Не забывай меня

13 лет назад

      — О, привет! У тебя всё в порядке?       Мир поплыл. Облака над ним скручивались в искажённые формы, а размытое лицо над ним постепенно становилось всё более ангельским, по мере того как зрение прояснялось. В улыбке этого человека было что-то тёплое, что-то, от чего он чувствовал себя в безопасности. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться этих мягких губ, но рука словно прилипла к земле. Человек казался одновременно далёким и бесконечно близким. Он знал, что должен поторопиться, должен догнать его. Это было важно… но он не мог вспомнить, почему.       — Ты можешь встать? — Человеку потребовалось немало времени, чтобы понять, чего от него хотят. Встать. На ноги. Да, у него были ноги. И руки — тоже, вот только они словно были приклеены. Он нахмурился, пытаясь объяснить это тому, кто стоял над ним. Но нужные слова не приходили.       К счастью, человек, казалось, понял его без слов. Его улыбка дрогнула — и в тот же миг мужчина почувствовал острую потерю. Он хотел бы помочь сохранить эту улыбку, но он был бесполезен. Совершенно бесполезен. И всё же, когда холодная ладонь коснулась его лба, он вдруг понял — сначала, что горит, а затем, что этот человек снова спасает его. Так же, как уже спасал раньше. Рука этого человека ощущалась… как небеса. Он был уверен в этом. Лишь один человек ощущался так, как небеса. Это был он.       Он был счастлив. Так счастлив.       Он вздохнул и позволил глазам медленно закрыться.       — Эй, постарайся не терять сознание. Пожалуйста, держи глаза открытыми.       Мужчина слабо промычал в ответ. Не волнуйся, — хотел он сказать голосу, в котором уже звучала паника. Со мной всё в порядке. Я не могу умереть.       Хм. Интересно. Он не может умереть.       Но почему?       Земля содрогнулась, и его тяжёлые веки распахнулись. Он почувствовал, как чья-то рука сжала его плечо — и понял, что дрожит не он, а сам мир. Человек больше не улыбался. Его брови были нахмурены, губы — плотно сжаты. Такие красивые губы. Он заставил свои губы изогнуться в слабой улыбке, надеясь успокоить его. Как когда-то он сам был успокоен этой улыбкой. — Всё… хорошо… — Слова казались пеплом во рту. Горло горело от каждого звука. Приступ кашля стёр с лица улыбку, и он зарылась лбом в мокрую землю. Он снова вздохнул, поблагодарив своих богов за то, что здесь прохладно. Снова прикосновения — к лицу, рукам, ногам. Он не возражал. Он знал, что этим прикосновениям можно доверять. Пожалуйста, держись. Это прикосновение приведёт тебя в безопасное место. А потом земля исчезла из-под него, и он поплыл — словно к небесам. Он не хотел туда. Там было слишком много эгоистичных, бесполезных ублюдков. Но его голова покоилась на сильной груди. И если это было рядом с этим человеком — он не возражал. Да, с мужчиной. Теперь он это знал. Но кто он? Этот вопрос больше не имел значения. Он летел рядом с тем, кому доверил свою жизнь. Даже несмотря на то, что… не мог умереть. Больше ниче го не имело значения. Только он.

***

Сейчас

Тихий скрип прервал сон Хуа Чэна, и он резко открыл глаза. На мгновение он не мог понять, почему на него смотрит его юное «я» — проклятый красный глаз сверкал в тусклом утреннем свете. Он на секунду ужаснулся, почувствовал отвращение, возненавидел себя, а затем вспомнил всё — и возненавидел себя ещё сильнее за то, что позволил таким мыслям возникнуть о собственном сыне. Он быстро скривил лицо, надеясь, что Се Мин ничего не заметил, и, похоже, сделал это достаточно быстро — выражение замершего удивления на лице мальчика не изменилось. Хуа Чэн моргнул, его губы изогнулись в легкой усмешке. — Доброе утро, — тихо пробормотал он. Се Мин ахнул, лицо его покраснело, и он быстро отвернулся. — У-утро, — пробормотал он в ответ. Хуа Чэн фыркнул. Щёки мальчика стали ещё ярче, а красный оттенок расползся до самой шеи. Чтобы дать Се Мину немного пространства и времени, чтобы тот успокоился, Хуа Чэн решил встать и сделать вид, будто ничего не заметил. — Не спится? — спросил он. Солнце ещё не поднялось высоко, в комнате царил полумрак, но света хватало, чтобы начать утреннюю рутину. Се Мин пожал плечами, неловко почесав шею. — Я привык просыпаться рано. С А-дие*. Хуа Чэн хмыкнул. Это действительно было похоже на Небесного Повелителя. Его Величество, которого он видел во сне… хотя теперь он понимал — это был не сон. Он помнил то утро, когда они встретились — вроде бы прошло более двенадцати лет, а казалось, будто это был сон. Будто он сошёл с ума и видел мираж: своего единственного бога, заботящегося о нём в момент слабости, когда он нуждался в нём больше всего. Когда он молился — отчаянно, почти навзрыд — чтобы увидеть Его прямо сейчас. Но, оказывается, это был не бред, не плод отчаяния. Он действительно был рядом. Настоящий. Во плоти. И даже если Хуа Чэну всё ещё трудно было в это поверить — он встретил Его. А потом отпустил. И снова потерял. Это было непостижимо, его величайшая ошибка, невероятное упущение — как он вообще мог Его отпустить? Но в то, что всё это было правдой, стало куда проще поверить, когда он посмотрел на своего сына. Се Мин. Его сын. Который пришёл разбудить его ранним утром. Хотел, чтобы он проснулся. Тёплая волна прокатилась по мёртвым венам Хуа Чэна. Он не удержался — протянул руку и взъерошил растрёпанный хвостик мальчика. Се Мин застыл под его прикосновением. Осознав, что ещё не заслужил этого права, Хуа Чэн быстро отдёрнул руку, разжимая и сжимая кулак, словно не знал, что делать с этой предательской конечностью. Он хотел ударить себя по руке, выругать её. Но единственный, кто заслуживал пощёчину — это он сам. Предателем был его разум, который мчался вперёд, возбуждённый и переполненный счастьем, которое он, быть может, не заслуживал. Но кроме того, что Се Мин на мгновение застыл и коснулся того места, где была рука Хуа Чэна, с задумчивым выражением лица — он не выглядел рассерженным. Скорее наоборот — немного довольным. И смущённым. И злобным. Но довольным. Хуа Чэн не мог позволить себе утонуть в эмоциях, поэтому просто пошёл одеваться на день. Тихое бормотание заставило его остановиться, когда он завязывал пояс. Хуа Чэн поднял глаза, вопросительно посмотрев. Се Мин повторил громче: — Ты это имел в виду? Когда никаких разъяснений не последовало, Хуа Чэн закончил завязывать одежду. — Я искренний человек, Се Мин, — сказал он, теперь прикрепляя Э-Мина к своему бедру. — Я говорю то, что имею в виду. Но я не совсем уверен, о чём ты. Се Мин скептически вскинул бровь, но спорить не стал. — Я имею в виду, ты действительно не знал обо мне и А-Дайе? Или не помнил его? Не знал, что я... — он прочистил горло, — ...существую? — Ах... Э-Мин задрожал на его бедре, глаз беззвучно прослезился. Хуа Чэн легонько ударил его, и Се Мин с удивлением распахнул глаза. — Не обращай внимания на эту штуковину, малыш. Се Мин выглядел так, будто очень хотел как раз на неё обратить внимание, но не успел — Хуа Чэн уже опустился перед ним на колени, глядя ему прямо в глаза. Се Мин ахнул, не зная, как отреагировать на этот внезапный жест. Хуа Чэн сдержал улыбку, хотя ему показалось это до боли милым и таким знакомым — словно смотрел на Его Высочество. Он сохранил серьёзное выражение лица и ровный голос, когда сказал: — Я бы никогда не стал тебе лгать, Се Мин. Тот отвёл взгляд, в его глазах блеснул влажный свет. Хуа Чэн нежно взял его подбородок пальцами и повернул лицо к себе. Се Мин встретил его взгляд — растерянный, юный, беспомощный под тяжестью слов. Как будто ему вдруг дали нечто такое, чего он никогда не надеялся получить. Это разрывало сердце Хуа Чэна, и ему хотелось винить себя за то, что он однажды отнял у этого мальчика всё доверие и надежду, сойдя с ума. Он не мог изменить прошлое, но мог повлиять на настоящее. Он поклялся поступить правильно. Нет — поступить наилучшим образом. Его возлюбленный и его сын не заслуживали меньшего. — Мне так жаль, что меня не было рядом с тобой и твоим отцом. Я никогда не прощу себе того, что тогда натворил. Нет никакого оправдания моим поступкам. Но я клянусь, что отдам всё, чтобы всё исправить. Чтобы облегчить твою жизнь. Чтобы спасти твоего отца. Я могу дать тебе дом, если ты его примешь. Я могу сделать твою жизнь лёгкой, без забот о деньгах, крыше над головой, вообще обо всём. Я... — он на секунду запнулся, потеряв голос. — Я бы больше всего на свете хотел, чтобы вы с ним переехали ко мне в особняк. Чтобы мы стали семьёй. Но я понимаю, что, возможно, это слишком — после всего, что я сделал. Я не достоин тебя... Я... Я... Просто хочу, чтобы ты был счастлив. Позволь мне помочь тебе в этом. И если ты не хочешь, чтобы я появлялся у тебя на глазах — я уйду... Я... — Стой, стой! — вскрикнул Се Мин, слегка встряхивая его за плечо. Хуа Чэн вздрогнул от прикосновения, словно оно его обожгло. Но Се Мин этого не заметил. Его рука была тёплой, лёгкой, почти невесомой. Хуа Чэн не заслуживал её, но жаждал этого тепла всей душой. Он закрыл глаза и сделал ненужный вдох. — Я понимаю, — сказал он. — Я лишь прошу разрешения по-прежнему помогать вернуть Его Высочество... — О чём ты вообще говоришь?! — почти закричал Се Мин. Его щёки пылали, как солнце. — Прекрати. Не драматизируй! Всё в порядке. Хуа Чэн поднял бровь: — В порядке? — Да, — Се Мин кивнул, переминаясь с ноги на ногу и наконец убрав руку. Тело Хуа Чэна предательски потянулось вслед за этим теплом. — Ты хочешь сказать, что я всё ещё могу помочь тебе найти его? — Конечно, — глубоко вздохнул Се Мин. — И не только это. Хуа Чэн замер, как статуя. — Ну... с жизнью и всем остальным, — добавил тот, не глядя. — Ох... — И тебе не обязательно держаться в стороне, — пробормотал Се Мин. — Это только всё усложняет. Я имею в виду, если ты действительно хочешь помочь... А-ди это заслуживает, после всего, — он замолчал, потом добавил: — Просто... так будет проще, если ты останешься рядом и увидишь всё сам. Но это не значит, что всё прощено и забыто, ясно?! Хуа Чэн был уверен, что его давно мёртвое сердце вот-вот вырвется из груди. Он неуверенно улыбнулся, склонил голову и выдохнул, чувствуя, как ослабли ноги: — Конечно. Спасибо. Се Мин зашипел, вспыхнув, и прикрыл лицо руками: — Нет! Хуа Чэн усмехнулся: — Нет? — П-перестань! — приглушённый возглас Се Мина утонул в мягком, нежном смехе Хуа Чэна. Сын его возлюбленного был невыносимо мил. Как же приятно было его дразнить. — Ты знаешь, о чём я! — пробурчал Се Мин. — Ты подлый! Хуа Чэн расхохотался, не в силах остановиться, даже когда Се Мин заорал в протесте. Слёзы жгли ему глаза, и он сам не знал — от смеха это было или от облегчения. Наверное, от обоих сразу. Сердце его стало чуть легче, но он знал, что это ещё не конец. Пока они не найдут Его Высочество... Пока он не начнёт своё настоящее покаяние. — Позавтракаем? — предложил он. Се Мин кивнул, радуясь, что бурный смех наконец улёгся. Хуа Чэн не удержался — в последний раз взъерошил ему волосы, прежде чем спуститься по лестнице гостиницы.

***

Вчера они узнали следующее: хорошо спрятанную тропу оказалось довольно легко найти, когда они вдвоём увидели её через воспоминания Се Мина. В начале тропы были следы побега Се Мина, и путь вёл только к одному возможному месту, куда можно было отвести Се Ляня и детей — к небольшой охотничьей хижине. Когда они достигли конца тропы, хижина оказалась тихой и пустой. Единственными признаками того, что здесь кто-то был, была потревоженная пыль на полу — от нескольких человек, которые, очевидно, ночевали здесь перед тем, как отправиться дальше, — и белая лента, которую Се Мин сразу узнал: она принадлежала его отцу. Оставлена она была намеренно или случайно — неважно. Это был знак, что они идут по правильному пути. Хуа Чэну понадобилось некоторое время, чтобы понять, куда тропа ведёт дальше. Хижина находилась посреди леса, и не было никаких чётких следов, кроме той тропы, что привела их туда. Сама хижина была пуста, и, когда стало ясно, что больше тут искать нечего, Хуа Чэн повёл их дальше по дикой местности, указывая Се Мину на следы и знаки, на которые стоило обращать внимание. Се Мин раньше охотился — отсутствие денег заставляло добывать еду не покупкой, а руками, поэтому он быстро освоился и начал сам замечать признаки прохода. Это было приятно — наконец иметь зацепку. Он просто не хотел чувствовать себя таким тёплым и счастливым от того, как Король призраков с гордостью на него смотрел. След закончился на опушке леса, где разветвлялась ещё одна грунтовая дорога. Се Мин расстроился: они потеряли след и не знали, пошла ли группа дальше по дороге (и в каком направлении) или снова ушла в лес в другом месте. Чувство беспомощности и стыда заставило Се Мина опуститься на замшелый камень. Он чувствовал себя слабым, наблюдая, как его так называемый отец делает всю работу и не теряет надежды. Ему хотелось спрятать лицо от стыда, особенно под взглядом мужчины, который, наверное, думал, как правильно было решение не растить такого слабого сына. Но мужчина не сказал ни слова. Он просто оглядел край леса, позволяя Се Мину немного отдохнуть. Казалось, усталость наконец добралась до ног мальчика, и те стали ватными, как мокрая лапша. Неделями он шёл, искал, надеялся — и теперь, когда он был ближе к отцу, чем когда-либо, тело и разум хотели сдаться. Когда его желудок громко заурчал, мужчина вернулся и сказал, что группа, вероятно, не вернулась в лес, а пошла по дороге. — Ночь была долгой, — сказал Хуа Чэн, садясь рядом с Се Мином. Мальчик отвёл взгляд и начал чертить носком ботинка круги на земле. — Неподалёку есть город. Лучше всего выяснить, направился ли туда Его Высочество. А заодно поесть и отдохнуть. Се Мин попытался возразить: — Я всё ещё могу идти. Но как только он попытался встать, ноги отказали, и он с шумом плюхнулся обратно на камень, больно ударившись. Слёзы разочарования подступили к глазам. — Я… Я правда могу, пожалуйста… Призрачный король молчал несколько секунд, потом, будто напоминая себе: — Его Высочество уже несколько недель с ними. Одна ночь отдыха ничего не изменит. — Но— — Никаких «но», — голос Хуа Чэна не оставлял места для возражений. Се Мин прикусил язык. — Мы с тобой похожи. Гоним себя до предела, пока не падаем. Но если я могу выдержать — это не значит, что и ты должен. Сейчас ты — моя ответственность. Мы отдохнём. Я никогда себе не прощу, если верну тебя Его Высочеству в плохом состоянии. Се Мин хотел бы спорить, но мужчина бросил кости (в прямом или магическом смысле — это зависит от контекста) и телепортировал их прямо на окраину уже спящего города. У мальчика не осталось выбора — пришлось следовать за ним. И, втайне (и с чувством стыда), он был так, так рад, что кто-то наконец забрал у него возможность решать и просто позволил отдохнуть. На следующее утро, сразу после сытного завтрака среди шумных постояльцев гостиницы, Се Мин понял, насколько же он был уставшим накануне. Он поел лучше, чем когда-либо в жизни, выспался, как убитый (вместе с отцом), и теперь ситуация казалась не такой уж безнадёжной. У них был след. Они знали, что делать дальше. Было более чем вероятно, что отца и остальных увезли в большой город — туда, где такие люди, как те похитители, могли делать с детьми что угодно. Например, продавать их. Се Мин был ещё молод, но уже многое повидал и слышал немало ужасного, несмотря на усилия A-die (отца), который пытался защитить его от этого. Возможно, он не знал всех подробностей, но знал достаточно, чтобы понимать: он не хочет, чтобы кто-то угодил в такую судьбу. Ему казалось нереальным, что он зашёл так далеко сам, а теперь — идёт по следу своего далёкого отца, который выглядел сейчас больше как подросток, чем взрослый. Утром тот принял эту форму: с конским хвостом, двумя глазами и молодой улыбкой. Се Мина поразило, насколько отец в этой форме похож на него самого. Внутри зашевелились сложные чувства, и он решил пока не думать о них. Возможно, позже — когда найдут A-die. Возможно, если Хуа Чэн сдержит своё обещание и станет тем, кем должен — хорошим отцом, который позаботится о них. Се Мин не думал о себе. Он думал только о том, чтобы Хуа Чэн дал его отцу то, чего тот достоин: партнёра, который будет рядом. Он добьётся, чтобы они поженились. Чтобы Хуа Чэн дал А-ди дом, который не развалится, готовил для него, приносил ему деньги и боготворил его — после сотен лет страданий и двенадцати лет одиночества с разбитым сердцем и ребёнком на руках. Собравшись с духом, он выпрямил спину и пошёл по шумной рыночной улице за красными мантиями, чувствуя наконец уверенность в себе. Он добьётся того, чтобы A-die получил всё, что заслуживает. И чтобы именно Хуа Чэн стал тем, кто это ему даст.