать? Сейчас. Девушка, хмурясь, изучила его лицо. Видя чужое состояние, она тяжело выдохнула, повернулась к накосячившей парочек и лопаткой указала в сторону. — Вон с глаз моих, позже с вами разберусь! Пошатываясь Нардуш и Вальдхар пробормотали что-то вроде благодарностей в сторону подошедшего Эграсселя и, насколько это возможно, по-быстрому смылись. Туилин сделал глубокий вдох и выдох, обращая всё свое внимание на Эграссу. — Конечно, можно. Но сначала, может, хоть поешь, а? — Нет, спасибо. Мне правда срочно надо… — он поспешно покачал головой, заламывая пальцы. Девушка потерла переносицу, затем решительно потянулась за сумкой под столом и, достав ключи, бросила их в сторону Эграсселя, который неуклюже, но все же словил связку. — Закидывай вещи в машину и садись. Отвезу. Парень кивнул, с какой-то великой благодарностью в глаза. Развернулся и снова нырнул в палатку, чтобы вытащить свою сумку. Туилин тем временем подошла к группе. — Народ, Эграсселю срочно надо в город. Я его отвезу и вернусь, — объявила она, вызывая хор удивлённых возгласов и вопросов. Джон лишь многозначительно хмыкнул, делая глоток кофе. Лололошка почувствовал, как мышцы вновь напряглись до предела. — Что-то случилось? — Без понятия, — она развела руками. — Спроси у него сам, пока не уехали. Туилин направилась к своему минивэну. Не раздумывая, Ло поднялся с места и быстрыми шагами пошёл за удаляющейся фигурой Эграсселя, настигая его уже у багажника. — Эграсса, погоди! Уезжаешь даже не попрощавшись? Тот вздрогнул, обернулся, в его широко раскрытых глазах на секунду мелькнул страх. Лололошка, поймав этот испуг, немного ослабил пыл, откашлявшись. — Кхм…то есть…я, э… Что-то случилось? — спросил он уже гораздо спокойнее. Эграссель стоял неподвижно, уставившись на носки чужих пыльных кед. Лололошка невольно начал топтаться на месте, в попытке отвлечь от своей не очень чистой обуви… Кажется, секунды растянулись в мучительную вечность. Губы блондина дрогнули, сложившись в робкую, неуверенную улыбку, которая скорее вызывала жалость, чем успокаивала. — Всё в порядке, Ло. Передай ребятам от меня благодарность за проведенное время. — Он сделал долгую паузу, прежде чем, наконец облегченно озвучить: — И… я рад, что ты не избегаешь меня… И говоришь со мной. Прости за вчера. Он произнёс это так просто, так искренне, что у Лололошки вновь перехватило дыхание. Прежде чем он успел найти что сказать в ответ, Эграссель кинул робкое «пока», резко развернувшись, швырнул сумку на заднее сиденье и скрылся в салоне уже заведённой машины. Дверца захлопнулась с глухим стуком. Транспорт тронулся с места, поднимая облачко пыли. На последок, Туилин выглянула из приоткрытого окна, наставляя: — Следите, чтобы Вальд и Нардуш не лезли за руль! Без глупостей тут, до моего приезда! Альфред за старшего! Лололошка усмехнулся «Он же первокурсник…». Он простоял неподвижно, провожая взглядом удаляющийся минивэн, пока тот не скрылся за поворотом лесной дороги. — М-да, жалкое зрелище. Парень резко развернулся, натыкаясь взглядом на Джона. Тот стоял, скрестив руки на груди. — Чего тебе? — буркнул Ло, чувствуя, как раздражение поднимается комом в горле. — Да так, пришёл посмотреть, как ты позоришься, — Джон, лениво обвел взглядом место, где минутой ранее стояла машина. Лололошка лишь бессильно махнул рукой, отворачиваясь. — Да иди ты… — О, как грубо! — Приложив руку к груди, с видом оскорблённой невинности, Харрис тут же сменил мимику на более язвительную. — Ладно, ближе к делу. Что между вами произошло? И не вздумай отнекиваться. В ответ ему промолчали, сжимая и разжимая кулаки. — Ну? — настаивал Джон, делая шаг вперёд. — Вы мне всю ночь спать не давали, если что. Так радостно носились у водички, смеясь на всю округу. Если ты думал, что вас не слышно было, то ты еще глупее, чем я думал. А вернулся Эграссель с видом затравленного котёнка. Его плаксивый бубнеж не давал мне спать. Так что я имею полное право знать, что за цирк вы там устроили. — Прекрати. — Что прекратить? Он ревел, Лололошка. Потом лежал и трясся, будто в лихорадке. И всё это после вашего ночного — Он изобразил кавычки пальцами, — «променада» у озера. Так что не тяни кота за… — Я сказал, прекрати! — голос дрогнул, в нем послышались надрывные нотки. — Надоело! Надоело, что все ведут себя так, будто у меня в черепной коробке опилки! Будто я несмышлёный ребёнок, который сам не знает, что творят его ручки-ножки! Джон выгнул бровь, на его губах играл привычный полуизгиб. — Ну, вообще-то, объективно говоря, так оно и ес… — Заткнись! — Резко перебил Ло. — Я… я не слепой. И я понимаю Эграссу. У него…своих проблем хватает. А тут ещё фриковатый друг детства на голову свалился со своей съехавшей крышей и признаниями в любви, — голос срывается на хриплый, безрадостный смешок. — Я не какой-то там ублюдок, чтобы не понимать этого! И не неблагодарный урод. Я вижу. Вижу, что вы все… Туилин, Вальдхар… и ты… вы все пытаетесь как-то… подсобрать мою съехавшую крышу. Поставить её на место… Он замолчал, переводя дух, его взгляд был прикован к земле. — И я… чёрт возьми, я благодарен. Правда. Даже тебе. Особенно тебе, Джон. За то, что ты… делаешь то, что делаешь. В какой бы форме это не проявлялось. Потому что иногда нужно, чтобы кто-то ткнул меня лицом в эту… в эту помойку, которую я сам же и устроил. И я это вижу. Вижу всё. Джон, слушавший его с привычным безразличием, слегка отвёл взгляд. Его пальцы начали нервно постукивать по собственному локтю. — Боже, сохрани меня от этой слащавой сентиментальности, — он брезгливо поморщился, закатывая глаза. — Не нужно мне твоей благодарности. Надоело это… — Вот именно, — тихо сказал Лололошка. — Надоело. Так, может, хватит? — Лололошка ты просто… — Просто перестань, — снова настойчиво перебил. — Перестань вести себя так. Тоже надоедает. Я же не слепой, Джон. Я вижу и я знаю, каким ты можешь быть… когда не играешь эту роль засранца. И… мне откровенно жаль, что ты считаешь нужным это постоянно прятать. Харрис агрессивно фыркнул, отступив на шаг, будто чужие слова обожгли. — О, боже! — воскликнул он с преувеличенным драматизмом, стараясь вернуть себе привычное выражение. — Какая трогательная, пронзительная речь! Прямо до слёз! Повторишь? Хочу записать это на диктофон. Буду переслушивать и плакать в подушку по ночам! Лололошка не поддался на провокацию, просто устало смотрел на друга. — Играй дальше, если хочешь, — пожал он плечами. — Но я своё сказал. Развернувшись, он пошёл обратно к лагерю, где остальные, похоже, всё ещё пытались прийти в себя после суматохи от Туилин. Джон остался стоять на месте. Он провёл рукой по лицу, смахнув несуществующие пылинки, взгляд на секунду задержался на спине удаляющегося Лололошки, прежде чем снова стать ледяным и невозмутимым. Кем он вообще себя возомнил?! Идиота кусок.

***

      Машина мчалась по загородной трассе, оставляя за собой шлейф пыли. Первые несколько минут в салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и свистом ветра в приоткрытое окно. Эграссель сидел, прижавшись к дверце, оливковые глаза устремлены в окно, но он едва ли видел мелькающие за стеклом пейзажи. Туилин, крепко сжимая руль, несколько раз украдкой поглядывала на пассажира. Она подметила, как он напряжен, как его пальцы бессознательно теребят край свитера. — Слушай, Эграсса, — начала она, стараясь, звучать как можно мягче. — Прости, что сейчас залезу не в свое дело. Не люблю ходить вокруг да около, юлить и всё в этом роде. Поэтому… спрошу напрямую. Хорошо? Эграссель медленно кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Что между тобой и Лололошкой происходит? Вопрос повис в воздухе. Мысли замелькали с бешеной скоростью, пытаясь найти уклончивый ответ. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но девушка слегка повернув голову в его сторону, но тут же вернув взгляд на дорогу, перебила: — Немного неправильно задала вопрос. Я примерно знаю, что между вами. Так что можешь отговорки всякие не придумывать. Я скорее интересуюсь… что на твой взгляд между вами происходит? Она ловко перестроилась в левый ряд, чтобы обогнать тащившийся перед ними на последнем издыхании грузовик. Эграссель невольно вжался в кресло, его взгляд прилип к встречной полосе. Каждый раз, когда машина выезжала на встречку, у него внутри всё сжималось. Казалось, вот-вот, и они лоб в лоб столкнутся с несущимся навстречу транспортом. Иррациональная тревога парализовала способность мыслить. Он пытался сосредоточиться на вопросе, но из горла вырывалось лишь невнятное мычание. — Я… не знаю… Это всё… Туилин, видя его состояние, решила взять инициативу в свои руки. Она вернулась на свою полосу и, слегка сбросив скорость, продолжила: — Мне сложно судить о чём-то, что касается тебя, потому что мы, считай, не особо знакомы. Но Лололошку я знаю уже достаточно, хоть и не прям сильно долго. И я могу тебе кое-что о нём сказать. Она сделала небольшую паузу, выбирая слова. — Он, в первую очередь, идиот. — Она метнула быстрый взгляд на Эграсселя, на её губах играла лёгкая улыбка. — Только пожалуйста, не говори ему, что я его так назвала. Я любя, правда. Дождавшись робкого кивка от парня, она продолжила: — Он идиот в том смысле, что совершенно не умеет обращаться с собственными чувствами. Они у него как стихийное бедствие — накатят, сметают всё на своём пути, а потом он сидит посреди развалин и не знает, что делать. Эграссель внимательно слушал, его дыхание стало чуть ровнее. — Он может быть навязчивым, может не к месту ревновать, может говорить глупости и обижаться на пустяки. Он, знаешь, как большой, неуклюжий щенок, который так рад тебя видеть, что не рассчитывает силы и может случайно сбить с ног. И он… — Туилин вздохнула, — он очень по тебе скучал. Сама я свидетелем не была, это так… Вальдхар разболтал как-то. Я не знаю всей вашей истории, но и невооруженным взглядом видно, как Ло за тебя цепляется. Она снова обогнала пару машин, и Эграссель закрыл глаза, пытаясь унять лёгкую тошноту. — Я не пытаюсь оправдать его поведение или давить на тебя, — продолжила девушка, её голос снова стал серьёзным. — Просто хочу, чтобы ты понимал, с кем имеешь дело. Не знаю, что там у тебя в голове твориться. Но, его чувства к тебе настоящие. Возможно, где-то даже эгоистичные, потому что он сам не до конца понимает, что с ними делать. Но они настоящие. И для него это… всё впервые, наверное. В плане, впервые так сильно… Она замолчала, давая парню переварить сказанное. Эграссель наконец оторвал взгляд от окна и уставился на показатели скорости. — Я… знаю, — тихо проговорил он. — Я не думаю, что он притворяется. И я… я не хочу причинять ему боль или что-то в этом роде. Именно поэтому… — он замолк, снова подбирая слова. — Поэтому стараешься держать дистанцию? — мягко предположила Туилин. В ответ кивнули, почти незаметно. — Но это не совсем работает, да? — она улыбнулась с лёгкой грустью. — Потому что он, как щеночек, всё равно будет бежать за тобой, даже если ты его пнешь пару раз. А ты…знаешь, ты тоже выглядишь так, будто сам не знаешь, чего хочешь. Эграссель глубоко вздохнул. Было странно и немного пугающе, как эта девушка, почти незнакомка, могла так точно видеть суть вещей. — Сложно, — выдохнул он. — Хах, Лололошка так же сказал. — Туилин усмехнулась. — Я понимаю. Никто не заставляет тебя принимать быстрые решения. И уж точно никто не имеет права указывать, что ты должен чувствовать. Просто…мне показалось… просто помни, что он не монстр. Он просто очень запутавшийся и эмоционально неграмотный человек, который в тебе души не чает. И как бы ты ни решил поступить… постарайся быть с ним честным. Для него ложь или неопределённость хуже любого прямого «нет». Она свернула на выезд в сторону города. — А теперь пристегнись покрепче, — добавила она с лёгкой ухмылкой. — В городе трафик, отдельный вид экстремального спорта. Эграссель послушно потянул за ремень, чувствуя, как камень на душе сдвинулся на миллиметр. Разговор не дал ему ответов, но принёс странное облегчение. Кто-то видел ситуацию со стороны, кто-то понимал его замешательство и при этом не осуждал. И в этом было свое странное утешение. А может ему просто не хватало разговоров по душам. Возможно, стоит чаще практиковать…

***

      Два часа пути пролетели в мучительном ожидании и мысленном проигрывании всех возможных, самых худших сценариев. Звонок от Лукия, вырвавший его из палатки, прозвучал как похоронный колокол. Было вдвойне пугающе это лаконичное: «Вернись. Сейчас же». Поэтому он так долго простоял на опушке леса тогда, пытался подавить панику, чтобы не наброситься на Туилин с просьбой отвезти его в город. — Спасибо, Туилин, — пробормотал он, вылезая из машины и хватая свою сумку. — Я… я не знаю как отблагодарить. В долгу у тебя. — Пустяки, — девушка махнула рукой, но взгляд её был немного обеспокоенным. — Держись, ладно? Неожиданно для него Эграссы, она обняла его. Коротко, по-дружески, но этот жест, пожалуй, был ему необходим. Внутри что-то ёкнуло, потеплело отозвавшись благодарностью. — Удачи, — выдохнул он, отступая. — И тебе, — кивнула она и, щёлкнув замком, тронулась с места. Эграссель проводил машину взглядом, а затем развернулся и почти побежал к знакомому крыльцу. Его сердце колотилось где-то в горле, а ноги были ватными. Лестница показалась бесконечной. Он ввалился в свою комнату, захлопнув дверь, и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дух. И замер. Спиной к нему, у окна, стояла высокая, подтянутая фигура в безупречно сидящем тёмном костюме. Серебристые, уложенные волосы, отсвечивали в скудном свете, падающем из окна. Эграсселя прошибла мелкая дрожь. Фигура медленно повернулась. Холодные, пронзительные глаза Тадмавриэля медленно скользнули по сыну, впитывая каждую деталь его неаккуратного образа: помятый свитер, растрёпанные волосы, следы усталости на лице. — Отец… — Сорвалось с губ Эграсселя беззвучным шёпотом. Тошнота, едва отступившая в дороге, накатила с новой силой, горьким комом подступая к горлу. Отец не сказал ни слова. Он лишь с лёгким, едва заметным презрением выдержал паузу, давая сыну прочувствовать всю тяжесть своего немого укора. Потом, не сводя с него ледяных глаз, ровным шагом направился к выходу. Эграссель инстинктивно отпрянул, прижимаясь к косяку двери, пропуская его. Тадмавриэль прошёл мимо, не удостоив больше взглядом. Шаги затихли в коридоре. Ноги Эграсселя подкосились. Он медленно сполз по двери на пол, уткнувшись лбом в колени. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё, кроме бешеного стука собственного сердца. Страшно.

***

      На улице, у чёрного автомобиля с тонированными стёклами, Тадмавриэль остановился, его лицо оставалось невозмутимым каменным изваянием. К нему подошёл Лукий, его фигура в тёмном одеянии казалась призрачной в сером свете дня. — Ну? — спокойно спросил Тадмавриэль, не глядя на спутника. — Провёл ночь за городом, в компании… семерых других студентов, — доложил Лукий, избегая прямого взгляда. Тадмавриэль медленно кивнул, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт крыш. — Он молод, — осторожно заметил Лукий. — И одинок. Естественно искать… связи. — «Естественно», — усмехнулся мужчина, в голосе прозвучала нотка раздражения. — Для него — непозволительная роскошь. Лукий потупил взгляд, его пальцы нервно перебирали чётки. — Я понимаю. Но изоляция тоже может породить…сопротивление. Бунт. Я говорил, что не лучшим решением было позволять ему… — Не забывай, с кем разговариваешь, Лукий. — Простите… Тадмавриэль помолчал, его пальцы сжались в кулак, а затем расслабились. — Страх — лучший сдерживающий фактор. Он знает, что происходит с теми, кто меня разочаровывает. Что насчет того мальчишки, с которым он чаще всего замечен. Он представляет собой проблему? Лукий на мгновение задумался. — Лололошка. Эмоционально нестабилен. Но не опасен в привычном понимании. — Следить за ним внимательнее, — Тадмавриэль произнёс это с интонацией не терпящей возражений. — И свяжись с Альфредом. Его отчёты стали подозрительно скудными. Напомните ему о договорённостях. Последствия непослушания должны быть наглядными. Чтобы он понял, что играет не в свои игрушки. Лукий кивнул, безмолвно приняв приказ. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что можно было принять за тень сомнения, но оно тут же угасло, похороненное под грузом долга и той искренней, фанатичной веры, которую он испытывал к человеку перед ним. — И проследи, чтобы у Эграсселя не было лишнего времени на праздное общение. Занятость — лучший способ оградить разум от ненужных мыслей. Моё появление возымело свой эффект, но более я не намерен тратить время на не нужные поездки. Я дал тебе задание, впредь это не должно отвлекать меня от работы. Либо я с легкостью найду тебе замену, Лукий. С этими словами Тадмавриэль скрылся в салоне автомобиля. Лукий остался стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющейся машине.