Война и любовь.

Морана сидела, как в забытьи. Все взгляды были прикованы к ней, но она не видела ничего, кроме его бледного лица. И тогда она поняла. Остался лишь один путь. Не проронив ни слова, она опустила ладонь на его грудь — туда, где должно было стучать сердце. Вторая рука легла на собственную грудь. Холод скользнул по телу. Она начала шептать заклинание — тихо, почти беззвучно. Слова были древними, их давно не слышали даже боги. Слова, что меняли саму суть жизни. Кто-то из богов испуганно вскрикнул — они поняли, что она делает. — Останови её! — донёсся чей-то голос, но никто не посмел подойти. Морана была непреклонна. В её груди пульс замедлился, и она почувствовала, как тёплая сила уходит, как будто отрывала часть себя. На миг всё вокруг поплыло перед глазами, и в висках стало звенеть, а в груди возникло ощущение пустоты, такое незнакомое… Страшное. Она завершила. Заклятие стихло, и рука дрожащая коснулась его груди. Там... размеренно билось её сердце. Теперь — в нём. А в ней — тишина. Пустота. Безмолвие. Она тяжело выдохнула. Ничего не осталось. Алай всё ещё не просыпался. — Почему?.. — прошептала она, почти беззвучно. Мокошь присела рядом, коснулась её плеча. — Ты сделала невозможное. Но он слишком долго был между мирами. Ему нужно время. Только время. Морана кивнула. Она больше не чувствовала себя богиней. Только женщиной. Женщиной, что ждёт. На время наступила тишина. Которую никто не смел нарушать. Кроме неё. — Я заберу его с собой, — голос Моранны прозвучал тихо, но не терпел возражений. Даждьбог, сжимавший рукоять меча, на миг отвёл взгляд. Он знал: она не просит. Она заявляет. Ярило хотел что-то сказать, но остановился, заметив, как она смотрит на Алая — взглядом, в котором сплелись страх, любовь и бесконечная решимость. Мокошь, всё ещё склонившаяся над телом, осторожно провела рукой над грудью Алая, будто на прощание. — Его душа едва держится, Морана, — прошептала она. — Но если кто и способен удержать — это ты. Морана кивнула. Ни одна слеза не скатилась по её щеке. Богиня Смерти не плакала. Она уже знала, что такое потеря, и знала цену надежде. Она просто стояла на коленях рядом с ним и шептала: — Он выживет. Он должен. Алая перенесли в её чертоги — туда, где не ступала ни одна живая душа без её позволения. Стены из чёрного обсидиана, шелест теней, тишина, которую никто не нарушал. Только её шаги, только её голос. Он лежал на ложе из ледяного мха и чёрного шёлка. Бледный, холодный, недвижимый. Морана сидела рядом. Каждый день. Сначала — в ожидании чуда. Затем — в борьбе с отчаянием. Она касалась его лица, снова и снова, как будто могла разбудить его нежностью. Переплетала пальцы с его рукой, к которой не возвращалась теплота. Говорила с ним. Говорила, как будто он слышит. — Помнишь, как ты сказал, что я холодная и упрямая? — улыбалась она сквозь ломоту в груди. — Ты ещё не видел, какой я бываю, когда люблю. Тихо пела ему древние песни — те, что пели матери у смертных одра. Рассказывала о днях, что проходят. О том, что солнце снова встаёт, что реки больше не кипят кровью. Что Ярило прислал ей молодой виноград, а Жива — редкие цветы. Всё — чтобы украсить комнату, где спит он. Она рассказывала, как снова видела ворона, что однажды сидел на его плече. — Он прилетел вчера, сел на подоконник… я спросила его, не принёс ли он весточку от тебя. Но он только каркнул и улетел. Упрямец. Как и ты. Прошли дни. Потом — недели. Она больше не считала время. Оно потеряло значение. С каждой ночью её сила уходила в него — капля за каплей. Морана плела над ним узоры жизни, неведомые даже богам, забывая о сне, забывая о себе. И всё же — он молчал. Иногда она склонялась к нему, вдыхала его запах, шептала прямо в губы: — Не уходи. Не смей. Я здесь. Моё сердце — в тебе. Оно ещё бьётся… значит, ты жив. Значит, ты вернёшься ко мне. Боги приходили — кто-то из сочувствия, кто-то из долга. Жива принесла воды из источника памяти. Мокошь плела травы и благословляла каждую ночь. Даже Перун однажды молча постоял у порога, не проронив ни слова. Сварог и Лада тоже приходили. Им было больно видеть, как страдает их дочь и его любимый. Они поддерживали её как могли. Но больше всех приходил Ярило. Он садился у входа, не мешая. И шептал на прощание: — Он сильный. Он обязательно вернётся. Морана молча кивала. И снова — оставалась одна. Рядом с ним. Иногда ей казалось — пальцы его чуть шевельнулись. Иногда — что губы дрогнули. Но, возможно, то были только мечты, сплетённые из тоски. И всё же она ждала. День за днём. Богиня, что веками провожала других, теперь не отпускала того, кто стал её жизнью. — Вернись ко мне, Алай. Прошу. Хоть на миг. Хоть на вздох. Я отдам всё. Лишь бы ты открыл глаза… Она прижимала его руку к своему сердцу. Тому, что билось в его груди. И каждый стук — даже слабый, едва различимый — был для неё чудом.