Не забывай меня

      Когда Се Мин был ещё совсем маленьким — едва умел писать своё имя, — он однажды спросил у А-Дая про второго отца. Тогда он и узнал, что того звали Хуа Чэн, а сам он получил имя в честь его прозвища — У Мин. Ему было приятно носить часть имени отца, которого он никогда не встречал. Но в рассказах А-Дая никогда не звучало обвинений в адрес Хуа Чэна. Он говорил, что отец Се Мина не с ними не потому, что не хотел быть рядом, а потому, что даже не знал о существовании сына. Се Мин был счастлив это слышать, ведь глубоко внутри он боялся, что отец просто отверг его, потому что с ним что-то не так. Конечно же, если бы он знал, что у него есть сын, он бы тут же бросился к ним с А-Даем и никогда бы не ушёл. Много лет он не сомневался в этом.       Став чуть постарше, Се Мин начал видеть и другую сторону ситуации: допустим, Хуа Чэн не знал о его существовании — ладно. Но почему же тогда он бросил Се Ляня и никогда к нему не вернулся, если он был таким замечательным и ответственным человеком? По городу ходили слухи — от тётушек, от других детей — о таких отцах, что бросали семьи и исчезали. Тем было слишком тяжело, они были никчёмны, ведь ни один уважающий себя мужчина не оставил бы человека, которого по-настоящему любит. Так почему отец Се Мина до сих пор отсутствует?       Однажды он задал этот вопрос — и больше не поднимал его никогда. А-Дай тогда улыбался, но Се Мин умел отличить настоящую улыбку от фальшивой. Это была та самая улыбка, которой он отвечал на шепот за спиной, что Се Мин — бедный ребёнок, растущий без матери, с одним лишь юным отцом. Та самая, которой он благодарил людей, в который раз отказавших ему в работе, зная, что им нечего будет есть. Се Мин ненавидел эту улыбку. И ненавидел себя за то, что стал причиной её появления.       Се Лянь просто сказал, что не знает, но уверен — если бы Хуа Чэн мог, он был бы с ними. Значит, что-то случилось. Да, он исчез без прощания. Да, он ничего не обещал. Но Се Лянь знал его много лет, и это должно было что-то значить. Хуа Чэн — хороший человек, он бы обязательно помог, если бы им понадобилась помощь. Просто сейчас он занят. Он ведь, в конце концов, могущественный дух с массой обязанностей.       Но Се Мин не мог перестать думать: а что может быть важнее собственного партнёра и сына?       Он верил словам А-Дая. Тот никогда не лгал ему. Но сейчас, когда он шёл за высокой алой фигурой отца по лабиринту багровых коридоров, в нём зрела мысль — а не слишком ли наивен А-Дай? Его доброта и доверчивость всегда вызывали в Се Мине любовь, но теперь, чувствуя разочарование в груди, он понял: ради них обоих он должен стать более осторожным и недоверчивым.       — Мы пришли, — голос Хуа Чэна вывел его из сосредоточенной попытки испепелить отца взглядом. Он почти не следил за дорогой. Если мужчина хотел принести его в жертву какому-нибудь дьявольскому ритуалу — ну, как там обычно развлекаются короли духов, — то Се Мин точно не запомнил путь обратно. Прекрасно. Таков конец его попыток быть более наблюдательным ради А-Дая.       Дверь, возле которой остановился Хуа Чэн, ничем не отличалась от остальных. Может, это даже хорошо. Если бы это была пыточная, она выглядела бы иначе, а не как обычная дверь из красного дерева с резьбой в виде цветов. Она напомнила ему о рассказах А-Дая: про молодого солдата-призрака, который приносил ему белые цветы в самый мрачный период его жизни. Се Мину не нравилось, как трогательно это звучало.       Он решил, что это совпадение. Или… этот человек ещё более жестокий, чем он думал.       Се Мин хотел сказать что-нибудь язвительное. Дать понять: он не будет играть роль сына только из-за кровных уз. Он не любит его, и даст это понять. Где-то в голове прозвучал голос Се Ляня, упрекающий за мелочность — ведь это не добродетель. Но, может быть, в этом Се Мин действительно больше похож на Хуа Чэна. Не самая приятная мысль. Зато она заставила его послушаться А-Дая и промолчать. Пусть его недовольный взгляд скажет за него больше любых слов.       Отец — если его можно было так назвать — смотрел на него так, что прочесть его выражение было невозможно. Когда Се Мин начал опасаться, что глаза пересохнут, а пол провалится под ним, Хуа Чэн наконец отвёл взгляд и открыл дверь. Он вошёл первым, оставив её открытой — как приглашение. Се Мин колебался три долгие секунды, но, не услышав ничего подозрительного — ни лязга цепей, ни приглушённых криков, — последовал за ним. Будь у него выбор, он бы ушёл давно. Может, ещё в тот момент, когда Хуа Чэн впервые выставил его на посмешище в Логове Игроков. Но он и так долго блуждал в Призрачном Городе. Он должен спасти А-Дая. Времени нет. Он знал, что А-Дай силён. Но также знал — тот самый невезучий человек на свете.       Эта мысль подстегнула его, и Се Мин тихо закрыл за собой дверь. То, что он увидел, оказалось совсем не таким тёмным и мрачным, как он ожидал. Коридор, по которому они шли, оказался тускло освещён лишь призрачным светом серебристых бабочек — духовного оружия Хуа Чэна, как рассказывал А-Дай. В его воображении подземелье было залито кровью, кишками и грязью. Комната перед ним не имела с этим ничего общего.       Она оказалась всё такой же алой, как и всё остальное у этого человека. Но обилие красного смягчалось большой стеной из окон, открывавшей вид на самый прекрасный сад, что он когда-либо видел. Фиолетовое небо Призрачного Города окрашивало комнату в цвета сна, а серебряные бабочки и золотистые светлячки, кружившие над белыми цветами, превращали это место в призрачное волшебное поле.       Тихий, смешок вырвал Се Мина из транса. Он тут же захлопнул рот, лицо покраснело, когда он встретился с чёрными глазами, в которых блестел насмешливый огонёк. Хуа Чэн сидел в мягком, похожем на облако кресле у чайного столика, на его бледном лице играла кривая улыбка. Он жестом указал Се Мину на второе кресло. Се Мин слегка поклонился — слегка, потому что не собирался показывать уважение, которого тот, возможно, ожидал, но всё же не забывая о вежливости — и сел.       Тишина оказалась невыносимой. Се Мин пытался придумать, что сказать — хоть что-нибудь, лишь бы нарушить неловкость. Он собирался заговорить о пари или об А-Дае, но вместо этого выпалил:       — Вы выглядите моложе, чем я ожидал.       И это была правда. Он выглядел примерно ровесником А-Дая — подростком. Хотя Се Мин знал, что это не обязательно его настоящее лицо. Просто в его воображении, по рассказам, Хуа Чэн был старше. Может, как отцы других детей в деревне — ближе к тридцати. Странно было удивляться, учитывая бессмертие отца.       Хуа Чэн только поднял бровь и откинулся назад.       — Разочарован?       — Нет, — внешность была не тем, что вызывало в нём разочарование. — Просто ожидал кого-то постарше.       — Хм, — сказал Хуа Чэн. Был ли он задет или развеселился — непонятно. На миг в его взгляде промелькнуло что-то вроде сдержанного любопытства, но это не вязалось с образом, который сложился у Се Мина за последние минуты.       Хуа Чэн откинулся назад и прочистил горло:       — У меня много обличий. Это всего лишь одно из них.       — Понятно.       И снова тишина опустилась между ними, как плотное одеяло. Се Мин поёрзал, рассматривая книги и растения вдоль стен. Потом раздался стук в дверь, и Хуа Чэн будто подскочил с места, как человек, спасённый от пытки. Се Мин скривился, но тоже посмотрел на дверь. Вошёл человек в белой маске демона и чёрной форме.       — Чэнцзу, я принёс чай и те инструменты, что вы просили, — человек поклонился, держа поднос с двумя чашками и дымящимся чайником. Что это за «инструменты» — Се Мин не видел. Он с тревогой осматривал гостя, сглатывая ком в горле. Его пугало, что он не может понять, что здесь происходит. Он шёл в Призрачный Город, неделями ища его в одиночку, надеясь найти доброго, отзывчивого человека, а попал к демону-хулигану. И вот теперь сидит в одной комнате, возможно, с двумя духами. И с каким-то набором инструментов.       И всё же он не двигался. У него не было выбора. Время поджимало. Время поджимало. Его глаза расширились. Что он делает? Боится, расстраивается, надеется, разочаровывается… какие-то глупые чувства по поводу нового отца. Это всё неважно. Главное — человек, которого не было уже много недель, и кто знает, что с ним.       Собрав всю вежливость, на которую был способен, несмотря на личные чувства — ведь они не важны, — он выпалил:       — Пожалуйста, Чэнцзу! — Оба замолчали и повернулись к нему. Се Мин глубоко вдохнул. — Вы должны помочь. Не ради меня, если не верите или не хотите иметь со мной ничего общего. Ради А-Дая… Се Лянь похищен. Уже несколько недель. Так что если для того, чтобы вы его спасли, мне нужно пройти какой-то демонический ритуал — мне всё равно. Если это цена, которую нужно заплатить, чтобы спасти А-Дая — этот сын готов заплатить. Всё, что угодно. Этот ничтожный — не важен.       Прежде чем Хуа Чэн успел что-то сказать, Се Мин бросился на колени и поклонился:       — Пожалуйста… Спасите моего отца, Хуа Чэн. Повелитель… отец. Чэнцзу не обязан признавать меня своим сыном, я здесь не для этого. Лишь умоляю вспомнить те славные моменты с А-Даем и, как и раньше, прошу спасти его, прежде чем его несчастье заставит его пережить нечто худшее, чем смерть.       Раздался резкий вздох и запинающееся «ч-что». Се Мин не был уверен, кто из мужчин это произнёс. Он всё ещё прижимался лбом к багровому ковру, пытаясь унять дрожь в руках. Он должен быть сильным, готовым ко всему, чего бы ни пожелал Хуа Чэн. Несмотря ни на что, он всё ещё слышал собственное тяжёлое дыхание, отчаянно пытающееся сохранить ему жизнь, даже когда мысленно ему хотелось похоронить себя и умереть. Возможно, его тело знало лучше: на это не было времени. Он должен был жить, чтобы помочь А-Даю.       Он не услышал, когда его отец подошёл. Лишь когда лёгкая рука коснулась его плеча, Се Мин понял, насколько близко к нему оказался Король Призраков. Се Мин отпрянул неосознанно — он не хотел сделать этого специально, просто испугался. Глаза Хуа Чэна дрогнули всего на секунду, но Се Мин заметил это. Они долго смотрели друг на друга, пока, наконец, Хуа Чэн не вздохнул и не сказал:       — Присядь, пожалуйста. Я... я просто хочу задать пару вопросов.       В его голосе уже не было злости — не той враждебности, что звучала до этого. Он стал тихим, неуверенным. Именно это заставило Се Мина снова опуститься на сиденье, почувствовав, как тает вся злость, подогретая адреналином. Он устал. Он странствовал слишком долго, почти без сна, и тело уже отказывалось слушаться. Он позволил себе погрузиться в кресло-облако, ведь он достиг своего. Хуа Чэн слушал. Он сделал то, ради чего пришёл.       — Спасибо, — пробормотал он.       Он был уверен, что Хуа Чэн проигнорирует его, но тот вдруг тихо произнёс:       — М-м.       Это породило в Се Мине сложные чувства. Он решил похоронить их где-нибудь в глубине, чтобы не задумываться слишком много. Что значило это согласие Хуа Чэна? Какая разница. Подумать об этом можно позже. Наверное.       Слуга в маске, наконец, поставил поднос, аккуратно разлив чай по чашкам. Аромат был божественным: цветочный, сладкий и дорогой. Хуа Чэн был богат — это было ясно — и не скрывал этого. Волна гнева снова попыталась прорваться на поверхность, напоминая о тех днях, когда у них не было еды, когда одежду латали по сотне раз, когда приходилось жить в заброшенных, затхлых лачугах... Се Мин решил сохранить этот гнев на потом. Если это вообще имело значение.       — Как тебя зовут? — спросил Хуа Чэн, отпивая из чашки. Он откинулся на спинку кресла, но в его позе уже не было прежней холодности.       Се Мин тоже немного расслабился, пригубив чай. Это было блаженство. Ему стало грустно, что он не сможет поделиться этим вкусом с А-Даем. Он стиснул зубы, проглотив подступивший к горлу всхлип.       Голос его оказался более хриплым, чем он хотел:       — Се Мин.       Хуа Чэн задумался на минуту, прежде чем продолжить:       — Се Мин, твоя история кажется мне невероятной.       Се Мин уже собрался резко ответить, сказав бы что-то такое, от чего А-Дай точно бы поморщился, но Хуа Чэн оказался быстрее:       — Но то, как ты говорил и вел себя, упоминая своего... отца, — это было искренне. И, кроме того, я не заметил признаков жульничества во время спора.       Се Мин фыркнул, сморщив нос. Хуа Чэн усмехнулся.       — Удача у тебя такая же, как у меня, а это редкость. И внешность у тебя... — голос Хуа Чэна затих. Он словно потерялся. — У тебя мои глаза.       Это... было новостью. Се Мин выпрямился и невольно коснулся под правым глазом — того самого красного, которого многие боялись или ненавидели. Того, на который Хуа Чэн этой же ночью смотрел с отвращением. Глаза его отца?       — Правда?       Хуа Чэн кивнул, указав на свой правый, совершенно обычный чёрный глаз:       — Да. Раньше он был красным.       Се Мин посмотрел на него с подозрением.       — А... дай-ка я покажу.       И прямо у него на глазах Хуа Чэн изменил облик. Лицо стало старше, черты — резче. Волосы, прежде собранные в высокий хвост — такой же, как у самого Се Мина, — свободно упали на плечи и спину. Чёрный глаз закрутился и скрылся под повязкой.       — Я вырвал его. Давным-давно.       Глаза Се Мина расширились.       — Вырвал?! Сам? Зачем?       Ему даже думать об этой боли было неприятно. Он не любил свой глаз, даже несмотря на то, что А-Дай всегда говорил, что он красивый. С этим глазом было сложно общаться с людьми. Он приносил несчастья и А-Даю тоже. Но чтобы вырвать его? Нет, он никогда бы не пошёл на такое. Он задумался, какая же жизнь была у Хуа Чэна, если тот решился на столь радикальный поступок.       Но Хуа Чэн только хмыкнул, искренне усмехнувшись:       — Кто знает. Может, я просто сумасшедший.       Может, и так. Се Мин не стал это озвучивать. Они и так отошли слишком далеко от сути.       — И что ты хочешь этим сказать?       Хуа Чэн тут же стал серьёзен, словно вспомнив, что время уходит. Отлично.       — Несмотря на все доказательства, мне всё ещё трудно поверить, что ты — сын мой и Его Высочества.       — Почему? Разве ты не помнишь, как вы были вместе? А-Дай говорил, что вы были...       — Нет, — перебил Хуа Чэн, не дав договорить.       — Нет?       — Нет, — повторил он, нахмурившись и опустив взгляд. — Я не помню. Последний раз я был рядом с Его Высочеством сотни лет назад. А ты — точно смертный. Ты не можешь быть таким старым.       В голове Се Мина наступила пустота. Это была шутка? Потому что смешно не было. Пока он пытался осознать, с чего начать, Хуа Чэн жестом подозвал слугу. Тот, оказывается, всё это время не уходил, и Се Мин вспыхнул, вспоминая, что именно он говорил. Мужчина в маске передал Хуа Чэну коробку — те самые инструменты, о которых Се Мин уже забыл. Его снова охватила паника, как только он увидел длинную иглу внутри. Нет, он не боялся игл. Он боялся того, как ими можно воспользоваться...       Хуа Чэн достал иглу и, прижав к ней талисман, который Се Мин не узнал, проколол себе палец. Несколько капель крови упали на центр бумаги. Се Мин немного расслабился, пока Хуа Чэн не передал ему вторую иглу. Тот уставился на неё, будто она вот-вот набросится.       Губы Хуа Чэна изогнулись, но он терпеливо ждал.       — Если ты не против, я хотел бы подтвердить родство. Надеюсь, ты понимаешь.       Се Мин не понимал. Совсем. Он снова ощутил боль — ту, что слишком часто возвращалась этой ночью. Это было больнее, чем он думал — видеть, как его отец не хочет принимать правду, как он сомневается, как забывает А-Дая. Но это был единственный способ заставить его поторопиться, и Се Мин выхватил иглу из руки, предавшей её, уколол палец и сжал, выдавив пару капель на талисман. Он даже не посмотрел — зачем, если он уже знал. А-Дай никогда не лгал. Хуа Чэну стоило бы это усвоить.       Когда он услышал шёпот: «О, боже...», он всё же посмотрел. Он не мог прочитать талисман, но тот стал насыщенного фиолетового цвета — это явно значило положительный результат. Хуа Чэн замер, как мёртвый, глядя на Се Мина так, будто впервые его увидел. Даже слуга в маске казался потрясённым — он переводил взгляд между Хуа Чэном, Се Мином и талисманом.       — Что же я наделал...       Се Мин стиснул зубы.       — Ну, как ты думаешь?! Извините, что я не такой, каким вы меня представляли. Но это вы всё устроили. Это вы ушли. Это вы никогда не вернулись, оставив моего А-Дая одного с ребёнком. Так что оставьте раскаяние на потом и спасите А-Дая. — Он глубоко вдохнул. — Пожалуйста.       Это, наконец, вывело Хуа Чэна из ступора.       — Прости, — прошептал он. Се Мин отвернулся. — Прости. Прости...       — Ага, конечно, — буркнул Се Мин. Он знал, что ведёт себя как дерзкий подросток, но терпение лопнуло. Глаза заволокло влагой. Он зажмурился, не позволяя слезам вырваться наружу. Он не покажет слабость перед этим человеком. Никогда.       — Мне так жаль... — всё ещё бормотал Хуа Чэн.       — Не мне извиняйся. — Хотя в глубине души он этого хотел. — Извинись перед А-Даем. Он страдает сильнее всех.       — О... — Хуа Чэн всё ещё не мог собраться. — О нет. Нет-нет-нет...       Это начало раздражать Се Мина. Он устал. Он скучал по А-Даю. Он боялся. И этот человек — оказался бесполезным. Поэтому, когда он выпалил:       — Прекрати ныть и возьми себя в руки. А-Дай всё ещё в опасности. Или тебе всё равно, и ты готов позволить, чтобы с ним что-то случилось?       Он понял, что пожалеет об этом. Хуа Чэн выглядел напуганным, пристыженным, сокрушённым. Горечь исчезла, и Се Мин вздохнул.       Хуа Чэн первым нарушил тишину. Он выпрямился, его лицо снова стало маской, голос — голосом Короля Призраков.       — Ты прав, — сказал он. Се Мина передёрнуло. Наконец-то. — Покажи, что случилось.       Се Мин начал рассказывать всё с начала: как они с Се Лянем путешествовали пешком. Но Хуа Чэн остановил его.       — Нет. Покажи.       — К-как? — напрягся Се Мин, когда Хуа Чэн встал и подошёл. Он протянул руку. Се Мин моргнул, глядя то на руку, то на лицо.       — Думай о воспоминании и в мыслях разреши мне его увидеть. Представь, что ты рассказываешь историю. — Се Мин не был до конца уверен, что понял, но кивнул. Хуа Чэн удовлетворённо хмыкнул. — Теперь возьми мою руку. Лучше закрыть глаза — так проще сосредоточиться.       Сначала Се Мин чувствовал себя глупо — сидел и держал за руку своего давно потерянного отца, как ребёнок. Но потом он ощутил нечто странное — как мурашки по коже. Оно началось с ладони, где соприкасались их пальцы, и побежало вверх, по руке, словно вода. Разрослось, как корни, по всему телу. Он чувствовал это раньше — когда А-Дай лечил его: духовная энергия. Затем она коснулась его разума, словно щекоча мысли, как будто давая мыслям собственную жизнь. У него закружилась голова, перехватило дыхание. Он немного совершенствовался, но был всего лишь новичком и только-только развил в себе начало собственного золотого ядра. Но энергия Хуа Чэна давала ему ощущение непобедимости, силы, тепла и безопасности. Такой безопасности. В тот момент он даже не пытался оттолкнуть ее, пораженный этим чувством и странной знакомостью.       — Хорошо, — услышал он далёкий глубокий голос. — Теперь думай о воспоминании, а я сделаю всё остальное. Просто сосредоточься на нём, хорошо?       Се Мин не был уверен, ответил ли он словами или кивком. Наверное, это не имело значения, потому что мгновение спустя, вспоминая, как они с А-Даем ехали по извилистой лесной дороге, он почувствовал, как что-то дернулось, мир словно рухнул, и он снова оказался там. Рядом со своим А-Даем, как и несколько недель назад: счастливый, задумчивый и совершенно не осознающий, что его ждёт.