Вопреки догматам

Бумажный самолетик ловко пролетает вниз по лекционной, преодолевая на сей раз аж целых четыре ряда парт. Сергий восторженно следит за траекторией полета, отмечая новый рекорд. Хитро смотрит на Андрея лишь краем глаза: скажет что-то? Молчит пока. Поэтому достает очередной лист в клеточку, чтобы оригамничать дальше. Лекция уже должна была начаться, но хаос лютует, пока все усядутся. — Нет, я не могу с него. — Андрей раздраженно цокает и пытается дотянуться до Сергия, чтобы забрать злосчастные листы. Тушка Александра становится преградой: он сидит меж ними, разделяя два пламени. — Ты либо скажи ему, либо пусти меня, я его придушу сейчас. — Сергий, не надо. — Предотвращая преступление, Александр аккуратно забирает бумагу из рук друга, который и не собирается сопротивляться правосудию. Даже тетрадь отдает добровольно, ведь дело сделано: Андрей вполне удачно спровоцирован. Если и существует в многоликом мире смысл жизни человеческой, то для Сергия смыслом знаменуется скорее подбешивание Андрея, нежели спасение бессмертной души. — Ты посмотри на этого Отелло, — ехидно хихикает он, еще больше прячась за Александра, который безуспешно пытается их примирить. — Вы издеваетесь? Отец Валерий смотрит. — Да что он там видит, у него зрение минус двести. — Ты-то откуда знаешь, какое у него зрение? — Андрей быстро берет себя в руки и недовольно потирает переносицу. — А что он щурится постоянно? Упомянутые глаза-щелки действительно час от часу поглядывают в сторону их оживленного ряда. Александр сутулится от неуюта, и благо священник ненадолго отворачивается, чтобы запустить презентацию на ноутбуке. Аскетика. На белом экране, куда проектор метким лучом разливает яркую картинку, крупными синими буквами выведено: «Искушения плоти и духа в современном мире — невидимые ловушки на пути к спасению». Тетрадки послушно шуршат за слайдами. — Ты глянь, он эти искушения на наших праведных лицах выискивает, — справа шелестит тихий комментарий от Сергия, который, наконец, тоже уделил внимание теме занятия. Отец Валерий тем временем, словно подтверждая его слова, медленно осматривает аудиторию, с эдаким прозорством задерживаясь на каждом студенте. Вещает не торопясь, почти убаюкивающе, но каждое слово кажется наполненным двойным, а то и тройным, смыслом. — Современный мир, чада мои, подобен безбрежному океану, полному подводных камней и течений, способных увлечь ваши души в пучину греха. Искушения ныне не кричат в лицо — они нашептывают, проникают незаметно, словно тени, — он делает паузу, изучающим прищуром на миг останавливаясь прицельно на Александре, прежде чем обращает взор на следующий ряд. — И часто эти ловушки сотканы из самых, казалось бы, невинных нитей: праздности, чрезмерной привязанности к мирским благам или, что самое коварное, к человеческим пристрастиям… Слова он растягивает, аки мед ложкой. Тягуче, резонирующе. — Такое впечатление, что он это лично мне говорит, — Сергий рядом никак не угомонится. Однако Александр еле шевелит сухими губами, чтобы почти беззвучно поддержать друга: — Или мне. Снова корежит знакомое чувство. Оно, как невидимые щупальца, обвивает сердце, пытаясь вытащить наружу потаенное. И это даже не страх разоблачения, а нечто куда более архаичное — ужас перед неизбежным возмездием. Кожа зудит, словно по ней ползают жуки, а в голове стучит металлом: «Человеческие пристрастия». Воздух в аудитории густой смолой оседает в легких, мешая дышать. В любой другой раз Александр бы отмахнулся от нервозности, списав всё на усталость или паранойю. За пару месяцев общения с Марком, который почти всегда флегматичен, он перенял часть его стоического спокойствия. Но сегодня — иная ситуация. Осталось совсем немного, каких-то жалких несколько дней, до приезда отца в семинарию. И сейчас каждая мелочь в тревожном сознании раздувается до гротескных масштабов. Главу семьи он не видел с Троицы, что вот уже почти два месяца. Да и, признаться, тогда они встретились лишь мельком. Александр поздоровался бегло, не храбро. Поздравил формально, лаконично. А всевозможное внимание уделил матери и младшим, тоже приехавшим. На Зеленые святки у них всегда вся семья в сборе на службе. Малыш заметно подрос, что-то весело лепетал, а Стася в розовом платке с блестками была настоящей королевишной — тут и добавить нечего. Но в этот раз приезд отца — событие, сравнимое с тектоническим сдвигом в привычном, устоявшемся мире. Ведь такого давно не было: отец приезжает не просто на одну воскресную службу, а всерьез, чтобы провести при церкви весь Успенский пост, до которого осталось меньше недели. У отца для таких случаев даже своя келья в братском корпусе есть. В каком-то смысле он здесь более местный, чем Александр. Раньше, до поступления сына, отец часто приезжал перед крупными праздниками, селился, чтобы провести дни в добродетели, в посте и молитве, посещать как утренние, так и вечерние службы. Максимально заботился о духовном здоровье. В последний год, конечно, стал бывать реже. Бесконечные командировки. Не приехал на Петровский пост и не был до этого на Страстной седмице. Спешил куда-то в непрестанной суматохе, как, впрочем, и все вокруг в наше время. Сейчас бы поддержать отца в его стремлениях к духовному. Но на душе так неспокойно, как если бы перед бурей. С отцом всегда так, но вдали от дома постоянная тревога Александра поутихла. А удушающее чувство чужого превосходства спряталось в тумане обманчивой надежды, сладко лгавшей о безмятежной жизни. По собственному усмотрению. И давит простое осознание: мир, который он с теплотой выстраивал для себя, теперь рухнул на грудь и душит, словно склеп. Отец всегда неумолим. Сметает на пути самые незыблемые преграды, а потом, не дрогнув, строит заново, по-своему. Мир падает ниц под натиском той праведной силы. Забыться бы, сидеть себе спокойно подле Марка, словно на постоянном приеме у психолога. Рассказывать что-то. Или не рассказывать — молчать. Следить, как он мечется по кабинету, собираясь убежать куда-то срочно. Или, наоборот, расслабленно варит кофе, чтобы уйти курить. Ждать, зная, что он ушел минут на десять. А как придет, воздух станет кофейно-сигаретным. Тяжелым. Вдыхать, но потом встать, чтобы быстро щелкнуть форточкой. Услышать город. Но лучше… Лучше дождаться, когда он лениво сядет. Слегка убитый, частично сонный. Подсесть к столу поближе, вон там, у подлокотника. Подсунуть голову, как если бы ненарочно. Почти по-детски. Дождаться, как, не вырываясь из размышлений, Марк неторопливо потянется, чтобы запустить руку в услужливо подставленные космы. Уверенно. Не просто жестом, а негласным разрешением расслабиться хоть ненадолго. По корням волос пойдут мурашки, волна волной до самого затылка. С холодных пальцев отчего-то накатит тепло, просочится сквозь кожу — и согреет. О собственной тактильности Александр раньше даже понятия не имел. Не задумывался и близко о сути прикосновений — они всегда были на уровне функционального значения. Пожать руку, обнять при встрече, взять благословение. Но после того случая с простудой мир как-то всколыхнулся. Мозг, который всегда был так целомудрен, внезапно начал регистрировать и считывать мельчайшие, казалось бы, текстуры. Где-то ряса прижата к коже плотно, а где-то касается едва. На улице ветер треплет по щеке, а солнце макушку прогревает. Он всегда ощущал себя больше духом, чем плотью, но обнаружил с изумлением, что тело, одежка тленная, реагирует и ищет контакта извне. Будто доселе спящие тактильные рецепторы активизировались. Будто хватают они каждый импульс и несутся пьяно по аксонам, точно по американским горкам. Осознание, что можно быть тронутым, ощущалось настолько упоительно, что всё стало так просто, так предельно ясно. Котята любят ластиться, а дети инстинктивно тянутся к взрослым. И знание столь базовой, кислородно необходимой потребности нашлось совсем не в Священном Писании. А обнаружилось тогда, на самых кончиках пальцев чужой руки. Но было кое-что и постраннее. Пока он усердно разбирался в себе, Марк, напротив, вел себя, как прежде, отчужденно. В отличие от Александра, который так охотно тянулся к теплу, Марк остался в параллельной плоскости. Прикосновений к своей персоне не терпел. Будь то случайные или вполне нарочные, реакция была одна: напряжение и короткое «не трогай». Может, по наивности, а может, даже от ясновидения, Александр быстро пришел к единственному логичному, по его мнению, выводу: Марк не выносил прикосновений. Никаких. Была ли то гиперчувствительность или неприязнь — осталось невыясненным, да и неважным по большей части, ибо насытить тактильный голод Александру Марк давал сполна. Не отказывал в контакте, будто догадывался, что он целительный. — Александр? Вы с нами? — вопрос извне прорывается через дымку мыслей, как прожектор во мраке ночи. И увы, но он сейчас не у Марка, а всё также в лекционной. Стеклянным взглядом пялится на экран, где уже не первый слайд, а далеко за десятый. Пинок локтем под ребра от Сергия помогает прийти в себя. Он моргает, фокусируя взгляд на священнике, смотрящем с ноткой ожидания. Остальные духовники тоже рассматривают его грезившую персону изучающе скучающе. — Как, по вашему мнению, Александр, излишнее внимание к собственным ощущениям может стать искушением в аскетической практике? Александр давится воздухом. Вопрос попадает прямо в цель, как тот бумажный самолетик, только куда больнее. Щеки вспыхивают — он не может это контролировать. Мысли крутятся между прошлым и настоящим. — Это может… может поставить земное выше духовного, — начинает он медленно, перебирая в голове наиболее подходящие формулировки, — когда личные ощущения… заслоняют… стремление к Господу. И тогда… тогда человек может начать искать… утешение не в вере, а в мирских… привязанностях, — он замолкает, зная, что слова предательски запутались и утеряли смысл. Объяснение кажется таким же пустым, как и его взгляд минуту назад. По аудитории проносится тихий сдавленный смешок. Сергий прикрывает рот ладонью, пряча улыбку. Один Андрей смотрит сочувственно, с легкой грустью. Будто улавливая неуместную боль в неуклюжем ответе, что является больше признанием, чем рассуждением. Отец Валерий не смеется. Губы остаются плотно сжатыми. Щурится без упрека, но с какой-то всепонимающей расчетливой холодностью. Кажется, видит насквозь. — Вы верно подметили, Александр. Любое чрезмерное пристрастие к чему бы то ни было может стать цепью, что держит душу на земле, не давая ей взлететь, — он говорит негромко, даже как-то тише обычного, но, по ощущениям, прямо в голове у Александра: — Тело наше — сосуд, инструмент для служения Господу, а не самоцель. И истинное утешение находится не в плотских ощущениях, а в единении с Богом. Пусть на лицах духовников мелькает мимолетное веселье — в выражении священника нет ни тени усмешки. Он находит в ответе куда больше, чем студенческий промах. Подмечает проблеск чего-то личного. Хмуро отворачивается. Чувствуя себя не меньше чем полностью обнаженным, Александр зажмуривается и бессильно роняет голову в руки на столе. — Почему он всегда так? — бормочет под нос, глуша гнетущее чувство изо всех сил. — Ты палишься, как мальчик, — Сергий закатывает глаза. — Он сразу понял, что ты не слушаешь. — Сергий, — тихо тормозит Андрей. — Всё хорошо, — едва касаясь, хлопает Александра по плечу. Головы тот не поднимает, но невесомое прикосновение Андрея плечом ощущает прекрасно. И пусть не то тепло и не та тяжесть, но всё-таки немного утешает. Ненадолго. В ушах гудит собственное сердце, заглушая звон колокола на перерыв и скрежет стульев. Пространство заполняет оживленный говор. Встрепенувшись, он быстро собирает вещи, желая раствориться в толпе, пока есть хоть малейший шанс. — Александр, задержитесь, пожалуйста, — голос, не терпящий возражений, ножом прорезает общий гул. Не успел. Оглядывается на друзей, ища поддержки. Сергий уже нетерпеливо переминается на месте. Андрей, перехватив тревожный взгляд, кивает в сторону дверей. — Подожду тебя. — Тогда давайте на улице у входа встретимся. — Сергий ловко мешается с потоком студентов. Аудитория редеет. Но отчего-то электризуется. Отец Валерий медленно выходит из-за кафедры, ряса едва шуршит. Вблизи лицо — как из воска. — Присаживайся, — он сразу же переходит на «ты». Указывает на стул рядом с ним в первом ряду. Александр послушно опускается, хотя сперва казалось, что деревянные колени не согнутся. — Дитя, что происходит? — обращение, вопреки всей мягкости, режет слух. — Я вижу, что ты блуждаешь где-то. Аскетика — это труд, это постоянное самоограничение, борьба. А ты? Ты это понимаешь? — звучит он строго, но не громко. Ждет ответа и осматривает, словно хочет найти его хоть в чем-то. Следит за руками Александра, сцепленными в замок до побеления ногтей. — Мы здесь не для того, чтобы потакать слабостям. Наша цель — спасение. Мирское не должно туманить ум. Александр молчит. Глядит в никуда с безразличием, возможно, даже настоящим. Священник снисходительно смягчает тон: — Я понимаю, чадо, что ты молод, а мир такой большой. Но дьявол неустанно ищет слабое звено. Главное — осознать свою слабость, признать. Не стыдиться, а обратиться за помощью. Мы здесь для этого. Мы все грешны, ты понимаешь? — Он наклоняется ближе, и запах ладана с его одежд переполняет ноздри. Так приторно, как никогда не ощущалось даже при разжигании кадила. — Мы все рядом, чтоб поддержать тебя. Не стесняйся обратиться за помощью. Александр едва кивает, пассивно соглашаясь. Такой переход от упрека к мягкости кажется только еще более угрожающим. Слова липнут, пытаясь обволочь, но он сидит неподвижно, как гипсовая статуя. — Вижу, ты обдумал всё. Отец Валерий плавно взмахивает рукой с намерением благословить, но тело Александра будто пронзает разрядом тока. Апатичная поза надрывно ломается, разлетаясь щепками вокруг, он резко отшатывается в сторону, почти что падая со стула. Вскакивает как ошпаренный. — Спасибо, отче, я пойду, — голос не слушается и выдается сипло. Он делает короткий машинальный поклон и, не дожидаясь ни слов, ни реакций, устремляется к двери. За спиной остается задумчивое покашливание, а затем — дверь хлопает с размаха. Немного перестарался. В коридоре он сталкивается с Андреем — тот терпеливо ждет, как и обещал. Вопросов не задает — молча оценивает, все ли части тела на местах. К выходу идут без спешки, не сговариваясь, зная наперед, что Сергия там нет, потому что он уже штурмует трапезную. Оказавшись на улице, Александр напоследок оглядывается на учебный корпус. Арочные окна аудитории на втором этаже открыты настежь.

***

— Картошка в холодильнике, — не поднимая головы, Марк здоровается дежурным предложением перекусить. Работает. — Привет. — Александр аккуратно прикрывает дверь. Плетется ближе. Док вскидывает голову на парня, который обычно врывается подинамичнее. — Жарко? — прежде чем получает ответ, включает вентилятор, поворачивая механический подсолнух в его сторону. Сам он нечувствителен к температурам — ни к низким, ни к высоким. Будто в капсуле от внешнего воздействия. Александр же, напротив, вытирает мокрый лоб под челкой, ловя прохладу обдувания. — Что уже случилось? — Марк смеряет докторским взглядом, выискивая возможные внешние патологии. — Я же даже ничего не сказал. — Вот именно. Но Александр в ответ лишь дергает плечами. Будто возможно сложить в слова и передать всю мыслительную анархию, мучившую его эти несколько дней, вытягивая остатки сил. — Ладно, — легко соглашается Марк и поднимается. — Яблоко будешь? Получив отрицательный взмах головой, добавляет неоспоримое: — А если порежу? Тут уже Александр слабо фыркает смешком. Тарелка быстро оказывается в руках. Белая долька хрустит кисло-сочно. — Не скажешь? — Марк присаживается рядом. Дистанцию, однако, сохраняет. Решение о расстоянии всегда за Александром. — За яблоко? — Ну, я должен был попытаться. Сдавшись, Александр улыбается уже пошире, хотя глаза и остаются потухшими. Попытка действительно хорошая. — Иди сюда, — док хлопает по дивану около себя. Дважды говорить нужды нет. Александр стремительно передвигается поближе. Сперва ныряет в руку, ласкаясь еще влажными волосами. Затем соскальзывает ниже, чтобы уложиться Марку головой на колени. И тот не двигается, пока он окончательно не умостится. В клубок свернется небольшой, компактный. Как эмбрион. А после — нужно гладить снова. — Скажи… — он запинается, но Марк и не торопит. Спокойный и одновременно успокаивающий. Расчесывает пальцами витки на голове. Так млеюще, что даже до мурашек. И Александру невозможно в моменте столь приятном всем поделиться, рассказать, признать, что да, ты прав вообще-то — влияния на собственную жизнь у меня нет, я подневольный у отца родного и отцов в семинарии. — Я просто думал… Вот кем бы ты был, если б не врачом? Вопрос не тот, что он хотел задать. Страх получить хотя бы самый призрачный намек на осуждение или, сохрани Господь, разочарование сковал язык, не дал спросить. Марк жмет плечами, мол, никогда не думал. Но Александр знает, что он недолго помолчит, обдумает ответ и скажет. — С детьми работал бы, наверное. — Ты ж их не любишь. — Поэтому б работал. — Док улыбается лишь краем рта, но Александру этого не видно, он даже глаз не открывает на волне кошачьей. — Если дети вежливые, как ты, то они вполне ничего. — Ну Марк, — с сонным негодованием Александр всё же на секунду открывает один глаз. Уже хотелось бы, может, и повозмущаться, но вдруг иной вопрос врывается в сознание. И жжется он как раскаленный уголь, и непосильно удержать жалкую мысль, а с ней и любопытство. Он спрашивает быстро, специально прежде, чем обдумает, потому что в другом случае уже и не узнает. — А ты б… А ты б хотел, ну, себе? Их. Поворачивает голову вверх, чтобы видеть Марка и последующую реакцию. — Ты в целом про семью или конкретно про детей? — Про всё. — Во рту пересыхает. — Жену, детей, — и отчего-то слова царапают по горлу, вырываясь. Марк медлит, и Александр уже жалеет, что спросил. Рука на голове дурманит слишком-слишком, почти что трогает по оголенным нервам. — Я уже в том возрасте, когда мне проще ответить, чего б я не хотел. Уклончивый ответ коварный интерес не насыщает. Но пусть уж лучше так. С почти что неподдельной уверенностью он сглатывает, чтобы сообщить: — А у меня вот будут и дети, и жена. — Правда? — Марк улыбается и смотрит даже нежно. Но Александр ведет свое, не замечая: — Если не идешь в монастырь, жениться нужно. — Нужно, — поддерживает Марк. — Нет, я серьезно, это очень важно, чтоб… — он мешкает, раздумывая, как бы передать точнее. — Чтоб не жить в блуде? — услужливо подсказывает врач. — Вот да. Поэтому закончу обучение — семью создам. — Ну разумеется. Всё как положено, всё как у всех. Док соглашается серьезно, но в глазах плещутся смешки и еще что-то очень мягкое. Необъяснимое. — Да, так положено, — уже потише повторяет Александр, и грусть хлещет безысходная откуда-то. — Так правильно. — А как тогда совсем неправильно? Что думаешь? — Не знаю. Лишь бы не блуд и не… — он осекается. — И что еще? Прелюбодеяние? А малакия? Содомия? — Не знаю! — срывается тревожно-лживое. С каким-то ужасом взирает он на Марка, но тот расслаблен, как и раньше. Моргает, правда, редко, плавно. Гипнотизирует по-змеиному. — Тш-ш, не нервничай. — Спокойно сгребает его волосы в пучок и чуть тянет, а после — отпускает. Мантра срабатывает слаженно, и Александр расслабляет каменное тело. Кадык, однако, нервно подрагивает. — И не смотри так. — Он ерзает, пытаясь снова улечься поудобнее. Кратковременный испуг сменяется нахохленным ворчанием. — Как «так»? — Как будто знаешь всё. — Не всё, но много. И не потому, что я умнее или ты глупее, а потому, что просто живу подольше и ошибался побольше. — Марк слегка улыбается, но без прежнего веселья. — Жалеешь? — А смысл? Александр затихает на секунду. — А знаешь… — Порывисто встрепенувшись, начинает: — Я, если б не это всё, пошел бы в техникум. — Какой? — Кулинарный. Чего смеешься? Я хотел когда-то. Пек бы торты, печеньки всякие. Нет, я б, конечно, храм посещал, соблюдал все уставы. Марк не перебивает, лишь брови сводит. Маленькая складка на лбу еле заметна. — Когда дома жил, так постоянно пек там разное. Стася тоже участвовать любила. Но мы так, только сладкий стол. Готовит у нас мать в целом. — А сейчас? — А что сейчас? — искренне удивляется Александр. — Уже всё. Вопреки возникшей печали, отголосок воспоминаний теплит. — У вас там что, и печенек негде налепить? — В неисправимом прагматизме Марку, конечно, равных нет. Вопрос вообще-то более чем логичен. Действительно негде али отмазки для ленивых? Александр на мгновение даже представляет небольшую просфорню, что у них при храме. Как он там тесто песочное перетирает, месит, раскатывает и вырезает железной формочкой. У них дома в наборе форм этих — миллион. Птица, рыбка, ромб, сердце, цветок. А вот дракончика отец выкинул. Нечисть же. Так-то можно даже кружкой повырезать, запечь, а потом по корпусу разносить братии в корзине той, что для просфор. Грешно, но так комично. Потом поклонов сотня. А может, даже две. — У нас… не делается так, — всё, что находит в ответ. А на ночь после он не остается. Чтобы депрессивным видом не нагнетать и без того нелегкое дежурство Марку. О заботе такой врач и не подозревает, потому что Александр уходит, пока его нет. Даже отчасти как-то сбегающе покидает больницу. Добросовестно прежде сообщение пишет, что он в порядке. И, конечно, о последующем недоумении Марка не знает. В келью не идет. Задерживается в семинарском парке. Сидит на горячем граните возле Богородичного фонтанчика. Липа шуршит где-то над головой, но ветер теплый. На такой жаре ни птицы, ни мошки. Перебирает плетеные бусины четок. Молитвы нет. Как и покоя. Телефон вибрирует беззвучно. Волны из кармана передаются ниже по ноге, а примерно через пять секунд вторят где-то очень близко к горлу. — Марк? — Ты где? — несвойственная растерянность мелькает в быстром вопросе. — Дома уже. Какая ирония. Нет у него дома. Раньше храм дарил это ощущение. А теперь не существует такого места, да и чувства больше нет. И понятие само какое-то инородное. Насмешливое. — Чего ты? — Марк мягок, как с ребенком. — Что случилось? Скажешь? Отчего-то так хочется заплакать. Нос щиплет предательски, но Александр глотает колюче-болючий ком. — Жарко было, проветриться вышел. Но тебя и так нет, так что я к себе пошел. Он не хотел, чтобы в словах была хоть тень обвинения, но звучали они надрывно. Не вышло окончательно подавить внутри весь шквал хотя бы на эти две минуты ради Марка. — В воскресенье свободен? — После службы — да. — Напиши, как закончите там. Встретимся. — Хочешь пойти куда-то? — Почти. — Он собирается прощаться. — Не сиди один на улице. Ночь же. Разговор обрывается гудком. Александр ежится после последних слов, оглядываясь вокруг. — Ну и что это было? — неуверенно шепчет. Экран еще светит в лицо. Табло показывает три часа ночи.

***

Воскресенье, естественно, он ждет. Концентрируется на нем, пытаясь отринуть любые другие тревожные мысли. Ожидание исцеляет. И второе дыхание дарит тоже. Вообще близка ему концепция жизни в ожиданиях как способ ненадолго раскрасить мир в цвета поярче привычных серых тонов. Когда маленький был, то праздники любил. Преданно ждал Рождество, Пасху, день Ангела. Был лишь единственный недостаток после всего — пресность последующих дней. События, увы, имеют свойство заканчиваться слишком быстро. А с ними меркнут и краски. И пока себе иное ожидание не сыщешь, то как-то и смысла нет ни в чем. Абсолютная дофаминовая яма. И вырыта собственными руками. Но пока о последствиях он не вспоминает. Тревога притупляется вплоть до воскресенья. Остается где-то на фоне — куда ей деться? Но, прикинувшись великим слепцом, Александр стойко делает вид, что фон замылен. Грядут выходные быстро. Опершись на парапет клироса, он ведет взором по прихожанам в очереди к Причастию. Сперва дети. Кто-то сосредоточен, а кто-то зевает. Потом женщины с грудничками. Кто-то совсем маленький в свертке, кто-то покрупнее, но все неизменно плачут и отказываются открывать рот. На крики их никто не реагирует тут никогда. Хор, во главе с послушником Иоанном, тянет плавно: — Тело Христово приимите… Источника бессмертного вкусите. Александр двигает губами в такт, но звуков почти не издает. После детей и матерей идут женщины к чаше. И только в последнюю очередь — мужчины. Двери алтаря открыты. Иконостас переливается золотом в солнечных лучах. Причастие следует завершать поклоном образам на Царских вратах, но почти никто этого не делает. Александр отрешенно подмечает мелочь, следя за обстановкой словно из-за стекла. Уже на трапезной становится поживее. Тарелки передаются по ряду. На первое — суп какой-то, вкус неясный. На второе — он еще не знает, так как механически до сих пор перемешивает юшку в тарелке. Желая почувствовать хоть что-то кроме пустых текстур, он невольно тянется к солонке и щедро сыплет не глядя. — У него вид такой, будто он не с доком пойдет потусить, а на свидание с девушкой, по которой годами сохнет. — Сергий методично залезает к нему в тарелку своей вилкой, чтобы наколоть картофелину. — Чего не ешь? Андрей шлепает его по руке, препятствуя. Но Сергий всё равно закидывает в рот квадратик. — Фу, чего соленая такая? — Жует, скривившись. — Как хозяйка влюбленная, что борщ пересаливает, я тебе говорю, — жалуется Андрею и запивает компотом. Продолжает кривиться. Александр даже не морщится, просто слабо отмахивается. — Отстань от него, — прерывает Андрей. Он не выражает беспокойство так экстравагантно, как Сергий, но пододвигает Александру свой хлеб с маслом. — Бери, я не хочу. Тот молча кивает и забирает. Обильно солит сверху. Откусывает жадно, много. Соль жжет язык. И, признаться, он этому несказанно рад. Уже после трапезной мозг чудным образом активируется. А с ним и нервная система. Александр переодевается под молчаливым наблюдением друзей. Они явно не говорят всего, что думают о такой смене поведения и спешке. — Пишите, если что, — бросает он перед уходом. — Давай там, не греши. — Сергий опять что-то ест и машет вслед рукой, хотя беглец уже скрывается за дверью. — Так говорит, будто у него не выключен звук постоянно, — негодует Андрей больше для вида. — Дай куснуть, — пинает Сергия и наклоняется к вишневой слойке. — Шпашиба. Александр проносится по коридору на удивление проворно. Попутно печатает: «Выхожу». Марк сообщение читает, но не отвечает. Встречает там, где и условились: по ту сторону дороги от семинарии. — Привет! — Александр пытается спрятать одышку. Спешил зачем-то. — Как оно? — Жарко. Показательно щупает свою макушку, которая за эти пару минут добротно прогрелась сквозь копну волос. Ему с такой кудрявой шапкой всегда трудно летом. Угол рта у Марка дергается, но в полноценную улыбку не складывается. Он, как обычно, безмолвно следит за движениями и готов выслушать все возмущения. — Так что, куда мы? — Сначала туда, — ведет в сторону супермаркета. И хочется спросить, зачем им в магазин, но почему-то кажется, что док не ответит, поэтому Александр послушно идет следом. Шаги даются легко, невесомо, унося подальше от семинарии. А супермаркеты он, к слову, любит. Гипермаркеты — и того больше. Такие яркие. Какофония звуков оглушает. Аромат выпечки мешается с запахом химии. Стиральные порошки — его маленькая слабость. Но для токсикомании они не останавливаются, а направляются вглубь, в продуктовый отдел. — Тебе что-то конкретное нужно? — Поравнявшись с Марком, Александр берет банку какой-то консервы и вертит в руках. «Кета». — Не мне. Тебе. — Так и не повернувшись к нему, док шествует в отдел круп. — Что конкретно нужно для печенья? Александр замирает в недоумении. Переспрашивает для уверенности: — Я буду печь? — Будешь. — О. — Мука у меня есть. Сахар, яйца тоже. Если нужны какие-то ванилины, то бери сейчас. — О, — второй раз выдыхает Александр. Косится на Марка. «У меня» — это прям у него? Прежде чем начинает медитировать над услышанным, он берет с витрины пачку разрыхлителя для теста. А пальцы какие-то протезные. Не свои. «У него». Искусственный свет заливает зал, разноцветные упаковки на стеллажах окружают, и только Марк, будто специально не замечает его ступора, такой вселенски безмятежный. Не сутулится, как Александр. Плечи широкие, а вокруг — их же пространство. Его много. В нарисованном мыслями ситкоме Марк вообще кажется центром всего. Ядром. Магистралью. И в носу снова отчего-то пощипывает. Александр стряхивает наваждение, хоть и не хочет этого больше всего на свете. — Давай шоколад возьмем, — отворачивается, будто не пялился только что по-лемурски, — и масло. — Куда спешишь так? Улыбку Марка он не то что слышит в интонации — он ее на физическом уровне затылком ощущает. На подходе к кассе Марк тормозит его: — Стой. — Берет соломенную панамку с полки и пристраивает ее Александру на голову. — Так и ходи. — Это еще зачем? — Тот снимает, чтобы рассмотреть. Шляпа небольшая, с аккуратной черной лентой. — Она не женская? — А если да? На светлых завитках она смотрится как если бы там всегда была. Александр посматривает на себя во всевозможных зеркальных поверхностях. Смущенно поправляет, отражаясь даже в металлических перилах. Когда выходят из магазина, опять поправляет на всякий случай. Непривычно. Но солнце больше не сжигает. Марк уводит в спальный район поблизости. Как оказывается, живет рядом. Александр об этом и не задумывался, несмотря на то что врач как-то говорил, что звон семинарских колоколов слышит по часам. Не имея ни малейшего представления, где пункт назначения, он с покладистостью утенка следует за доком. Заглушить неловкость за время пути не успевает, хоть и шурует нарочито бодро. Резковато. Скорее всего, со стороны заметно. — Не разувайся, боже. — Невежливо же, — Александр сопит с имитацией недовольства. — И не упоминай всуе. — Плитка холодная, — Марк добавляет потише. — Тапок нет. Гостей не принимаю, тут уж извините. — Так и прекрасно. — Александр не знает еще, какой факт радует больше: прохладный пол в такую жару или всё же негостеприимность Марка. Квартира небольшая. Две комнаты. Одна проходная, совмещающая подобие кухни и гостиной. Коричневый диван послушно подпирает стену слева. Вторая комната — в конце, если пройти, — спальня. Но Александр не проходит. Тоже невежливо. Он впервые у кого-то дома. И приличия все соблюдает, как по книжке. Вокруг, конечно, аскетично. Как и ожидалось, в стиле Марка. — А Ника где? — На глаза попадается кошачий фонтанчик в углу. И миска с ушками. — Кто ж ее величество знает. Позже, возможно, придет поесть. — А как она заходит? — Там на балконе у нее лестница личная. — Марк уходит вглубь комнаты. — Хочешь посмотреть? — Не хочу, — Александр отводит глаза. Следом не идет. Шуршит пакетом, доставая покупки. Вообще-то хочет. Не по себе, однако, от мысли ворваться нагло в чужое личное пространство. Не сможет он пока. Задумчиво намыливает руки. Моет сверхтщательно. — Чай будешь? — Док возвращается и клацает на чайник. В домашней одежде он совсем другой. Слишком расслаблен и растрепан. И в чем-то даже беззащитен. Выглядит как нечто незаконно-запрещенное. Но Александр — нарушитель и рецидивист уже достаточно давно. Глазеет в открытую. И в глупости своей восхитительной не понимает степень откровенности. Док этого словно и не замечает. Открывает один из нижних ящиков. — Мука была где-то тут. Но ей много лет, она еще от хозяйки. Надеюсь, не помрем. — Яйца и молоко, надеюсь, тоже со времен хозяйки? — Ох и шутник, — хмыкает Марк. Неловкость испаряется бесследно. Масло топится медленно. Чай уже готов. Марк невозмутимо пьет, хотя из чашки вылетают клубы пара. Для Александра он сделал холодную версию — со льдом и мятой, а еще перцем. Так странно. Тоже обжигает. Александр всё еще посматривает на него. Бдит движения. Провожает в спину, когда он отходит. Мнет мягкое тесто на автомате. И чувств так много. Тепло в руках, жжение во рту, запахи щекочут рецепторы, хрусталик преломляет желтоватый свет, собственные волосы еле касаются ушной раковины. Слишком. Много. Опускает взор на тесто. Крошит шоколад. В горячих руках он плавится. Сладкий. Пока Марка нет, он воровато облизывает непослушные пальцы. Снова моет руки до дыр. Марк возвращается и пахнет сигаретами. И чем-то прохладно свежим. Еще мыла. Еще тщательнее. — Можем посмотреть что-то, пока печется. Плазма напротив дивана загорается. Александр на нее и внимания не обратил, когда зашел. Отец такую бы назвал зомбоящиком. Телевизора в их доме отродясь не было. — Космосом интересуешься? — Да. Интересуется. Такое ощущение, что в этот момент он интересуется всем. Пока Марк включает, он уже уселся на диван, откинулся, чтобы поудобнее и духовка в поле зрения была. Аромат оттуда разносится почти сразу. Как и любому блюду, печенью нужно дать время. Не доставать преждевременно, чтобы пропеклось равномерно. Чтобы вышло хрустящим, с румяной поджаристой корочкой. Так лучше всего. Марк понимает. Не торопит. Когда испеклось, помогает доставать лавовые кругляши, как мать, голыми руками, совсем не обжигаясь. Александр дует на печеньку, пытаясь остудить, да поскорее. Кусает нетерпеливо еще горячую. Шоколад, растопленный и огненный, сжигает слизистую напрочь. Но как же хорошо. — Не спеши, не спеши. Док тоже отламывает краешек. Отрадно видеть, что, несмотря на нелюбовь к сладкому, он пробует творение. Кивает. — Вкусно очень. — Я знаю, что тебе такое не нравится. — Нравится. — Марк смотрит прямо на него. В упор. Не уклониться. Александр почему-то опускает глаза. Тянется ко второй печеньке. — Давай еще чай сделаю, чтоб не всухомятку. Перекус ободряет, но не сильно. Они возвращаются к просмотру, а Александр глушит редкие зевки. Умиротворяющая картинка фильма кружит, а голоса баюкают. Он подтягивает к себе ноги, а голова сама ищет, где приткнуться поудобнее. Марк ловит доверчивое тело, чтобы уложить себе на плечо. И оно на удивление податливое. Александр пододвигается, чтобы не только спрятать лицо в шее Марка, но и уложить на него коленки. Тот дышит медленно. А может, и не дышит. — Что ж ты ребетенок такой, — обреченно тянет. Выдержать тяжесть чужого тела и даже мускулом не дрогнуть удается практически из последних сил. Зрение, слух, обоняние и осязание обостряются настолько, будто выпил склянку ведьмачьего зелья. — Я не сплю. — Александр открывает только один глаз и только на одну секунду. — Конечно, — выходит уже шепотом. Мягкие колечки прямо под подбородком. — Я не тяжелый? — Пожалуйста, спи. Он зарывается ладонью в кудряшки и выдыхает прямо в них. Так шумно. Целует прядку — ту, что ближе всех. Хотя другие тоже так предельно близко.

***

Спится мягко. Александр встает позже обычного. Утреннюю проспал точно — она по будням на восемь, а уже начало одиннадцатого. Марка нет. Он оставил завтрак и записку, что ключи можно консьержке скинуть. Стараясь не задерживаться, Александр поспешно ест и собирается. Пару печенек забирает для Сергия с Андреем. Вот так прогуливает он впервые. Сердце колотит, пока идет обратно. Но всё вокруг спокойно, как всегда. И нет жары такой. На территории семинарии тишь. Занятия уже идут. Напоминает день после выписки сестры. В пределах корпусов уже такой паники нет. Быть может, парни придумали, как прикрыть его, немощного. Он ведь до этого так не борщил. Всего лишь раз. Вчера был лучший день. Один из. Он его запомнит. Теней так мало, солнце аж над головой — в зените. Теплит шею, руки. Пока он бредет к братскому корпусу, выуживает телефон. Не видел его со вчера. Куча пропущенных от Сергия и сообщений с тридцать от Андрея. Две мамочки переживают. Он виноват, он знает — и вздыхает тяжко. Подобный случай в своем роде сингулярный. И больше никогда не повторится. Как студент — он прилежный. Печеньку откусывает, щурясь в разряженный и почти черный экран. Силится то прочитать, то угадать, какими благими кличками к нему взывал Андрей, пока он не на связи был. — Слава Богу, — раздается сзади негромкое, но оглушающее вусмерть. Он каменеет тотчас как был, в чем был. Прирастает к месту, где стоит. Зажмуривается, переживая в экспресс-режиме все стадии от отрицания до принятия. — С тобой говорю. Так и будешь задом стоять? Печенье выпадает из ослабшей руки прежде, чем голова поворачивается на леденящий жилы голос. Склоняется, капитулируя мгновенно. — Навеки слава Богу, отец.