Содержанка Его Императорского Величества

Утро встретило Элиана мягкими лучами, лениво пробирающимися сквозь полупрозрачные гардины. Он неторопливо потянулся, позволив себе ещё пару минут полежать в хлопковых простынях, прежде чем подняться и приступить к привычному ритуалу. Сначала — тренировка: легкая растяжка, разгоняющая остатки сна, после приседания, выпады и болгарский сплит, упражнения на пресс, планка, отжимания и баланс. Пот струился по спине, мышцы приятно ныли, а силуэт постепенно приобретал рельефность.  Затем — ванна. Теплая вода с нежными лепестками мягко обволакивала, смывая все напряжение. Он медленно погружался в неё все глубже, наслаждаясь ощущениями. Потом — скраб из морской соли и увлажняющее масло.  Наконец, накинув тонкий халат, Элиан уселся у окна с чашкой жасминового чая. Взгляд его скользил по двору, погрязшему в тревожной суете. Повсюду носились слуги. Кто-то тащил ноты, кто-то костюмы, кто-то спорил, сбиваясь на шёпот. Элиан наблюдал за всей этой вакханалией, медленно смакуя свой завтрак. Как же прекрасно быть вне этой суматошной толпы.  Последние несколько дней принц провел в праздном безделии. Его никто не беспокоил, не досаждал, о его существование будто забыли, все с головой были погружены в подготовку к приближающемуся музыкальному вечеру.  Элиан довольно выдохнул и улыбнулся краем губ: — Как же замечательно, когда ни у кого просто напросто нет времени, чтобы вспомнить, как сильно ты их раздражаешь. Он потянулся к небольшому серебряному колокольчику и позвонил в него. Через минуту появился слуга — как всегда чопорно вежливый и собранный. — Майк, — лениво протянул принц, — мне вдруг показалось, что день будет неполным без наблюдения за человеческими страданиями. Я желаю пройтись по гарему.  — Разумеется, Ваша Высочество. Прогулка выдалась ну просто восхитительно развлекательной. В гареме царил хаос, доведённый до абсурда: наложники и наложницы, обычно  поглощенные неспешной рутиной флирта и сплетен, теперь походили на фанатичных послушников искусства. Они репетировали с таким отчаянным усердием, будто от этого зависела их жизнь. Звучали отрывки арий, инструментальные партии. Кто-то нервно перебирал аккорды на лютне, неизменно ошибаясь и начиная сначала, не обращая внимание на стертые до мазолей пальцы, кто-то сосредоточенно отрабатывал вокальную партию….. — Можно вечно смотреть на три вещи, — вздохнул Элиан с видом эстета, — на огонь, воду… и на людей, старающихся в надежде заслужить похвалу Императора. Неспешная прогулка четвертого супруга, конечно же, не осталась незамеченной. Напряжение обитателей гарема неуклонно росшее последние несколько дней норовило выплеснуться. А тут — он, в свободном халате, с беспечной улыбкой на лице, разгуливающий среди уставших репетирующих. — Он сошёл с ума, — шептались в тени колоннад — Неужто он думает, что сможет впечатлить Императора только своим личиком — Он либо идиот, либо окончательно тронулся умом — Говорят, он принимал ванну из скисшего молока — Глупости, оно же дурно пахнет — Правда-правда мой слуга лично видел как в покои четвертого супруга заносили кувшины с кислым молоком — Бедняжка, кажется ум его помутился. Вряд ли он понимает, как опозориться, поэтому и не волнуется. Да, Элиан не волновался. Но вовсе не потому, что не боялся опозориться перед Императором — нет. Просто он знал, точно знал, чем впечатлит Его Величество. Это было не безрассудство, не слепая самоуверенность и уж точно не надежда на своё «красивенькое личико» — хотя, признаем, оно и вправду было прелестно. Просто он совершенно не видел смысла в излишней суете. Да и зачем переживать.  Костюм — идеален, Томас превзошёл себя. Образ продуман. А что касается репитиции? О, он репетировал когда-то. До судорог в пальцах, снова и снова вчитываясь  в ноты, доводил движения до автоматизма, звучание до совершенства. И кажется его старания окупились, ведь теперь он мог позволить себе побездельничать, разгуливая по саду с глиняной маской на лице, откисая в кефире, неспешно потягивая чай и просто дурачась. И пусть все думают, что он шут, что ему нечем крыть. Пусть крутят пальцем у виска, сочувствуют или насмехаются, ожидая провала.  Тем сильнее будет удар, когда маска глупости спадёт. Ведь в этом и есть истинное искусство — не просто поразить, а сделать это внезапно. Чтобы у окружающих не было времени ни приготовиться, ни увернуться. Эффект неожиданности — его любимое оружие. Время неумолимо клонилось к вечеру, и дворец погружался в дрожащую тишину предвкушения. Даже воздух, казалось, замер. Вся суета последних дней свернулась в плотный узел напряжения. Элиан, впрочем, не спешил разделять всеобщую нервозность. Он неспешно вернулся в свои покои, небрежно скинул халат, и направился в ванную. Майк помог обмыть его тело водой, настоянной на лаванде, завить волосы в нарочито непослушные локоны, подал наряд. Туника, выбранная для вечера, была словно соткана из дымчатого тумана — легчайшая, струящаяся, из тонкой, почти воздушной ткани холодного серо-синего оттенка. Она легкими строчками обрамляла линию плеч, свободно ниспадая с них, полностью скрывая тело, едва намекая на очертания фигуры. Бледная кожа Элиана в ней казалась фарфоровой, почти светящейся. Бисерная вышивка, тонкая, как морозный иней, в швах и по краям ловила свет и рассыпала его призрачными искрами, создавая ощущение, будто принц вовсе не из плоти и крови.  Ни одной кричащей детали, ни одного украшения в избытке — всё подчинялось единому образу далёкого, почти эфемерного, загадочного. Это были не просто одеяния. Это был вызов. Вызов самому Императору, напоминание, что в этом гареме ещё есть тайны, ждущие того, кто осмелится их разгадать. Окинув мимолетным взглядом свое отражение, Элиан покинул покои. Когда он вошёл в главный зал, пространство было наполнено той особой атмосферой, что наступает за мгновение до грозы. Всё вокруг будто затаило дыхание в ожидании. Молчаливые колонны точно замершие великаны поддерживали уходящие в полумрак своды. Их украшали искусные фрески, где боги и герои вели вечные сражения за власть и бессмертие. По стенам змеились струи тончайшего шелка, словно живая плоть дворца, пульсирующая в унисон с сердцами собравшихся. Томный свет тысячи свечей окутывал пространство, отражаясь в золоте украшений, драгоценных камнях и расшитых одеяниях. Воздух был густ от ароматов: ладан, сандал, роза и тонкая пряность шафрана. Вдоль стен, выстроившись в безупречно ровный ряд, замерли как мраморные изваяния наложники и наложницы. Их позы были безупречны, лица — непроницаемы, но под натянутой маской достоинства легко читалась тревога граничащая с надеждой. Никто не двигался. Никто не осмеливался даже шептать. Всё было готово к появлению Императора. Элиан шел легко, неторопливо, ткани тихо шуршали вторя его движениям. Никто не обернулся. Все были слишком поглощены собственными переживаниями. Он занял своё место в первом ряду, рядом с благородными супругами, встав чуть левее третьей супруги. Его лицо оставалось спокойным, взгляд — немного отрешённым. Но внутри кольнуло запоздалое волнение. Что за человек этот Император? Настолько требовательный? Насколько порочный?  Элиан усмехнулся про себя. Даже к самым искушенным клиентам он всегда находил подход. Так есть ли разница.  В конце концов, он слишком долго играл эту игру и точно знал правила.  Внезапно массивные двери главного зала распахнулись, гулким эхом разнесся торжествующий звон труб. — Прибыл Его Императорское Величество, Леонард IV Верениус Даэльский, Император Хеллиона, Солнце Империи — провозгласили глашатаи. Давящая тишина окутала зал, воздух стал тяжелым. Каждый шаг Императора глухим стуком отражался от холодного мрамора стен. Все в зале, будто по единому неозвученному приказу, склонили головы. Никто не осмеливался поднять взгляд. Никто — кроме Элиана. Он смотрел. Внимательно, изучающе.  Его взгляд медленно скользил по могущественному силуэту: выверенная стойка, мощные руки, уверенная поступь. Это был человек, привыкший управлять не криком, а молчанием. Человек, привыкший, что его желания исполняют до того, как он их озвучит.  Мгновение- их взгляды встретились. Элиан почувствовал как давит тяжесть Императорского взора. И все же он выдержал его, всего пару секунд прежде чем, чуть приподняв подбородок, принц опустил глаза, подчиняясь этикету. Он уже не видел как уголки губ владыки приподнялись в заинтересованной ухмылке.  Император, не спеша, подошёл к трону, восседая на нем с величественным спокойствием. Череда слуг вереницей проследовали к нему. Тяжелые хрустальные графины, наполненные густым темным вином, низкие серебрянные блюда с райскими фруктами, изящная чашечка с орехами и засахаренными лепестками вмиг возникли перед правителем. Он взял кубок, медленно сделал глоток, смакуя вкус, и едва заметно кивнул. И первые прелестницы начали свои выступления. Дрогнули струны арфы, нарушив тишину залы. Звуки струились мягко и чисто, переливались лёгкими волнами, оставляя в воздухе прозрачный след. Едва затих последний аккорд, как на смену пришла флейта, яркая и стремительная. Один за другим инструменты сменяли друг друга: гобой, кларнет, виолончель…… Музыка светлая, изящная, ненавязчивая сливалась в единое целое, она ублажала слух, но не трогала сердце.  Элиан внимательно следил за каждым выступлением, терпеливо ожидая, ему было некуда торопиться. Его роль в этом концерте была уже прописана — последний аккорд, завершающая композиция.  И вот умолк последний инструмент. На миг воцарилось застывшее затишье. Время будто остановилось в ожидании.  Элиан вышел из ряда неспешно, будто бы не к сцене направлялся, а прогуливался по саду, укрытому туманом. Его шаги и жесты были почти невесомы, на грани слышимости, но от этого не менее притягательны — он не стремился привлекать внимание, и именно этим внимание захватывал. Он подошёл к роялю, остановился рядом с банкеткой, замирая на мгновение, словно колеблясь. Затем плавно опустился. Одним движением откинул за ухо выбившуюся прядь и прикрыл глаза, задерживая дыхание. Секунда. Другая. И ещё. Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, погружаясь куда-то вглубь себя, в надежде отыскать то самое чувство.  Когда Элиан открыл глаза, они уже не были глазами капризного принца. В них отражалась едва уловимая хрупкая тоска. Взгляд — отрешённый, тянущийся вдаль, будто сквозь стены залы он пытался разглядеть кого-то очень-очень важного, того, чьё отсутствие разъедало изнутри. Все в нем от коротко подрагивающих ресниц до тонкой уязвимой позы – выдавало тихую печаль.  Элиан медленно протянул руки к инструменту, его пальцы на миг повисли в воздухе, прежде чем едва коснуться  белых и черных клавиш. Робко. Осторожно. И первые сдержанные ноты тронули тишину. Они лились трепетным потоком, каждый звук был подобен молитве, неозвученной просьбе, молчаливой мольбе. Музыка шептала – о горечи, о боли. Неуверенная, почти призрачная, она боялась быть услышанной, боялась быть отвергнутой, затухая с каждым аккордом, как затухает сердце лишенное любви.  Но вдруг что-то надломилось- то вековая сдержанность дала трещину. И все, что было скрыто, хлынуло наружу. Мелодия рванулась вперёд, набирая силу, вес. Она стала громче, требовательней, будто взывала к невидимому собеседнику, умоляла. Ноты сплетались в истошном крике, в чувственной агонии. Они захлёбывались отчаянием в поисках взгляда, прикосновения, ответа. В них было всё — одиночество, покинутость, надежда на чудо и желание быть узнанными, быть замеченными. Пусть даже на короткий миг. И Элиан знал, – его не просто слушают, его слышат. Он чувствовал тот взгляд. Взгляд Императора. Он смотрел не сквозь него, он смотрел на него. Неотрывно, с интересом. И даже когда музыка стихла, правитель продолжал наблюдать.