Вопреки догматам

Глаза уже слипаются, чтобы тело могло провалиться в сон, но Александр почти сразу тревожно дергается, не позволяя. Ему кажется, что, как только он ослабит бдительность, и без того едва различимое дыхание сестры отдалится, а если разрешит себе поспать, то оно и вовсе погаснет. Беспокойные мысли мешаются с очередной молитвой — он просит лишь не дать ему уснуть. Но, возможно, мольба остается не слишком разборчивой, ибо единственная полоска света из-под дверной щели тускнеет. Уже под утро он вскакивает, то ли чтобы убедиться, что сестра рядом, то ли чтобы поправить ей одеяло. Отец уже находится в палате, когда медсестра заканчивает подключать новую капельницу. Молчит, наблюдая за происходящим. Вместо дежурного врача повязки осматривает вчерашний хирург. Александр старается не смотреть ни на кого из них, желая поскорее слиться с кроватью на молекулярном уровне. Не утешает даже ободряющая улыбка медсестры. — Через час попробуйте дать немного легкого бульона. Начните с нескольких ложек, посмотрите на реакцию, — врач кивает ей. Взгляд отца становится жестче, как только он слышит слово «бульон». Молча смотрит на медсестру, затем на хирурга. Александр напрягается, видя его реакцию, уже зная, что может последовать, но отец на удивление молчит. Врач поворачивается к Александру: — Состояние стабильное. Следите за ее самочувствием. Если будут какие-то изменения, зовите медсестру. С этими словами он направляется к выходу. Отец, не говоря ни слова, выходит следом. Александр остается в палате, чувствуя, что напряжение в воздухе скоро можно будет потрогать. Они не потрудились даже дверь за собой закрыть, а последующий диалог слышит явно не только вся больница, но и семинария по соседству. Голос отца ровный, безэмоциональный, но в каждом слове чувствуется непреклонная уверенность в своей правоте. — Я настаиваю, чтобы питание моей дочери соответствовало текущему посту, — произносит он, словно зачитывая непреложную истину. — Бульоны и молочные продукты сейчас недопустимы. — Послушайте, — начинает врач монотонным голосом, в котором нет ни уступчивости, ни желания понять, — мы уже это обсуждали. После операции ребенку необходима диета для восстановления. Это вопрос не религии, а физиологии. — Вы не понимаете, — холодно обрывает отец. — Речь идет о духовном здоровье. Нарушение поста может иметь последствия куда более серьезные, чем вы можете представить. Вздох врача, однако, Александр не слышит — лишь бесцветный ответ: — Я не буду комментировать вопросы духовного здоровья, поскольку они не в моей компетенции. Моя задача — обеспечить физическое выздоровление. — Вы отрицаете силу веры? — в голосе отца впервые слышится презрение. — Люди науки слишком самонадеянны в своем материальном мире. — Возможно, — равнодушно соглашается врач. — Но ваши религиозные правила не отменяют законов биологии. — Вы называете священные писания «правилами»? — тон отца становится жестче. — Это вековые уставы Святых Отцов. Вы ставите под сомнение их значимость? Врач, похоже, не выказывает ни малейшего интереса к дискуссии, поэтому отец продолжает наступать: — Вы отказываетесь учитывать наши духовные потребности? — Я учитываю медицинские потребности, — отрезает врач. — Если вы настаиваете на альтернативном лечении, то можете обратиться в другое медицинское учреждение. Ответа от отца не следует, а мимо дверного проема неспешно шествует фигура в белом, всем видом показывая, что разговор окончен или и вовсе не имеет никакого значения. Отец больше не показывается, а Александру остаётся лишь беспомощно ловить сочувствующий взгляд медсестры, и он почти физически ощущает пропасть между миром его семьи и рациональным миром медицины. — Не берите близко к сердцу, — тихо говорит медсестра. Александр кивает, стараясь выдавить слабую улыбку в ответ на участие. — Спасибо. От вида сестры сердце тяжелеет. Она не спит, но глаза закрыты, а впадины под ними почти синие. Девочка мало на что реагирует, а Александра настолько пугает ее уязвимость и болезненность, что он даже обратиться к ней не смеет. Медсестра, однако, другого мнения. Уже через полчаса она бодро возвращается, неся поднос с чашками. Круглая румяная женщина лет пятидесяти. Ее лицо греет улыбка, и, несмотря на, вероятно, долгую смену, она выглядит энергичной и легкой. От нее веет спокойствием и, возможно, тем, что люди назовут «домашнее тепло», хотя Александр не шибко знаком с этим понятием. — Малышка, давай попробуем, — она ласково обращается к сестре, осторожно приподнимая ту. Анастасия открывает глаза медленно, смотрит тускло, расфокусированным взглядом. Неохотно делает несколько мизерных глотков бульона, словно через силу. И брат, наблюдая, точно уверен, что вкуса она не ощущает. И ни одна бесовская рука не посмеет записать сей момент как грех чревоугодия. А если неумолимо решит, то пусть пишет ему, рабу Божьему Александру. — Булгаков? — замечает медсестра, указывая на книгу, выглядывающую из-под его подушки. Александр слегка смущается, но не прячет ее. — Давно хотел прочитать. — Оно того стоит… О добре и зле, о выборе, — задумчиво произносит медсестра, вытирая губы ребенку. Поговорить она не прочь, что не может не радовать. Редко когда Александру перепадает неформальное свободное общение. Когда разговор заходит о вере, ее улыбка становится более серьезной, но не теряет своего тепла. — Вера — это свет в душе. И у каждого он горит по-своему. Главное, чтобы он был. Оказывается, что медсестра Мария иногда посещает Храм святого великомученика Пантелеимона при Духовной семинарии. По воскресеньям и большим церковным праздникам двери храма открываются для прихожан — местных жителей и родственников студентов. В остальное время богослужения совершаются внутри семинарской общины как неотъемлемая часть не только духовного, но и учебного процесса. Мария берет поднос с почти нетронутой чашкой и готовится уже выйти из палаты, когда Александр решается задать один из вопросов, так настойчиво крутящихся в его голове. — Скажите… — произносит он немного небрежно, словно мимолетную мысль, — а как зовут хирурга, который оперировал Анастасию? — Марк Владимирович, — медсестра останавливается у двери. — Мой отец сегодня был… немного резок, — продолжает Александр, стараясь говорить непринужденно. — Я бы хотел поблагодарить доктора и… ну, извиниться, может. — Понимаю, — кивает медсестра с легкой улыбкой. — Обычно он бывает в ординаторской. Это на втором этаже, если пойдете прямо по коридору и направо. Но насчет извинений… думаю, не стоит. — Почему? — Вряд ли он придал инциденту большое значение. Скорее воспринял как помеху. Ваши извинения или сожаления могут стать еще одной. — А он верующий? — Александр, правда, не собирался спрашивать. По крайней мере не сейчас. Но вопрос опередил не только мысли, но и чувство такта. Медсестра на мгновение задумывается, ее лицо остается приветливым, но уже более нейтральным. — Мы стараемся делать свою работу, и о подобном обычно не говорим, но не думаю, что это первостепенно. — Простите, — он слегка улыбается, чтобы показать, что не настаивает. — Спасибо. Чувствуя легкое разочарование и понимая ее уклончивость, он отводит взгляд. Вопрос оказывается еще более неудобным, чем он предполагал.