Вопреки догматам

Едва слышно шевельнув губами, Анастасия что-то бормочет, пока Александр осторожно сжимает ее руку, невесомо поглаживая шершавый пластырь на катетере. Золотистые волосы сестры спутанным ореолом обрамляют нездоровое лицо. Волнистый нимб выдает их внешнее сходство и несомненное родство. — Спи, спи. Он бесшумно покидает палату, чтобы найти столовую. Первый этаж больницы отдает приглушенным гулом голосов. И в целом он выглядит как натянутая улыбка и попытка скрыть усталость за свежим ремонтом: выкрашенные стены, современные указатели и блестящие панели, а столовая и вовсе похожа на яркое пятно с новыми столами и стульями. Пахнет выпечкой, но с начинкой из медикаментов. Взяв порцию тушеных кабачков, так и не внушивших доверия внешним видом, но являвшихся единственным постным блюдом, он быстро ест и поднимается обратно. Подъем на второй этаж похож на перемещение во времени. Угадывается истинное лицо больницы, уставшее и потрепанное. Здесь время течет медленнее, каждый шорох отзывается эхом в стенах, хранящих следы советской эпохи. Ординаторскую он находит только в конце коридора и решительно стучит. — Можно? — толкает дверь. Мужчина сидит за столом и что-то пишет, зарывшись в бумаги. Изнеможенный вид подсказывает, что прошлой ночью он точно не спал. Отвлекшись на звук, он медленно поднимает голову. В потухшем взгляде читается скорее обреченность, чем раздражение. — Вы? — произносит он без интонации. — Здравствуйте. Я… Меня зовут Александр, я брат Захаровой Анастасии, которую вы оперировали, и я бы хотел поблагодарить вас. Врач медленно кивает, не вставая, но и не предлагая присесть. В глубоко посаженных, почти белых глазах нет места ни теплу, ни даже суровости — в них зеркалит лишь какая-то внутренняя отстраненность. Он молчит, пока Александр, сам того не замечая, бесцеремонно разглядывает его, словно пытаясь что-то понять. Но в резких чертах мужчины нет ответов на его вопросы, а напротив — что-то непривлекательно безжизненное, застывшее. — Так благодарить будете, Александр? — ровным, но все же насмешливым тоном произносит врач, нарушая тишину. Тот вздрагивает то ли от звука, то ли от собственного нахальства. — Спасибо вам! — поспешно произносит. — Пожалуйста, — сухо отвечает врач, возвращаясь к записям, будто теряя к происходящему интерес, которого и так не было. Видимо, он дает понять, что разговор окончен, но, увы, Александр не был бы Александром, если бы не ухватился за возможность повиниться и взять ответственность за все грехи в мире. — И простите, пожалуйста, за отца, — тихо добавляет он. Врач поднимает голову и холодно щурится со странным изучающим любопытством. Окидывает сверху вниз, потом еще раз. — Часто за других извиняетесь? В моменте Александр чувствует себя маленьким и виноватым, как если бы стоял перед отцом с повинной. Ощущение детской беспомощности сдавливает грудь. — Он… просто переживает, — бормочет, опуская голову, безоговорочно принимая чужое превосходство. Он не видит, как тень усмешки едва трогает тонкие губы врача. И не знает, что, увы, Марк не был бы Марком, если бы принял эту покорность за искренность. — Знаете, Александр, — говорит он с едва заметной язвительностью, — вы ведь тоже вскоре окажетесь в рядах «святых отцов» и будете устанавливать свои не менее… оригинальные правила. Надеюсь, к тому времени вы научитесь отличать духовное от физического, особенно когда дело касается детей. Слова устремляются иглами, разом пробивая кожу, мышцы, фасции, огибая ребра, чтобы достигнуть самого перикарда. От неожиданного укола Александр невольно отшатывается и безмолвно таращится на доктора. Ответа он не находит, лишь ошеломленно выискивает в блеклых зрачках хоть какой-то намек на… Он и сам не понимает на что. Марк делает паузу, внимательно смотрит на парня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на разочарование. — Забавно, правда? Вчера вы были в черном, сегодня в штатском. Но фанатизм, похоже, не зависит от одежды. Внутри что-то болезненно стягивается от упомянутой детали. Доктор запомнил его. Вчера его подрясник… Как такое возможно? Осознание вызывает странную смесь смятения и почти иррационального страха. Почему он так отчетливо запомнил? Выходит, Александр сам смутил его, вызвав уже тогда прямое искушение, которое сейчас выливается в богохульство. А ведь Господь сказал когда-то: «Горе тому человеку, через которого соблазн приходит». Не пытаясь отрицать или оправдываться, он неожиданно тихо, но твердо произносит: — Простите, если вчера мой внешний вид произвел плохое впечатление. Я бы не хотел, чтобы из-за моего несовершенства вы хулили веру и Святых Отцов. Он смотрит на доктора прямо, без заискивания — лишь с непоколебимым признанием вины и кротким сожалением. Марк молчит, пристально всматриваясь в него, словно пытаясь просветить рентгеновским лучом все слои показной набожности и увидеть суть. Лицемерие, гордыню, желание манипулировать — все то, что так привычно видеть за религиозным фасадом. В светлых глазах мелькает сложное переплетение чувств: удивление, легкое замешательство и, возможно, что-то еще, что быстро сменяется обычной отстраненностью. Кажется, он готов что-то сказать. Колкий ответ уже зреет на языке, но в последний момент он передумывает. — Идите, Александр. Вам не стоило извиняться, — наконец произносит он. В его голосе звучит усталость, будто короткий диалог отнял больше сил, чем многочасовая операция.

***

В чем уж точно он оказывается прав, так это в том, что сестра действительно крепкая. Анастасия идет на поправку семимильными шагами. Александр едва ли успевает ее развлекать. Уже с третьего дня, едва проснувшись, она начинает говорить и не умолкает, пока не засыпает снова. — Ну почему тут так скучно? — жалоба звучит из ее уст чаще, чем просьбы поесть. — А дома что, лучше? — улыбается Александр, радуясь, что наконец на ее щеках появляется здоровый румянец. — И дома скучно, и тут вокруг все белое, и ты со своим вечно серьезным лицом, — заявляет маленький директор в розовой пижаме, усаживаясь поудобнее на подушках. — Почитай лучше, что у тебя там. Я видела! — в голосе снова звучат командирские нотки. — Тебе еще рановато. Александр мнется. Стоит ли? Книга крайне неоднозначная. Вдруг испугает? Или, того хуже, вызовет ненужные вопросы? — Стась… — мягко зовет он, обращаясь кратким именем, известным только им двоим, и старается придать голосу укоризненные нотки. — Пожалуйста. Я никому не скажу! Он никогда не выдерживает ее умоляющего взгляда. Почти сразу сдается, наперед зная, о чем будет вымаливать прощение вечером, как только она уснет. Вздыхает и листает книгу, ощущая, что внутри уже поднимается легкое беспокойство. Он надеется, что сможет выбрать достаточно безобидные отрывки, и находит главу про кота Бегемота в цирке. Читает, стараясь не слишком углубляться в текст и опускать сомнительные, на его взгляд, моменты, но и этого хватает, чтобы каждый смешок Стаси, каждое нетерпеливое «а дальше?», словно маленькие камешки, ложились на чашу весов его греха. Воображая себя искусителем, тайком подсовывающим сестре запретный плод, он думает, что оскверняет ее чистый невинный разум. Потакает прихоти, нарушая волю родителей, а главное — сеет в маленькой душе семена греховных мыслей. Неужели желание хоть немного развлечь сестру стоит того, чтобы подвергать ее духовной опасности? Он украдкой поднимает на нее взор, и она так беззащитна в своей болезни, так доверчива к нему, старшему брату. А он, вместо того чтобы быть примером благочестия, подсовывает книгу, которую сам считает неправедной. И, несмотря ни на что, он ровным голосом продолжает читать, потому что не может и не хочет гасить огонек радости в ее глазах. Отчаянно хочется верить, что с возрастом Стася забудет обо всем, как забывают детские сказки. Но червь сомнения уже безжалостно глодает его сердце.

***

Утром в день выписки Анастасия просыпается в особо бодром настроении, предвкушая возвращение домой. После завтрака в палату заходят медсестра и дежурный терапевт. — Ну что, герои, готовы? — спрашивает Мария, широко улыбаясь и собирая использованные капельницы. Сестра кивает, не скрывая радости, пока ее осматривает терапевт — молодая женщина, которую они не видели прежде. — Щадящая диета, никаких активных игр хотя бы неделю, и приходите на контрольный осмотр через две недели. Хорошо? А вы, молодой человек, подходите в ординаторскую подписать выписку и забрать документы. Пока Анастасия остается складывать немногочисленные пожитки, он отправляется за выпиской. В ординаторской дежурный врач молча выдает ему несколько бланков. Александр машинально ставит подписи, не вчитываясь в текст. Двери, скрипнув, открываются, и в кабинете показывается Марк Владимирович. — Вот здесь распишитесь, и вот здесь. Александр ставит еще несколько закорючек, краем глаза наблюдая за хирургом. Тот сначала будто бы не замечает ни его, ни терапевта. — Снова вы? — Здравствуйте. Марк откладывает планшет, чтобы посмотреть по-своему, сверху вниз, оценивая. — Уже выписываетесь? Быстро вы. — Слава Богу. — Да. Богу, — протягивает Марк с такой самодовольной интонацией, словно указанный Бог не кто иной, как он сам. Отчего-то улыбается самыми уголками губ. Такая откровенная надменность сбивает с толку, и Александр сначала невольно хмурится. Но в обескураживающей улыбке врача читается едва различимая насмешка над его наивностью. И вместо возражений Александр лишь скромно улыбается в ответ, чувствуя неловкость под пронзительной самоуверенной усмешкой. — Вот, сохраните, — терапевт тем временем выдает выписку. Александр забирает конверт. Затем снова смотрит на Марка. — Спасибо еще раз. За всё. Марк коротко кивает: — Надеюсь, больше тут не увидимся. Необъяснимое ощущение незавершенности преследует Александра, как только четырнадцатая больница остается позади. Они с Анастасией направляются к машине, где уже ждет отец, который, как всегда, не счел нужным выйти навстречу. Сестра размещается на заднем сиденье, что-то радостно рассказывая матери по телефону. — Ты же приедешь к нам? — настойчиво спрашивает брата, осознав, что тот остается стоять на тротуаре. — Мама спрашивает. Отец, бросив на них обоих недовольный взгляд, обрывает разговор: — Он и так много учебы пропустил. Прохлаждался тут. Милое лицо Анастасии омрачается. — Пап, ну чего ты. Александр не хочет расстраивать ни сестру, ни маму. С опаской поглядывает на отца, стараясь подобрать слова. — На все воля Божья. — Целует ее надутую щеку на прощание. — Приеду, как только будет возможность. С Богом, — крестит машину незаметно. Отец никак не реагирует на их разговор. Он уже завел мотор и смотрит прямо перед собой, словно детей и вовсе не существует. Машина трогается. Анастасия энергично машет брату рукой из окна, хоть она все еще надутая. Александр провожает их взглядом и, когда они исчезают за поворотом, тихо произносит вслед: — Береги себя, отец.