Не забывай меня

6 лет назад

— А-дай, ты расскажешь мне про бабу? Се Лянь отвернулся от плиты, где готовил ужин. Се Мин нарезал овощи — кусочки получались не такими, как он надеялся. Они были неровными, но отец не обращал на это внимания: он просто поблагодарил сына за помощь с тёплой улыбкой и ласково потрепал по голове. Се Мин почувствовал, как внутри разлилось тепло — теперь его усилия принимали всерьёз. Он широко улыбнулся в ответ и подскочил, последовав за Се Лянем обратно к кипящему котлу. Запах был сильным, почти подгоревшим. Хотя Се Мин не был поклонником папиной стряпни, это была еда — и еда, приготовленная с любовью. И он сам помог. Гордо глядя, как отец бросает в котёл нарезанные им овощи, Се Мин ощутил прилив гордости. Се Лянь напевал, пробуя суп и добавляя специи небрежно, словно в такт. — Опять? Разве я не рассказывал тебе о нём вчера? — сказал он, его глаза улыбались. Се Мин обнял его за талию, заглянув снизу вверх. — Ещё раз, — попросил он, наслаждаясь теплом, охватившим его, когда сильная рука обняла его за плечи. Отец усмехнулся: — Требовательный ты парень, а? Прямо как твой баба. Слова были сказаны без упрёка — напротив, с весёлой нежностью. Се Лянь ткнул мальчика в нос, вызвав у него хихиканье. — Почему баба был таким требовательным? — с жадным интересом спросил Се Мин. — Хм, — отец снова начал помешивать суп. — Наверное, потому что он хотел получить ответы, сколько бы раз не приходилось их спрашивать. — Баба задавал много вопросов? — О да, — рассмеялся Се Лянь, и глаза его затуманились воспоминаниями. — В самом начале, когда мы только встретились, он таким не был. Но когда мы встретились снова, спустя сотни лет, он хотел знать всё — где я был, что со мной случилось, кого я встретил. И одного рассказа ему было недостаточно. — Прямо как А-Мин! — Именно, — кивнул Се Лянь, разливая суп по керамическим мискам. Аромат напоминал обожжённое дерево и острый перец, цвет был тёмно-коричневым с фиолетовым оттенком. Се Мин с благодарностью принял свою порцию, и они сели за стол. Стол слегка покачнулся под весом мальчика, когда он на него навалился, но Се Лянь уравновесил его собственным телом. Лицо Се Мина немного сморщилось после первой ложки, но вскоре он привык ко вкусу и жадно заел. Се Ляню даже пришлось напомнить ему о правилах поведения за столом. Когда миска почти опустела, Се Мин облизал ложку и спросил: — А какая история у папы была любимая? — О, — Се Лянь задумчиво поел немного, прежде чем ответить. — Наверное, та, где я стал госе и обучал одного юного принца. Или история, как я построил один из первых своих домов на краю цветочного поля, а потом на него напало стадо кроликов. Се Мин захихикал: — Это и моя любимая! — Хм, так и есть. Се Мину нравилось, что у него с бабой была эта общая любимая история. Это придавало ему ощущение связи. У него был свой А-дай, и он был счастлив. Но всё же часть его тосковала по незнакомцу, о котором А-дай рассказывал с такой любовью. Он ведь тоже был его частью. — Умри. Се Лянь пробормотал это, задумавшись. — Почему баба раньше не был таким требовательным? Се Лянь помолчал. — Думаю, потому что он не чувствовал, что имеет право говорить. — Почему? — Помнишь, я рассказывал тебе, что раньше был членом королевской семьи? — Ммм, А-дай был наследным принцем! Се Лянь усмехнулся, подняв пустые миски и снова наполнив их. Он всегда знал, когда Се Мин всё ещё голоден. Мальчик с радостью снова набросился на еду. — Да, я был принцем. Но твой баба не был из знати. — Да, баба жил в Сяньлэ, но он был бедным. Се Лянь кивнул, отложив ложку. Се Мин тоже перестал есть, почувствовав, что разговор стал серьёзным. — Сань Лан… Сань Лан был совсем маленьким, когда я впервые его встретил. Было ясно, что он из бедной семьи. И его жизнь… была несчастливой. Се Мин уже знал это, но всё равно грустил по бабе. У него и А-дая не было богатства, но они были вместе, и этого было достаточно. А у его баба не было даже этого. — Позже, когда я назвал его У Мином, он был уже призраком, солдатом. А я в его глазах всё ещё был богом и принцем. И тогда я был в ужасном положении. Я… не дал ему возможности говорить. Се Лянь вздохнул. — Поэтому я так рад, что он наконец почувствовал, что имеет право спрашивать, требовать, говорить о своих чувствах. Се Мин наконец-то улыбнулся: — Как тогда, когда баба сказал, что любит А-дя. Лицо Се Ляня покраснело, а Се Мин сиял от радости. — Да, — сказал мужчина и хлопнул себя по щекам, будто стараясь разогнать румянец. — И вот так он оставил мне самый лучший подарок на свете. Мальчик оживился: — Какой? — Тебя! Руки Се Ляня оказались слишком быстры для маленького ребёнка — он схватил Се Мина в щекочущие медвежьи объятия, и мальчик взвизгнул от смеха. Всё было хорошо. Всё было счастливо. Если бы только баба был с ними — это было бы идеально.

***

Сейчас

Утреннее солнце согревало алый цвет мантии отца Се Мина, заставляя её сливаться с яркими оттенками тканевых навесов рыночных прилавков. Люди, казалось, обходили Хуа Чэна стороной, расступаясь перед ним, а Се Мин, шедший прямо за высоким мужчиной, оставался нетронутым в потоке оживлённой улицы. Торговцы громко зазывали покупателей, лавки с едой источали в воздух восхитительные ароматы, заставляя прохожих останавливаться, просто чтобы вдохнуть поглубже, а пыль поднималась к носу, вызывая чихание у многих. Се Мин был привычен к таким вещам, как и любой другой человек, но, как ни странно, он чувствовал себя так, будто идёт по туннелю, где всё происходящее — снаружи, а он сам — внутри, словно прикосновение к нему было запретным. А может, это вовсе не так уж странно, — подумал он, глядя на широкую спину отца. Он не мог не быть немного впечатлён этим простым, но трогательным жестом. Он не знал, как к этому относиться. Человек, которого он начал ненавидеть и которому не доверял, всё больше становился похож на мягкого, сильного человека, о котором его А-дай рассказывал в своих историях. Заботливый, вежливый и благородный, словно воин, сопровождающий своего принца. И хотя в нём присутствовала некоторая озорная искра, он никогда не поступал со злом — если не считать их первую встречу в логове… но Се Мин действительно хотел забыть тот день. С другими он был не таким. Се Мин часто наблюдал, как Хуа Чэн смотрел на тех, кто подходил слишком близко или говорил глупости, — холодно, отстранённо, иногда откровенно пренебрежительно, словно они недостойны его внимания. Так же он вел себя и с ним — до тех пор, пока не узнал, кто он на самом деле. Мальчик не был уверен, нравится ли ему такая черта отца, ведь его А-дай всегда учил уважать людей, кем бы они ни были. Но разве он не понимал, что его дети порой бывают слишком мягкими и доверчивыми? И именно Се Мину предстоит научиться распознавать зло? Он отвлёкся. И стал нетерпелив. Всё, что они делали до сих пор — это просто шли. Без остановок, без поисков. Они даже никого не спросили. Как они собирались найти хоть какую-то зацепку, если даже не пытались? — Куда мы идём? Хуа Чэн обернулся, прикрыв глаза ладонью от солнца. Если бы он не шёл позади более высокого мужчины, Се Мин сделал бы то же самое — он никогда не любил яркий дневной свет. — Первый урок, малыш. Как думаешь, где в городе, полном людей, можно узнать что-то о чёрном рынке? Почему он его спрашивает? Се Мин нахмурился, но, видя, что мужчина по-прежнему смотрит на него с поднятой бровью, вздохнул и попытался обдумать вопрос. Если бы он сам был тем, кто занимается чем-то настолько тёмным, как торговля похищенными детьми, он бы не хотел попасться на глаза. Значит, держался бы подальше от обычных прохожих, которые могли быть менее терпимыми к незаконному делу… или вдруг узнать одного из детей. — Наверное, где-то подальше от людских глаз? — сказал он, пожав плечами. — В переулках, например? — Верно. — Се Мин вздрогнул от гордости в голосе своего так называемого отца. — Как догадался? — Очевидно же: вы не захотите, чтобы честные люди узнали, чем вы занимаетесь. Так что на шумных улицах вряд ли что-то узнаешь. — Он закатил глаза, словно желая показаться дерзким, но Хуа Чэн лишь усмехнулся, довольный. — Так что, может, кто-то на задворках мог что-то заметить. — Угу. А кто обычно обитает на таких задворках? — Бездомные, — пробормотал Се Мин, пнув камешек. Он не стал вслух говорить, что иногда именно он и его отец видели больше всех на этих улицах. — Преступники. Опасные люди. Хуа Чэн взглянул на него чуть дольше обычного, но ничего не сказал, хотя казалось, что хотел. Вместо этого он продолжил: — А где ещё такие люди могут находиться, кроме переулков? Фыркнув, Се Мин скрестил руки на груди. — Почему ты меня спрашиваешь? Разве ты не должен всё знать? Мужчина только хмыкнул и усмехнулся в ответ на его дерзость: — Это обучение, малыш. Я просто хочу, чтобы ты был готов. И он понимал это. Знал, несмотря на свою дерзость. Его А-дай тоже так поступал — подготавливал его к будущему, когда он будет один. Именно поэтому он и выжил, преследуя другого отца в этом долгом путешествии. Но по какой-то причине, когда это делал Хуа Чэн, это его раздражало. Какая ему разница, если он не был рядом все эти годы, не воспитывал его? Удар вины кольнул его сердце. Конечно, он выглядел искренним, когда говорил, что ничего не помнит и хочет всё исправить. Се Мин даже сказал ему: оставь это в прошлом и поступай правильно сейчас. И всё же... всё же ему казалось, что у Хуа Чэна нет на это права, несмотря на то, что он старался. Кислота на лице, видимо, проявилась ярче, чем он думал, потому что ухмылка Хуа Чэна исчезла, уступив место серьёзности. — Прости. Мне не стоило... Он отвернулся, и сердце Се Мина снова болезненно сжалось. Но он не стал его поправлять. Хуа Чэн продолжил: — Ты был прав насчёт переулков. Сначала проверим их. Но также стоит поговорить с людьми в более... сомнительных местах — приютах, домах удовольствий, дешёвых гостиницах. Не в обычных, конечно, а в тех, что на задворках города. Се Мин что-то неопределённо пробормотал, и они продолжили путь в молчании. Постепенно толпа редела, и здания становились более жилыми. Ухоженные, хоть и немного обветшалые. Значит, им ещё идти и идти. Рот Се Мина не выдержал: — Почему ты не помнишь? Хуа Чэн оглянулся, но быстро снова посмотрел вперёд. Шагал размеренно, не слишком быстро, чтобы Се Мин мог идти рядом. — Я имею в виду... нас. Меня и А-дай. Тяжёлый вздох. Ещё несколько шагов по песку. — Я знаю, это прозвучит как отговорка, но... — начал Хуа Чэн, — я действительно был болен. Мальчик нахмурился. — Но ты же призрак. Как призрак может болеть? — Бывает. — Настолько сильно, что ты забыл свою семью? Если он и почувствовал хоть каплю удовлетворения, когда Хуа Чэн вздрогнул — то не показал этого. Призраку потребовалось усилие, чтобы признать: — Да. И мне очень жаль, Се Мин. Он всё ещё звучал искренне. Конечно. Но теперь это казалось мелочным. Слишком по-детски. Се Мин покраснел, ощущая, что должен что-то сказать: — Ну... скажи это А-дай, а не мне. Думаю... это была очень сильная болезнь, раз ты забыл. — Я извинюсь и перед твоим отцом. Но я также буду извиняться перед тобой, Се Мин. Лицо мальчика пылало. Он не ответил, чувствуя себя слишком уязвимым, слишком хрупким, чтобы признаться в своих чувствах. Он и сам не до конца понимал, что чувствует. Он надеялся, что Хуа Чэн не заметит, как скрипят его зубы и как он щурит глаза, стараясь сдержать слёзы. Он опустил голову, чтобы не видеть это искреннее, полное сожаления лицо. Он надеялся, что Хуа Чэн не продолжит разговор и просто пойдёт дальше. Он не был готов. Прощать было гораздо труднее, чем это выглядело, когда об этом говорил его А-дей.

***

Прости меня, гэгэ, я привёл нашего сына в ужасное место.

Когда они добрались до одного из убежищ, на которые указал случайный уличный мальчишка, Хуа Чэн понял, что совершил ошибку, приведя двенадцатилетнего ребёнка в подобное место. Первое, что они увидели — это развалившийся дом, настолько обветшалый, что бездомные высовывались из дыр в стенах, а половину крыши сдуло недавним ураганом. Второе — мужчину и женщину, сцепившихся в драке. Мужчина грубо тащил женщину за запястье, а она кричала на него, лицо её пылало от гнева, а одежда наполовину сползла с тела. Картина была совершенно неподходящей для детских глаз: силы между ними были неравны, и в процессе женщина обнажала свою кожу. Хуа Чэн прикрыл глаза Се Мину ладонью, отчего мальчик раздражённо фыркнул, словно недоволен таким обращением, и всё же по тому, как его плечи расслабились и как он сильнее прижался к Хуа Чэну, мужчина понял — он поступил правильно. Неважно, что этот ребёнок уже успел увидеть в жизни — подобное было всё равно чересчур. Хуа Чэн нахмурился. Но почему он уже видел нечто подобное? Мысль не укладывалась в голове. Он сильнее прижал ладонь к глазам мальчика, ощущая жгучее желание обнять его, спрятать, заслонить от этого грязного мира. Ни один ребёнок не должен видеть такие вещи. Он и сам видел слишком многое в возрасте Се Мина, и, возможно, именно поэтому это волновало его ещё сильнее. Он злился. На себя. Потому что тогда его не было рядом. Потому что сейчас уже поздно пытаться укрыть мальчика от уродства этого мира. — Может, тебе стоит остаться в гостинице, — предложил Хуа Чэн. Се Мин отстранился, и тут же почувствовал, как по коже прошёл холод, обжигая, как пламя, когда исчезло тепло. Хуа Чэн с трудом сдержал импульс снова прижать мальчика к себе, заставить его перестать быть таким упрямым. Но что, если Се Мин действительно обидится за то, что он перешёл границу? Что, если решит, будто Хуа Чэн слишком вольно ведёт себя, словно отец, хотя знал его всего день? А вдруг он решит уйти и искать Се Ляня один? Тогда придётся спасать уже обоих, а не только одного, за кем он мог бы присматривать. Хуа Чэн глубоко вдохнул, готовясь к тому, что должно было произойти. — Нет, — сказал Се Мин. Он схватил его руку и оттолкнул от своего лица. К счастью, крики драчуна и женщины уже стихали — пара покинула развалины. Но суть оставалась: вокруг всё ещё бродило как минимум пять полуодетых людей, а у входа лежали двое без сознания. Глаза Се Мина упрямо не смотрели в ту сторону, и Хуа Чэну лишь хотелось, чтобы он позволил снова прикрыть их — и при этом не нарваться на упрёк. — Мы спасаем А-ди вместе, — настаивал Се Мин, скрестив руки на груди. Хуа Чэн сохранил спокойное выражение. — Это и есть часть его спасения. Пошли. Мы теряем время. Он развернулся, чтобы направиться к заросшему проходу, но вдруг замер — уверенность покинула его, на лице вспыхнул румянец. Он широко распахнул глаза, потеряв самообладание. Хуа Чэн тоже обернулся — и увидел причину. В проходе появился мужчина. Он делал невыразимые вещи с одной из полураздетых женщин, засовывая руку ей под юбку. Этого было достаточно. Хуа Чэну это надоело. Если он не мог заставить своего сына уйти, то он заставит их вести себя прилично. И они вели себя прилично. Одним длинным шагом он прижал мужчину лицом к стене, вдавив щеку в шероховатое дерево. Его правый глаз налился кровавым красным — он ощущал отвращение даже от прикосновения к такому червю. Именно такие были самыми отвратительными. Пьяные ублюдки, смеющиеся, когда дети вынуждены видеть то, что видеть не должны. Мерзкие твари, которые лапают женщин без разрешения, мня себя всесильными, в то время как на деле — ничтожные черви под его сапогом. Противные, ничтожные, отвратительные. — Слушай, если ты не ответишь на мои вопросы, я буду давить тебя, пока от твоего мозга не останется даже пятна, которое можно будет оттереть, — его голос был низким, глухим, глаза пылали, а ухмылка расширялась, когда мужчина вздрогнул, превращаясь в комок слизи. — Я ясно выразился? Мужчина заскулил, пробормотав нечто похожее на: «да». Женщина с криком убежала, остальные молча наблюдали. — Хорошо. А теперь скажи, ты слышал, чтобы кто-то проезжал мимо с группой детей, чтобы перекрыть путь? — Э-э?.. — заикался мужчина, забрызгивая всё вокруг слюной. Хуа Чэн сильнее вдавил его голову в стену, заставив закричать. — Отвечай на вопрос. Лицо мужчины побледнело, кровь скопилась во рту. — Я-я-я… не-зна… — Неверный ответ, — Хуа Чэн ударил его головой об стену, но не так сильно, чтобы он потерял сознание. — Пробуй ещё раз. — П-п-пожалуйста! Я правд-д-да не... Хуа Чэн вздохнул. — Знаешь, я устал от твоего... — Он не знает, — раздался голос женщины. Хуа Чэн обернулся. Это была одна из полураздетых, бродивших поблизости. Он поднял бровь. — А вы знаете? Она кивнула. — Да. За определённую плату. Он фыркнул. — Смело. Или глупо — требовать что-то от человека, который, как видите, только что избивал другого. Женщина пожала плечами, обхватив себя руками. — Что я могу сказать? Мне нечего терять. Он знал это. Он там был. Она, по крайней мере, не заставляла мальчика наблюдать за подобным. Хуа Чэн вдруг похолодел. Его сын. Он резко обернулся. Се Мин стоял, глядя на него широко распахнутыми глазами, рот приоткрыт, он дрожал. Чёрт. Он дрожал. Хуа Чэн быстро отпустил мужчину, и тот с глухим стоном рухнул на землю. Вот он, рвущийся спасти мальчика от травм, а сам творит подобное на его глазах. Он стиснул зубы, закрыв глаза. Не хотел больше видеть этого страха. Его сын боялся его. Считал чудовищем, наверное. Он отвернулся. Потом. Потом он разберётся с этим. Сейчас важнее информация. А женщина была готова говорить. — Что ты хочешь? — Пойдём со мной, я всё расскажу. У Хуа Чэна не было выбора. Он сохранил маску холодного спокойствия, положил ладонь на плечо Се Мина, но тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, когда мальчик вздрогнул. Он разжал пальцы, чувствуя, как внутри всё обрывается. Пустота. И страх. Такой сильный страх.