Война и любовь.

Морана опустилась на колени рядом с Алаем. — Не умирай... прошу, ты мне нужен... Её голос дрожал. Пальцы касались его лица, она пыталась передать ему хоть каплю своей силы. Хоть искру жизни. — Ты обещал быть рядом... ты не имеешь права уйти. Слёзы — холодные, как иней, тяжёлые, как судьба — скатились по её щекам. Богиня Смерти… плакала. Она, что веками провожала души, без сожаления, без страха, теперь знала — что значит бояться смерти. По-настоящему. Но её горе не значило ничего для Чернобога. Он подошёл сзади, молча, как сама тьма. Хватка — стальная. Он схватил её за локти, дёрнул, заставляя оторваться от тела Алая. — Нет… нет… — шептали её губы. — Пусти… пожалуйста… Она пыталась вырваться. Но он тянул её прочь, шаг за шагом, таща к ритуальному кругу. Её взгляд оставался прикован к Алаю. Он не двигался. Он даже не дышал. Алай умер. Чернобог убил его. И теперь, когда он опустил её на колени в центре круга, когда держал за плечи, вдавливая в землю, Морана не чувствовала ни страха, ни боли. Только ярость. Ярость, что прожигала грудь. В её голове всё ещё звучал его голос. Всё ещё стояло перед глазами, как он падал. Чернобог убил Алая. И он должен заплатить за это. Морана зарычала сквозь слёзы, собрав остатки силы, вцепилась в горло Чернобога — бога тьмы, что отнял у неё всё. Её пальцы вонзались в его плоть, но он только усмехнулся. — Ты забыла, кто мы, Морана? — прохрипел он, глядя прямо в её глаза. — Я победил. Ты проиграла. Алай мёртв… ты теперь моя. Добровольно подчинишься. По договору. Она задыхалась от ярости. — Клянусь...ты заплатишь. Я сожгу твою тьму до последней капли. За Алая. В этот миг сквозь гул битвы раздался голос: — Морана! Ярило. Он прорвался сквозь ряды мёртвых, весь в крови, сияющий, как само солнце. Его рука метнула серп — серебристую дугу света, — прямо ей. Оружие, выкованное из холода смерти и света жизни, упало рядом с ней, скользнув по траве. Чернобог рявкнул и отшвырнул её прочь. Она упала на землю, плечо пронзила боль, но взгляд её не дрогнул. Он наклонился, схватил за горло, пытаясь прижать к земле. Но она не была жертвой. С губ сорвался хрип, она потянулась к серпу. Раз — пальцы соскользнули. Второй раз — мимо. Но в третий — её хватка сомкнулась на рукояти. Сквозь стиснутые зубы — рывок. Лезвие — в сердце Чернобога. Он вздрогнул. Второй удар — в горло. Его глаза расширились. Он захрипел, отшатнулся, хватаясь за раны. Тьма вокруг него дрогнула, как живое существо. И затем он начал исчезать — рассыпаясь в дым, в прах, в ничто. Чернобог пал. А Морана осталась — стоя на коленях, с серпом в руке, сердце её горело ледяным пламенем. Бой прекратился. Какая битва возможна, если сердце тьмы остановилось? Озем и Сумерла, увидев, что их повелитель пал, поспешно скрылись, пронзённые страхом. С исчезновением Чернобога рассыпались в прах и его создания — упыри, мертвецы, теневые стражи. Исчезли без крика, без следа, как дурной сон на рассвете. Тишина легла на поле сражения. Густая, звенящая, будто сама земля затаила дыхание. С варожьих холмов начали спускаться боги. Сварог — с окровавленным молотом в руках. Род — усталый, но несокрушимый. Перун с мечом, ещё сияющим от молний. Мокошь, что берегла раненых. Стрибог, в одежде, трепещущей от ветра. Хорс, залитый сиянием. Лада и Леля — с исцелением в глазах. Жива, тихая, как утренний рассвет. Даждьбог — с ликом, полным тревоги. Ярило — сияющий, но мрачный. Они собирались вместе, переглядываясь. Усталые, раненные, но живые. Никто не спешил праздновать. Победа была… но ценой, что отзывалась болью в груди. Все чувствовали — эта битва изменила не только мир, но и их самих. Но облегчения не было в сердце Мораны. Она уже была у Алая. Первая. Колени в траве, руки дрожат. Слёзы, которые никогда прежде не позволяла себе, лились свободно. Она склонялась к его груди, снова и снова пытаясь услышать удар сердца. — Нет, нет, не уходи... — шептала она. Богини подошли ближе. Они знали — этот смертный спас её. И, возможно, весь мир. Даже те, кто прежде не знал его, поняли всё, глядя на Морану. Мокошь, сдерживая эмоции, присела рядом. — Морана, отойди. Я должна попытаться. Та, будто не услышав, лишь крепче вцепилась в ладонь Алая. Но потом, глядя на неё, дрогнула. Медленно отодвинулась, сжав губы, глаза полны боли. Мокошь позвала Ладу. Обе богини наклонились над юношей, и начали шептать древние слова, такие, что даже ветер затих, чтобы не мешать. Мокошь прикоснулась к его шее, пальцы скользнули вдоль позвоночника, будто в поиске нитей судьбы. Среди двух едва заметных светилась одна-единственная, блеклая, почти погасшая. Морана, затаив дыхание, наблюдала. Это была его нить жизни. Последняя. Мокошь осторожно взяла её между пальцев, и начала заклинание, почти не двигая губами, словно боясь спугнуть саму надежду. Свет вернулся. Слабый. Едва уловимый. Но он был. Боги переглянулись. Жива сжала руки, молясь. Ярил напряжённо вглядывался, не дыша. Но Мокошь нахмурилась. Что-то было не так. Она попыталась снова — ещё раз — шёпот стал быстрее, сильнее, но нить не светилась ярче. — Он...— прошептала она. — Он между мирами. Он у самого порога. И если не подтолкнуть — уйдёт навсегда. Морана не выдержала. Она подползла ближе, взяла Алая за руку, прижала к губам, и сквозь рыдания сказала: — Я не отпущу тебя. Слышишь? Не смей умирать, несносный мальчишка!