Не забывай меня

13 лет назад

Первое, что он почувствовал, — это тёплый, мерцающий свет, танцующий за его веками. Затем холодная дрожь пробежала по его телу, заставив его дышать прерывисто. Если бы он только мог открыть глаза, он бы поспорил, что находится снаружи, лежит в снегу, умирая снова, снова и снова. Но что-то в этом было не так. Он был почти уверен, что ему не нужно беспокоиться о смерти, даже если он действительно был похоронен в снегу. Хотя он не знал, почему. Возможно, это было связано с его физическим состоянием. Он не хотел думать об этом — его мозг и так болел. Будто тысячи крошечных чертят били его по голове молоточками. Второе, что казалось неправильным в этой «смерти в снегу», — это то, что он не чувствовал покалывания холода, которое должен был бы ощущать, если бы лёд и мороз касались его кожи. Нет. Его кожа лежала на чём-то грубом, но тёплом. Он попытался пошевелить пальцами — и лишь слабо дёрнулся. Судорога пронзила его до самой головы, он сильно прикусил губу и застонал, когда боль смыла тёплый свет, оставив только пульсации серого и белого. Он задыхался, отчаянно жаждая чего-то, что могло бы остановить этот спазм, эту дрожь, эту боль… Прохладная рука легла ему на лоб, и он застыл, как мёртвый. Он затаил дыхание, заметив, насколько легче стало, когда не нужно было двигать грудной клеткой. Судороги ослабли, и хотя дрожь осталась, прикосновение ладони заставило его пылающую голову немного успокоиться. Тихий голос прошептал в безмолвие: — Ты не спишь? Он проснулся? Возможно. Или, наоборот, он спал, и даже этот сладкий, нежный голос был лишь сном. Но почему тогда этот сон причинял такую боль? Это был кошмар? Или божественное наказание за то, что он сделал? Он нахмурился. Божественное наказание? Какой бог мог его наказать, если он… в конце концов… кто он был? Ах, да. Он был никем. У него не было имени, не было семьи, не было цели — кроме одной. Этот сладкий, сладкий голос. Он попытался открыть глаза, но это оказалось сложно. Когда рука начала убираться — вероятно, думая, что он всего лишь мёртвое тело (а он, возможно, таковым и был), — он в панике приоткрыл рот. Он хотел вернуть руку обратно, хотел, чтобы этот голос снова прошептал ему в ухо и унес боль. Он попытался что-то сказать — что угодно — но тело его предало: вместо слов вырвался только кашель, и он сжался от боли в горле. Теперь ему было ещё хуже. Рука исчезла быстрее, чем он успел пожалеть об этом. Он снова остался один. Человек без имени. Без семьи. И теперь — без цели. Когда он почти провалился обратно в бессознательное состояние, рука вернулась. Она подняла его голову и поднесла к губам что-то прохладное. — Пей, — прошептал голос. Это было прекрасно. Он бы сделал всё, что скажет этот голос. И хорошо, что сделал — в тот момент, когда вода коснулась его горла, боль начала отступать. Веки приоткрылись. Сначала он увидел тёмный деревянный потолок. Значит, он был внутри, а не в снегу. Но почему же ему всё ещё было так холодно? Потом он увидел божественное существо, появившееся будто из ниоткуда. Оно было здесь, чтобы обратить его кошмары в светлые сны. Он слабо улыбнулся, когда их взгляды встретились: золотисто-карие глаза, длинные каштановые волосы, кожа цвета персика, траурные белые одежды… Он был прекрасен. Как всегда. Его цель. Его бог. — Вы... — прохрипел он, пытаясь снова говорить. Его бог нахмурился, обеспокоенный. Это было неправильно. — Ваше... Высочество... Его Высочество. Его бог. Замер. Глаза его расширились. Он бы отдал всё, чтобы поцеловать эти веки и заставить их снова расслабиться. Но у него не было права. Он был ничем. — Ты… — начал этот сладкий голос. — Ты знаешь, кто я? Он заставил свою руку подняться, надеясь, что дрожь не будет так очевидна для божества. Даже во сне он не хотел причинять ему беспокойство. Его бог был здесь. Он позволил своим недостойным пальцам коснуться его подбородка — острого, слишком худого из-за всего, что пришлось пережить. Его бог замер от прикосновения, и он остановился. Даже во сне он был недостоин. — Вы… Его Высочество. Мой… бог. Рука Его Высочества зависла над его рукой, не решаясь коснуться. Но он понял, чего хочет его бог, и убрал руку — она упала на матрас. Он лежал на кровати. Кровати своего бога. Это действительно было наказание. И он примет его без колебаний. Его бог чуть отклонился, словно отступая. — Кто ты? — спросил он. Он улыбнулся. Его глупый принц. Он должен был знать. Даже если забыл — он напомнит. — Я — У Мин, — сказал он. А затем всё снова потемнело. Глаза сомкнулись, и когда он вновь провалился в безболезненное небытие, шёпот его бога — «О, У Мин…» — стал колыбельной. Голос остался с ним. Его вечный проводник.

***

В следующие несколько раз, когда он просыпался, он всё ещё был У Мином — тем, о ком заботился его сломленный бог. Сон был прекрасен. Он чувствовал прикосновение Его Высочества, как успокаивающий бальзам на своей коже. Время от времени к его губам подносили воду, и в эти моменты он ощущал себя в полной безопасности — голова покоилась на чьих-то коленях, волосы аккуратно откидывались в сторону, голос нежно шептал. Но в тот раз, когда он наконец смог по-настоящему открыть глаза, он вспомнил кое-что ещё. Кем он был до того, как стал этим уставшим телом. Хун Хун-эр. Грязная уличная крыса. Не намного лучше трупа, которым он был сейчас. Поэтому, когда он снова увидел своего бога — готового, казалось, снова принять его в свои объятия — он знал: даже если всё это сон, он может поступить правильно. Исправить хоть что-то. Он знал, что оно где-то было при нём. Куда он это положил? Его пальцы поднялись к волосам. Нашли. Он ощутил маленький предмет в пряди, вытащил — красную жемчужину, связанную с тонкой косичкой. Он протянул её своему богу: — Этот сожалеет, что украл её. Его бог удивлённо моргнул, бережно взяв жемчужину и повертев её между пальцами. — Это... моё? — тихо спросил он. Хун-эр кивнул. Белый изгиб шеи Его Высочества притягивал взгляд, как сияние луны. Он опустил глаза: — Да. Этот украл. Когда ты меня спас. Его бог замер, снова моргнув, теперь чуть напряжённее. Он выглядел так, словно пытался вспомнить что-то, туманное, почти недоступное. — Я?.. Прости, У Мин. Напомни, что это было? Когда? Хун-эр придвинулся ближе, позволив своим пальцам коснуться пальцев своего бога. Они вместе прижались к жемчужине. Их руки соприкоснулись. Его Высочество чуть не вздрогнул, пальцы застыли, дыхание замерло. А Хун-эр, затаив дыхание, скользнул пальцами по его руке — нежно, с трепетом. Его сердце забилось слишком быстро. — Когда этот упал. Когда я был ещё ребёнком, — прошептал он, глаза затуманились. — Ты был так прекрасен в тот день... Я не мог умереть. Не тогда. — О чём… о чём ты говоришь?.. У Мин? Когда ты… упал?.. Но Хун-эр уже закрыл глаза, последним движением погладив пальцы своего бога. Его рука упала на грудь, и тело вновь утонуло в глубоком сне. Его забрал обратно тот самый прекрасный сон, в котором он чувствовал себя нужным. Жаль. Он бы хотел остаться подольше.

***

Если бы это было реальностью Когда Хун-эр — У Мин — проснулся в последний раз, чувствуя, что наконец выспался, он обнаружил, что всё ещё находится внутри сна. Странно, как всё это продолжалось. Странно, как он возвращался снова и снова, не просыпаясь по-настоящему. Его Высочество тоже был там — и выглядел сейчас куда реальнее, чем прежде. У Мин… Хун-эр… нет. Он уже давно не был ни тем, ни другим. Теперь он был Хуа Чэном. Тихо наблюдающим за своим богом, сидящим в кресле и дремлющим. Даже в изнеможении он был великолепен: тёмные волосы, торопливо собранные, чтобы не мешали; руки бессознательно сжимали мокрую тряпку, из которой капала вода — одна за другой капли падали на пол. Хуа Чэн хотел бы нарисовать его — именно таким, реальным в беспокойстве сна. Его бог был произведением искусства в любом своём проявлении. Он хотел запомнить это — навсегда. Он не знал, как долго просто сидел и смотрел, мысленно воссоздавая черты, запоминая линии, когда Его Высочество пошевелился и чуть не упал со стула. Хуа Чэн едва не дёрнулся, чтобы поймать его, но Его Высочество оказался проворнее, ловко крутанулся и успел сам удержаться от падения. — О, ты проснулся! Прости, — смутился он, поспешно вытирая щёку всё той же тряпкой. — Кажется, я всё-таки задремал. Он рассмеялся неловко, потом слегка поморщился, будто удивлён, как мокрая тряпка вообще коснулась его лица. Хуа Чэн тихо усмехнулся, привлекая взгляд своего бога. Тот застенчиво улыбнулся, и на его щеках выступил румянец. Он был невероятно прекрасен. Хуа Чэн протянул к нему руку — просто чтобы поблагодарить за то, что может видеть такой сон. Когда Его Высочество потянулся в ответ, сначала нерешительно коснувшись его пальцев, а потом крепко сжал ладонь — Хуа Чэн прошептал: — Я люблю тебя. — Что?.. — Ваше Высочество. Я люблю вас, — повторил он, глядя прямо в глаза. Бог замер. Рот приоткрыт, лицо вспыхнуло. Он заикался, пытаясь что-то сказать. А Хуа Чэн просто улыбался. Любовь переполняла его, полностью, до самых костей. Если бы это было реальностью. — Я… я… Ахахаха! Ну ты только посмотри — тряпка! — Его Высочество засуетился, начал размахивать тряпкой, и капли воды полетели во все стороны. Несколько попали прямо Хуа Чэну в лицо, но он не возражал. Наоборот — он смотрел на него с нежной улыбкой. И когда из горла его бога вырвался пронзительный вой, Хуа Чэн понял, что это Его Высочество издал этот смущённый, нелепый звук. А потом... Тряпка полетела прямо ему в лицо. — Ааа, как жаль! — воскликнул он, сорвав тряпку, чтобы взглянуть. И тут же замер. Их взгляды встретились. Несколько секунд — только они двое, только тишина и дыхание. Бог выглядел растерянным. Потом резко встрепенулся, отступая к двери. — Ах, точно! Посмотри на время, уже ужин! — он хлопнул себя по лбу, оставив красный след, и Хуа Чэн в беспокойстве привстал. — Нет-нет, оставайтесь! Пожалуйста, отдыхайте, вам нужно восстанавливаться! — с этими словами Его Высочество выскочил из комнаты, даже не закрыв дверь. Хуа Чэн остался полусидя, растерянно приподнятый, полупритихший. Прошла секунда, и послышались шаги. Его Высочество вернулся, волосы уже вылезали из пучка. — О, да! Я забыл спросить... как ты относишься к пельменям, У Мин? Или… Хун-эр? — Он почесал щёку, криво улыбаясь. — Как мне тебя называть? Хуа Чэн, всё ещё в полупространстве между сном и чем-то больше, автоматом ответил: — Ни так, ни эдак. Теперь меня зовут Хуа Чэн. Его бог удивлённо вскинул брови, заинтересованный: — Правда? Значит, ты нашёл имя, которое тебе по душе? Хуа Чэн кивнул. — Хуа Чэн, — повторил Его Высочество. — Подходит. Очень подходит. И с последней тёплой улыбкой он вышел, теперь уже медленно, мурлыкая что-то себе под нос. Если бы всё это было настоящим. Это был самый прекрасный сон, который когда-либо снился Хуа Чэну. И, быть может, не так уж плохо — остаться в этом сне ещё немного.

***

Сейчас

Хуа Чэн обычно хорошо умел расставлять приоритеты в своих эмоциях. Некоторые — например, Черноводный (хотя что вообще знал этот рыбоголовый) — считали его вспыльчивым, особенно когда дело касалось Его Высочества. Но сам Хуа Чэн сказал бы, что реагировал лишь так, как того заслуживал Его Бог. Ведь никто другой не делал этого за него. Он знал, что способен контролировать себя. Он знал, что может подавить ненужные эмоции, когда это требуется. Он делал это сотни раз. Но сейчас... почему-то он не мог. И хуже всего было то, что это были именно те эмоции, которые не имели никакого значения. Личные. Бесполезные. Отвлекающие. Он знал, на чём должен сосредоточиться: на ярости, гневе, воле спасти Его Высочество. Только на этом. А его разум? Погряз в боли. Смятении. Раскаянии. Эмоциях, порождённых его собственными ошибками. Были ли они уместны сейчас — когда перед ним человек, знающий, где находится Его Бог, и пытающийся украсть его сына? Нет. Это отвлекало. Нужны ли они ему, чтобы успокоить всё ещё дрожащего сына, которого он снова подвёл? Конечно, нет. Эти чувства были о нём самом. О том, насколько он снова оказался недостаточно хорош. Значит, ему нужно было сосредоточиться. Быстро. Он умел это делать. Он всегда умел. Так почему на этот раз всё рушилось? Что с ним? Он снова тот маленький, израненный ребёнок из трущоб Сяньлэ? Разве не стал он Королём Призраков, сеющим страх по всем трём мирам? Служителем своего бога, готовым на всё ради Него? Он должен был сосредоточиться на настоящем. Но каждый раз, когда он пытался, в его голове снова звучали слова Се Мина: «Потому что у тебя, видимо, были дела поважнее, чем твоя семья». Он видел образ беременного Се Ляня, бредущего днём и ночью по улицам, искавшего его, пока он был занят, как оказалось, «более важными делами». Почему он ничего из этого не помнил? Был ли Его Высочество в Городе Призраков? Действительно ли он встречался с ним — или с кем-то, кто сказал ему такое? Мысль, что это правда, пугала. Хуа Чэн хотел вонзить нож в сердце Се Мина. Хотел спрыгнуть со скалы. Хотел найти Се Ляня и позволить ему вытереть об него ноги, а потом выбросить как мусор. Но всё это... слишком личное. Не время. Он задвинул эти мысли в коробку «на потом». И тут же вспомнил, как Се Мин убежал — один — и как страшно стало, когда он, наконец, вырвался из вязкой боли и увидел, как этот ублюдок прикасается к его сыну. Это было слишком близко. Он хотел убить этого человека. Медленно. Так, чтобы даже после смерти его душа не знала покоя. И если он осмелится вернуться в виде призрака — Хуа Чэн покажет ему, на что способен. Но и эти мысли — тоже личные. В другую коробку. Сначала — информация. Потом — спасение Его Высочества. Потом — месть. Он знал порядок. Он знал, что делать. Так почему же чувствовал себя таким... бесполезным? Массируя виски, он начал составлять план: Во-первых, проверить, всё ли в порядке с Се Мином. Во-вторых, вернуть его в гостиницу. В-третьих, найти подходящее место, допросить пленника и выбить из него всё, что он знает. Когда он начал с первого пункта, он должен был догадаться, что не всё пройдёт гладко. Он убедился, что Се Мин не ранен, не голоден, не хочет пить. И сказал: — Я отведу тебя обратно в гостиницу. Се Мин поднял голову впервые. Глаза его всё ещё были опухшими от слёз, но в остальном он выглядел немного живее — что было облегчением. Что не было облегчением — это то, как он округлил глаза, словно Хуа Чэн только что его оскорбил: — Я не вернусь, — заявил он. Хуа Чэн с трудом сдержал вздох. Никаких личных эмоций. Никаких личных слов. — Ты не захочешь видеть, как я буду допрашивать этого человека, — спокойно объяснил он. Он и сам не хотел. Перед его глазами до сих пор стояло шокированное лицо Се Мина. Ему хватало боли, не хватало только страха в глазах сына. Но Се Мин упрямо насупился. И выглядел точно как Се Лянь — так похоже, что у Хуа Чэна перехватило дыхание. Этот нахмуренный лоб, губы, чувство упрямства... Он скучал. Боже, как же он скучал. — Мы обещали искать А-дие вместе, — надувшись, напомнил Се Мин. — И мы будем, — ответил Хуа Чэн. — Но допрос — зрелище не из приятных. — Я... я могу это выдержать... — Правда? Рот Се Мина открылся, потом закрылся. Вероятно, он тоже вспомнил ту сцену. Щёки вспыхнули, он скрестил руки. — Мне не нужно быть в той же комнате, — пробормотал он. — Я могу подождать снаружи. Хуа Чэн колебался. Его рука зависла — потом он подумал: К чёрту всё — и положил ладонь ему на плечо. Се Мин вздрогнул, но быстро расслабился. Это было хорошо. Хоть немного — но сердце Хуа Чэна оттаяло. — Тогда лучше подожди в нашей комнате. Там безопаснее. — Но... — Се Мин сглотнул и отвёл взгляд. — Я просто не хочу быть один. Рука Хуа Чэна невольно сжалась. Се Мин застенчиво посмотрел на него. В ту секунду Хуа Чэн забыл обо всём: ни гнева, ни страха, ни боли. Только сын. Его сын. Он улыбнулся, сжал плечо крепче и понял, что не может — и не хочет — быть к нему строгим. Он был так же нежен к желаниям Се Мина, как и к желаниям Се Ляня. — Хорошо, — сдался он. Се Мин просиял. Хуа Чэн тоже слегка улыбнулся. — Но тебе придётся подождать снаружи, ладно? Кивок был быстрым и решительным. Мальчик явно воспрял духом. Хуа Чэн поклялся, что не даст ему больше уйти никуда один. Никогда. Он подтолкнул его вперёд, ведя к телу всё ещё бессознательного пленника. Поднял того, как мешок с рисом, щёлкнул пальцами — и телепортировался с ними в то место, откуда начался их путь.

***

Лес был тёмным — ночь уже вступила в свои права. Не слишком поздняя, но достаточно глубокая, чтобы Се Мин почувствовал, как ноги становятся тяжёлыми, а глаза жжёт от усталости. Воздух был прохладным, и он невольно поёжился. Возможно, стоило остаться в гостинице и просто поспать. Он огляделся — деревья прятали в своих тенях как прекрасное, так и страшное. И всё же... он не хотел оставаться один. Он не знал, какое из решений было верным. Темнота и холод звали назад, в уют гостиницы. Но каждый раз, когда он бросал взгляд на Хуа Чэна, идущего впереди, как нерушимая скала, он знал — он сделал правильный выбор, пойдя за ним. Се Мин тихонько улыбнулся и поспешил вперёд, чтобы не отставать. Они остановились у той самой хижины, которую уже проверяли днём ранее. В этот момент Се Мин осознал: Хуа Чэн вполне мог бы телепортировать их прямо внутрь. Но он перенёс их к началу тропы. Почему? Какова бы ни была причина — Се Мин был благодарен. Это дало ему шанс пройти рядом с отцом чуть дольше. Успокоиться. Почувствовать рядом кого-то родного. Конечно, он всё ещё чувствовал смущение от того, как ранее цеплялся за него, как маленький ребёнок. Но он был устал. И близость Хуа Чэна… была по-настоящему утешительной. Он больше не мог бороться с этим. И, может быть, — подумал Се Мин, взглянув на мужчину, — Хуа Чэну тоже нужно было немного времени. — Ты в порядке? — спросил Хуа Чэн, небрежно бросая тело мужчины на землю. Се Мин посмотрел на всё ещё бессознательного пленника, затем перевёл взгляд на отца. Он кивнул, внезапно почувствовав застенчивость. Но и этого было достаточно: Хуа Чэн кивнул в ответ и мягко подтолкнул его вперёд, к небольшому табурету у стены. — Сядь. Подожди здесь, пока я не закончу. Се Мин только собрался кивнуть снова, как вдруг встрепенулся — и принюхался. Очевидно, Хуа Чэн это заметил (как будто хоть что-то ускользало от его внимания). Се Мин уже приготовился защищаться, готов спорить — он не вернётся в гостиницу один. Но вместо этого отец начал расстёгивать пояс, снял верхнюю одежду и накинул её на его плечи. Это был тонкий шёлк, но удивительно тёплый. И пах он… так же, как сам Хуа Чэн. Словно он снова оказался в его объятиях. Се Мин слегка прислонился к стене, чувствуя, как жар заливает щёки. А потом в его руки сунули что-то тяжёлое. Он посмотрел вниз — и увидел меч. Но не просто меч — сам Е-Мин, знаменитое оружие Хуа Чэна. Се Мин крепче сжал рукоять, когда меч вздрогнул, и его единственный глаз распахнулся. Красный зрачок завертелся в панике, пока не остановился на лице мальчика. Они смотрели друг на друга: один красный глаз — и пара, таких же, как у меча. Если бы Се Мин попытался описать выражение, он бы назвал его… благоговением. Он бы поспорил, что его собственный взгляд сейчас был таким же. Что за странный меч. Хуа Чэн без предупреждения ударил его по глазу, и тот замер. Из угла выползла слеза. Се Мин потрясённо уставился на отца. — Не обращай на это внимания, А-Мин, — буркнул тот, всё ещё хмуро глядя на меч. Се Мин моргнул, услышав неожиданное прозвище. "А-Мин"… — Просто держи его при себе. Ты, — сказал Хуа Чэн, указывая пальцем на меч, — защищай его любой ценой. И веди себя хорошо. Затем он полез в сумку на поясе и вытащил оттуда ещё дымящуюся булочку, протянув её всё ещё ошеломлённому Се Мину. После этого он снова поднял тело пленника, зашёл в хижину и сказал на прощание: — Я ненадолго. Просто останься здесь. И не входи, что бы ты ни услышал. Договорились? Се Мин, уставившись на булочку, молча кивнул. — Хорошо, — тихо сказал он. И вот он остался один: с булочкой, тёплым халатом… и мечом, который смотрел на него, словно мягко улыбаясь. Он моргнул, снова принюхался… и решил начать с самого простого — еды. Обо всём остальном он подумает позже, когда его живот будет полон, а внутри станет чуть теплее.