Вопреки догматам

Ректор, архимандрит отец Феофан, восседает за дубовым столом. Стол темный, лакированный, а потому такой теплый. Притягивает солнечный свет из окна распахнутого. Александр греет холодные руки о гладкую поверхность, стоя прямо напротив. Осознание происходящего отдаляется, но волосы на теле дыбом, как у зверя пойманного. Отец стоит рядом. Прямо над душой. Не сидит, как тот же отец Николай, возле ректора занявший место и теперь взирающий сочувственно. Не находится где-то далеко, как отец Валерий, примостившийся в углу на стуле. Нет, отец стоит глыбой высокой, и веет от него тем самым холодом, от которого мерзнут руки в такую несусветную жару. Александр на секунду поднимает глаза, чтобы удостовериться, что отец Валерий всё еще тут — пауком угол оккупирует. Пришел без приглашения, уселся точно у себя дома, и вид у него такой самодовольный, будто и рад выносить приговоры или свершать их, как палач. Отец сразу повел сюда. Александр понял, что исход предрешен, хотя тот не проронил ни слова. Поэтому пошел за ним, след в след, на эшафот или еще куда. Куда прикажет. Отец спокойный, и это ужасает до предела. Столь бесстрастный, будто перед ним не сын стоит, а незнакомый человек, недостойный ни грамма эмоций. — Пока ты шлялся где-то, мы выяснили, что у нас с тобой это далеко не впервые, — начинает он неторопливо, но, проговаривая «нас с тобой», брезгливо морщится. — И где ж мы были? Александр молчит. Глаза не поднимает. — Можешь не отвечать. И так понятно, где в твоем возрасте ночью лазят и для чего. Вопрос — к кому. Так кто она? Есть что сказать? — Нет, отец. Он не перечит, не оправдывается, но и рассказывать ничего не собирается. Страх перед отцом перебивается страхом упустить шанс еще хоть раз пожить ту жизнь, что более-менее напоминает обычную. — Думаю, ты расслабился. Виктор бросает небрежный взгляд на молчащих иереев. Кто-то смотрит с жалостью. Кто-то с осуждением. А кто-то и вовсе как коршун. — Александр, — заговаривает ректор Феофан, — кто-то еще покидал семинарию через садовничий выход? — Нет. Только я. — Он врет, — отец Валерий кривит губы. Недобро. — Не встревайте, — Виктор останавливает рукой любые последующие слова. — Что вы вообще тут делаете? Это дело моей семьи и руководства. — Я преподаватель и духовный наставник. Это бедное чадо и на моем попечении тоже, — отвечает священник слишком участливо и кротко. Отец отмахивается от него, как от мухи, и поворачивается к сыну: — Александр? — Только я, отец. Больше никто, — тот делает самые честные глаза, на которые только способен. Отца это, похоже, ничуть не трогает. Он всегда безошибочно считывает ложь. Но уличать сына в ней не спешит. — Мне всё равно на остальных студентов. У них есть свои родители и голова на плечах. — Он замолкает, пока что-то обдумывает. — Возьмешь манатки, как закончим, и отнесешь в десятую келью. — Ты хочешь переселить его к себе? — уже вмешивается отец Николай. — Да. — Так не делается. Дальше Александр не слушает. Блуждает вслед за узором дерева на столе, что как венозный рисунок. Кажется, отец Николай говорит что-то о его положении среди других студентов, о том, что это подрывает самооценку в кругу друзей и в обществе. Почти не слышно. Венка вьется по поверхности, прячется под груду грузных папок. — Пока я тут, посмотрю за ним. Пусть хотя бы до Преображения уделит время Богу. — Виктор смеряет сына холодным взглядом: — А то мы, видимо, и поста Успенского не гнушаемся, да? Развлекаемся вовсю. Слышал меня? — Да, отец. — Вы б лучше телефон кнопочный ему выдали. Он из кирпича своего не вылазит на лекциях. — Отец Валерий цокает осуждающе. Но отец отрубает: — А вас не спрашивали. В сторону священника не смотрит. Кратко стукает пальцами по столу около себя, и Александр безошибочно знает, что сей жест значит. Послушно достает смартфон и оставляет на столе, на том же месте, где было указано. В моменте понимает, правда, что Марка теперь и сообщением предупредить не удастся о возникших обстоятельствах. Он и за вчерашнее не поблагодарил. А теперь и вовсе пропадет с радаров. Отец поддевает телефон двумя пальцами, как нечто самое мерзкое, что доводилось трогать, и сует в карман. Александр, сам того не понимая, следит за руками. Прикусывает изнутри щеку. Его дальнейшего участия в диалоге не требуется — о нем как будто забывают. Немым свидетелем он слушает вполуха о том, что молодежь нынче развратна и своевольна. О том, что замки на задней створке поменяют, а может, вовсе камеры поставить нужно. Что вот уйдет куда-то студент, а если что случится и не вернется, то спрос с кого? На ком ответственность? Конечно, на семинарии. Что дети рвутся по юной глупости, а головы седеют у родителей. Отец больше не смотрит на него. Ни до конца собрания, ни до конца дня. Ни после. Это давит. И разрушает. Методы воспитания в их семье сменились лишь раз. Раньше отец бил. В зависимости от тяжести содеянного скалировалось количество полученных ударов. Порой ремнем, порой шнуром. По настроению и по дальности расположения орудий наказания от точки вынесения приговора. То было в отрочестве. Потом ему исполнилось четырнадцать, и наказаний силовых больше не было. Но появилось нечто другое. На первый взгляд простое, неважное. Игнор. Тотальный. Как если б кто-то шапку-невидимку на чело цеплял. Бывало, что-то сделаешь, реакций и последствий ждешь, страшишься, но для отца как будто исчезаешь. И ходишь призраком бесплотным. И даже мать права увидеть тебя не имеет. Заразно это для нее, она исчезнуть тоже может. Порой Александр так хочет попросить, чтобы снова всё было как прежде. Чтобы увидели, заметили, чтобы разозлились и избили, как раньше. С чувством, войдя в поток агрессии. Но не молчали равнодушно. И вид не делали, что ничего не видят. Его не видят. Что его не существует, пока отец так злится. Он вещи сгребает все вместе в тумбочку стола. В ней же и понесет. Без разницы уже. Андрей подает то, что выпадает из рук дрожащих. Дважды падает и сама тумбочка. Вещей немного на самом деле. — Ты как? — Не знаю. — Давай ее сюда. Пока садись. Отбирает тумбочку, складывает сам послойно вещи. Какие-то тетради сверху. Щетку. Полотенце с пандой. — Тут печенье какое-то. — Вам было. — Пост же. — Я знаю, — тихо говорит Александр. — Вчера не знал. — Давай. — Проследив за выражением его лица, Андрей забирает сверток. — Я съем. Десятая келья меньше той, что у них. Она на втором этаже, там все такие. Двухместные. Кровати Александр не стелет — сперва убраться стоило бы. Последняя уборка была, наверное, когда отец приезжал на Филиппов пост. Не на весь — на первую седмицу. Работа же. На койке отца и сейчас сумка с ноутбуком. Дела не оставляют. Убираться он начинает с молитвенного стола. Протирает маленькие иконы, складывает в стопки. Воск с подсвечника отдельно собирает — потом отдаст на переплавку. С прошлого года стоит роскошная ваза с вербными ветками. На них — серые котики. Пыльно-пушистые. Ставит в лампадку фитиль, спичкой пододвигает самый краешек. Чаша в масле, отмывается плохо, но помытая блестит голубым. Отец любит голубой. Цвет Богородицы. Андрей приносит масло — наливают осторожно. Зажигают. Образы освещаются. Справа на стене — «Спас Нерукотворный», слева — Богородица «Семистрельная». Ниже икона мученика Виктора Никомидийского. Покровителя. Александр зависает на ней, пока раскладывает другие иконы по столу. Равноапостольная княгиня Ольга — мамина святая. Анастасия Узорешительница. Георгий Победоносец — покровитель младшего. Великий князь Александр Невский. Пальцы холодные, снова дубеют. Он держит иконку цепко. Если бы в этот миг кто-то решил забрать ее, то пришлось бы вырывать всю кисть. Александр чувствует, что ступает по самому краю собственного срыва. Замедляет дыхание, как учил Марк: вдох растягивает ровно на восемь секунд. Выдох делает тоже за восемь. Бережно укладывает деревянный образ к другим. Молитвослов сбоку пристраивает. Посередине место особое — для Евангелия. Отец его возит всегда с собой. Небольшое — размером с ладонь. Не ту, что у Александра, а отцовскую, конечно. Замотано в белую атласную салфетку, вышитую золотистыми крестами. Мать вышивала. Давно. Александр гладит крестики кончиками пальцев. Отец не показывается, когда постели застелены, пахнут порошком с лавандой. Углы все вымыты, что даже пол стал тоньше. Он появляется только на вечерней. Незрячий. Вместо того чтобы стать привычно около своих, Александр становится неподалеку от него. На правой руке отца четки на тридцать. С крупными голубыми бусинами, разделяющими на десятки. Александр сам их сплел. Это одни из первых. Неидеальные. Расстояние между плетеными бусинами кое-где неравномерное. И сами они не шибко круглые — косили по сторонам в неумелых руках. Но в связке есть и удачные. Может, и пара отличных найдется. Он помнит, как радовался, когда получалось сплести хоть одну бусину, что поровнее предыдущих кривых собратьев. Помнит, что спешил закончить ко дню рождения отца. Опаздывал, а крест финальный всё никак не получался — его надо было плести двойным рядом. Он путался, распутывал. Из-за этого подарить удалось аж поздним вечером. Но отец тогда так искренне удивился и, кажется, слегка улыбнулся. Тоже давно. Помня мельчайшие детали тех дней, он не запоминает, как кончается вечерняя. Ложится спать один. Непривычно. Оглушающе тихо. Спит поверхностно. Едва-едва глаза затягивает темной дымкой. Язык свечи почти что не дрожит и тускло освещает стены. Фигура посреди комнаты настолько широкая и статная, что даже на коленях полностью закрывает молитвенный стол. От свечки создается впечатление, что очертания тела подсвечиваются. Отец молится. Тени движутся за ним то ближе, то врассыпную по стенам, когда он склоняется в поклоне. Он всегда по ночам молится. Тихие молитвы в ночи самые громогласные — Александр знает. Он плохо помнит их первую квартиру, она была маленькой. И он сам был такой маленький, что спал еще в кроватке, где сейчас Георгий спит. Бывало, проснется — и отец всегда стоит на коленях вот так. Будто монолитный. И тогда, и прямо сейчас. Поклон. Молитва шелестит едва. И Александр слышит в ней свое имя. И Стасю. Всех. И снова. Поклон. Глаза туманит. Он сворачивается еще меньше. В носу, как шилом, колет. Весь день сегодня эта боль. Спина мутнеет перед глазами. Вдох на восемь. Выдох — тоже. С кровати соскальзывает гибко. Штаны нащупывает, надевает под футболку, мокрую от пота. Стекает на колени подле отца. Тот не реагирует никак, только читает громче. Он весь Псалтырь наизусть знает. Вообще кажется, что знает он все молитвы. На все потребности. И всем святым. Или по крайней мере тем, о которых известно Александру. Вычитывает четко, не спеша. Без книжек. Поклон.

***

Утро, как и вечер, остается провалом в памяти. И еще сколько-то там дней за ним. Автопилот правит. Он не помнит в точности событий. — Да он зомбировался. — Сергий машет рукой перед лицом Александра, пока тот вяло моргает. Веки опущены низко. Сергия в целом видно в ультраплохом качестве. Андрей так и вовсе астигматически размыт на фоне. — Я с него в шоке, — чуть ли не впервые соглашается Андрей. — Ты там спишь вообще? Александр неохотно фокусирует на нем взгляд. Кивает. — Иногда. — Может, с отцом Николаем поговорить? — Волнуясь, Сергий нервно кусает бублик. Сует его Александру ко рту. — Хоть что-то съешь. — Не хочется. Остывшее пюре размазано по тарелке. — Он только грибы выел, — докидывает Андрей. — Давай ешь, мученик. Александр размазывает картофельную жижу еще больше. Он знает, что сегодня пятница. Еще знает, что отец по средам и пятницам ничего не ест. Ни в Великом посту, ни в Успенском. Знает, что в понедельник, вторник и четверг у него еда без масла растительного. И только с субботы можно разговеться немного. Суббота уже завтра. Как мелькнула неделя — загадка. Он хотел бы поесть вместе. — Что там док твой? Он вздрагивает, услышав вопрос от Сергия. — Не знаю. — Хоть бы номер запомнил или ник. Тогда мог бы связаться с ним через нас. — Мог бы. Он уже столько раз перебрал варианты того, что мог бы сделать, что умный Сергий затерялся в тех ветвистых развилках. — А хочешь, я к нему схожу на выходных? — Не нужно. Он не любит, когда дергают без дела. — У него работа такая. — Вот и не будем добавлять работы. Александр раздраженно зыркает на Сергия, но тот только хмыкает и локтем Андрея толкает. — Глянь, он огрызается. Хоть чем-то растормошился. — Оставь его. — Я вообще-то готов на благие дела ради него. И это после того, как он всем нам лавочку прикрыл. — А давно пора. Только вот лазили все, а отдувался в итоге он один перед ректором. — Мир несправедлив, — поучительно подытоживает Сергий. — Зато теперь мы тут все наготове с жилетками, чтоб поддержать его. И нечего так вянуть, — обращаясь уже к Александру, он толкает ему тарелку с пюре еще ближе. — Отстань, — безучастно отмахивается Александр. Андрей мрачно следит за ними двумя. Из рук всё валится. И сонно. Ночами Александр недосыпает — встает с отцом. Так нужно. И правильно. Мимолетно где-то по периферии порой вопрос всплывает: «А что тогда неправильно?» Ответить сам себе он не рискует. И можно ль разрешить себе неправильность какую-либо, в чем — он даже размышлять боится. — Подстричься нужно. Отрастил гнездо. От неожиданного обращения отца он вздрагивает. Как если бы слышит голос первый раз. Отец ни разу не заговорил до этого. И вот сейчас оделся, окинул холодно глазами и бросает как между делом. — Я не хочу. Отец выгибает бровь, будто услышал неизвестное слово. Пока он выжидающе молчит, Александр для пущей убедительности мотает головой. Он только проснулся, белки у глаз багровые, прожилками изнизаны. Растяпанная ширма из волос на лбу пружинисто колышется, и отец, кажется, следит за ней. — Нужно, — обрывает разговор и отворачивается. — Я же сказал, что не хочу, отец. Силком выталкивая слова из горла, пытаясь сделать децибелы хоть на мизер громче, Александр сразу ощущает, как спазмом сдавливает шею от волнения. Не дышит. Воздух застревает где-то на подходе и распирает ткани. Отец поворачивается снова, венчая его бесстрашные или же глупые потуги. — Начни еще озвучивать, чего хочешь. — Хочу поговорить нормально. Приняв нечитаемое выражение, отец сурово сводит брови. — Так слушайся для начала, — чеканит холодно, — и будут с тобой говорить нормально. — Я… Хорошо. — Ничего хорошего. — Подстригусь. Давай только попозже. Фокус гаснет в стальных глазах. Отец теряет интерес и больше не видит его. Можно выдыхать. Только в обед отец находит его сам. Ждет у корпуса учебного. Александр как раз выходит оттуда после лекции и опешивает от внезапности. Своих предупреждает: — Я сейчас. Шагает навстречу быстро, ускоряясь мыслью, что отец соизволил его визуализировать второй раз за день, что уже немало. — Искал меня? — Неспроста же он тут ждет. Отец кивает кратко, осматривает от макушки до пят. Подрясник чуть помятый, а под солнцем все складки заметны. — Пойдешь на ужин после вечерней? — Александр спрашивает, пользуясь заминкой. — С нами, — на друзей кивает, позади оставшихся. Отец лишь на миг устремляет глаза ему за спину, но вопрос оставляет без ответа. — За мной, — бросает. И сразу разворачивается. Уходит. Александр догоняет его почти бегом. У отца шаги широкие, быстрые. К храму зачем-то идут, хотя до службы еще больше часа. Внутрь не заходят — кое-кто ждет их на дорожке. Отец Николай улыбается еще издалека. — Слава Богу. Отец сразу кланяется, руки складывает. Сперва целует руку протоиерея, затем едва касается своей щекой его — и снова руку. Александр тоже берет благословение. Но лобзания не делает. Не дорос пока. — Вообще-то я с тобой отдельно хотел поговорить, — священник обращается к отцу в манере легкой. Уютно-доброй. — Я догадался, о чем речь пойдет. Вот и привел, пусть постоит. Отец Николай качает головой без осуждения, но заметно погрустнев. — Александр, ты как? — Хорошо, — тот смотрит на брусчатку. Розовая. — Выглядишь неважно. Аскезы должны служить духовному росту, а не разрушать тело, знаешь же? Отец окидывает сына ленивым взглядом, отвечает вместо него: — Он знает. И его никто не заставляет. Он сам себе решил — пусть делает что хочет. Не отрок уже. — Так ли скажет любящий родитель? — Я как родитель вложил по максимуму. И в голову, и в жизнь. Дальше пусть сам решает, если такой взрослый. Священник вздыхает и смурнеет. Отца жестом приглашает за собой. — Мы пройдемся, а ты посиди, Александр. Вон лавочка в теньке. Александр остается на горячей лавочке, провожая их спины. Следит за ними, невпопад думая, что сзади они почти неотличимы. Близнецы. Одного роста и цвет волос один. Но иерей худее и выглядит постарше. Вблизи заметить можно, что морщин у него побольше и борода уже немного серебрится. А ему еще пятидесяти нет. Отец моложе на контрасте — черноволосый. Бороду тоже отпустил, но небольшую. Александр размышляет, как он сам будет выглядеть с бородой. У него и щетины еще толком не было. Позорные три волосинки, которые пока что он сбривает под ноль. Вот у Марка щетина хорошая. Красивая даже. Он ее не оставляет тоже, но те пару раз, что доводилось видеть, Александр словил укол зависти. И любований тоже. Где-то внутри проскакивает смешинка нервно-теплая, что он опять свел все мысли к Марку. Такой вот странный Рим себе обрел, куда дорожки мыслей все ведут. Зачем-то в голову приходит сравнить Марка с отцом. И схожесть есть. Первоначальная. Оба закрытые, порой враждебные бывают. Но в итоге слишком разные. С Марком теплее градусов на сто. Александр не уверен, что видел хоть единожды, чтобы отец оттаивал, миловался с матерью или с детьми смеялся. А разве есть поближе люди, чем половинка или свой ребенок. Мысли гнетут. И снова вокруг сереет. На тех двоих, всё еще идущих вдоль парка, он больше и не смотрит. На плечо ложится невесомая рука. Тактильно сразу ясно чья. — Ваша идея? — спрашивает он, не оглядываясь, и кивает на отцов. — Думаешь, зря? — Андрей садится рядом. — Отец расстроится. — Ты б про себя подумал. — Так я и думаю, — кривая улыбка еле касается губ Александра. Постыдно думать только о себе. Но он по жизни все эмоции и настроение отца экстраполирует и на свою персону. — Спасибо, — поворачивается-таки. — Но не нужно было. Андрей молчит. Сложно догадаться, о чем он думает, но Александру не особо интересно. — Тебя Сергий ищет. Что-то он сегодня прямо нарасхват. — Ты не поверишь! — Сергий энергично руками машет, но, вспомнив что-то, себя одергивает: — Так, руки-ноги целы? А то тебя опять увели, я снова распереживался! — Не волнуйся за меня так. — Он не за тебя волнуется. — Андрей прикрывает дверь их кельи. — Он только за свой зад беспокоится, тут уж будь уверен. — А что происходит? — Александр косится на двух конспираторов, хотя Андрей спешит откреститься, что он не при делах. — Давай сам говори ему. Твои ж деяния. Сергий деловито осматривается и понижает голос: — Ты сядь, — подталкивает Александра к его бывшей кровати. — Смотри. Видишь луч надежды? Это я. — Я тебе сейчас вклею. — Андрей располагается на кровати Сергия как на своей. — Ладно-ладно. Смотри сюда. Что-то металлическое мельтешит в руке у друга. Александру удается рассмотреть какой-то ключ, которым он машет ему перед лицом и норовит попасть прямо в глаз. — Что это? — Твое хорошее настроение. Твоя надежда и путеводная звезда. А еще поток нескончаемых благодарностей мне. Можешь начинать уже. В спину ему прилетает тапок. Он ойкает от неожиданности, но Андрей уже откидывается обратно на подушку. — Ты задолбал. — Да всё, всё, — миролюбиво подняв руки, Сергий спешит объясниться: — В общем, это дубликат от нового замка задней калитки. Александр изумляется не на шутку: — Ты… ты где его взял? — Места знать нужно. — Нет, бред, нет, — Александр мотает головой, отмахиваясь от него. — Если снова… Нет, они теперь следят по полной. Еще и дежурства ввели ночные. — Бред — это твое состояние в последние недели. А это, — он опять тыкает ключом чуть ли не в глаз, — поможет снова расправить твои крылышки. Да разве были крылья? Со смехом слепленное нечто из воска, растаявшее так сразу. Не взлететь. Однако Сергий другого мнения и из подавленности его вытягивает как умеет: — Никто там не следит нормально. Я вчера уже выходил. Они ж и дверь новую поставили, так она вообще бесшумная. Ну прелесть! — Как выходил? А камеры там есть? Не видел? Александр всё еще не может принять суть происходящего. — Какие камеры, смеешься? Чтоб они — да бюджет на них выделить решили? Я тебя умоляю. От ширины самодовольной улыбки Сергия еще немного, и трещины по лицу разойдутся. — Нет, ничего не говори пока. Потом. Пусть хотя бы отец уедет, и потом мне всё расскажешь. Пытаясь помассировать виски, которые словно проткнуты пылающими штырями, Александр поджимает губы. И жмурится, как от солнца яркого. — Какой же бред. — Я говорил тебе, что надо потом ему сказать. — Андрей перемещается к нему поближе, попутно ворча на Сергия, который недоумевает: — Да что не так? Он же тусить хотел. Нет? — Дурак ты. И не лечишься. Его отец морально душит. Особенно как все узнали, что он ночует невесть где. — Никто меня не душит. — Вопреки протесту, Александр истерично хихикает. — Какой же бред. Зачем всё это? — И этот тоже не лечится. — Андрей решительно поднимается и тянет его за собой. — Пойдем-ка в келью тебя проведу. Тебе б поспать или хотя б прилечь. — Да что не так-то? — Сергий сокрушается им вслед. — Чтоб я еще раз поверил, что ты «всё порешаешь». Вы у меня в печенках оба уже. Сергий еще что-то мямлит с расстроенным лицом, но Андрей уже берет Александра за плечи. — Пошли, — ведет к дверям. — А ты не нагнетай мне тут. — Да что я нагнетаю? — Сергий, как обиженный щенок, плетется за ними. — Я же помочь хотел. — Помочь он хотел, — Андрей передразнивает, но тон не повышает. Александр даже не пытается спорить. Ощущает себя куклой, которую друзья тащат на ниточках. Дойдя до двери, Андрей мягко подталкивает его внутрь. — Приляг на полчасика. Служба будет — я позову. — Идите, — Александр равнодушно машет рукой. — Справлюсь. Андрей смотрит на него несколько секунд обеспокоенно, но будто понимает, что любые слова бесполезны. Тихо выходит, прикрывая за собой дверь. За порогом слышно, как он всё еще ругается на Сергия, а потом шаги затихают. Недолго постояв, Александр оседает на кровать. Подушка сдается чужой и неудобной. Взгляд скользит по потолку, по стенам, по вещам на тумбочке. Отчего-то вся жизнь, вся сущность теперь уместилась в маленькой душной коробке комнаты. Он вспоминает слова отца Валерия о «невидимых ловушках» и «человеческих пристрастиях». А воспаленное сознание рисует перед глазами мельтешащий ключ. И он не выглядит как символ свободы или жизни желаемой. Он искушение, и всё так очевидно. Дьявол не явился в пламени на колеснице, нет. Пришел он в образе заботливого друга, в простом куске металла. А раньше — являлся в запахе кофейных сигарет, в руке той теплой, что на голове была. В хрусте печенья или в чем еще. Ногти вонзаются в ладони, и боль так явна. Но вовсе не в руках, а в шее где-то. Но пусть — так нужно. Боль очищает. Он снова направит всего себя Богу. Молиться будет еще больше. Усерднее и дольше. И впредь без пристрастий новых, без желаний странных. Даже если это означает вырвать сердце. Но утешение не в людях ведь, а в Господе. И с мыслью этой выдыхает. Глаза лучи не ловят и не моргают нервно наконец. Внутри как будто что-то надламывается, но вместе с тем становится спокойно. И колокол звенит, всех на вечернюю зазывая. Пятничную службу он помнит. А дальше события запутываются снова. Успение грядет вот-вот уже — в понедельник. И помимо службы будет еще служиться молебен для учеников и студентов перед началом учебного года. Соберется толпа детей и подростков, все прилежные такие, что в лучшие времена улыбку вызывает их скрупулезность в моменте, навеянная строгостью родителей. В воскресенье еще спокойно более-менее. Отец Николай служит — литургия идет плавно. Мерно. А людей так и совсем немного, только постоянные прихожане. Александр толком не молится. Слова произносит лишь, эхом отдающиеся в храмовом пространстве. Клирос семинаристов почти пустует: кроме них с Андреем — никого. На песнопениях это не отражается, поскольку второй клирос — монашеский — в полном сборе. Послушник Иоанн с противоположной стороны храма жестом показывает ему, чтобы он поактивнее участвовал, но Александр не замечает того — держится обособленно от мира. Вряд ли он знает, что с таким безжизненным лицом он на отца похож настолько, словно отражает его в водной глади. Литургия почти заканчивается, когда он ощущает на себе пристальный взор. Неохотно ведет глазами по группе прихожан. Взрослые крестятся, пара годовалых малышей носится по храму. Один и вовсе спотыкается о ступеньку к алтарю. Мать его суетливо страхует, ближе к вратам не подпускает. И лишь одна фигура неподвижна в привычном сборище. Совсем не подходящая картине общей. Как чуждое нелепое звено. Два белых глаза направлены прямо на него. Не отпуская, не мигая. И интереса к окружающей среде в них нет. Как если бы внешний мир и вовсе нереален. Есть только цель. А брови, что над ними выше, сдвинуты уж слишком хмуро. Утратив опору внутри какую-либо, Александр сжимает угол аналоя изо всех сил. Держится, чтобы на пол не осесть или, не дай Бог, не сорваться. Не зашагать бездумно навстречу этому гипнозу. Он подпевает Херувимскую, не слыша голос собственный, и сам теперь моргать боится. Не хочет, чтобы наваждение сплыло. Ведь, вероятно, ему подобное уже мерещится. Приходы ловит прямо в храме от стресса, недоедания и недосыпа. И фон тускнеет, и службы он не слышит вовсе. Столь глупый мозг буквально звуков больше не регистрирует никаких. Лишь человек напротив — он константа. Настолько явен, что, и не вписываясь в толпу, стоит он твердо, словно точно на своем месте, на начерченном мелом кресте на полу. Как несущая колонна. Марк. Такой вообще не подходящий храму. Да и религии любой. Представить вовсе невозможно, чтобы он в церковь ходил. Чтобы исповедовался или причащался. Что даже если внести его, как монумент, поставить посередине, он останется из другой Вселенной. Не отсюда. Осознание того, что Марк здесь, а не в воображении, ударяет по Александру с новой силой. Он поворачивается к Андрею, дивясь, что шея не скрипит, как на кольцах ржавых. Тот вскидывает голову вопросительно. — Я сейчас, — голос срывается, несмотря на то что он шепчет. — Прикрой меня. Андрей кивает, хотя его ответ роли бы совершенно не сыграл. Александр специально неторопливо спускается с клироса и движется по проходу, стараясь не смотреть на Марка. Движения даются скованно, наигранно. И взгляд Марка он чувствует на себе, как физическое прикосновение. Выйдя из храма, останавливается у входа. Большой вдох. Шумный выдох. Солнце слепит. Секунды растягиваются на века. А сердце колотит, как церковная колокольня. Наконец Марк выходит следом. Брови всё также сведены. Еще бледнее, чем был. «Как поганка», — мелькает в голове у Александра истерично воодушевленное. Он видит его так близко, но нет, не верит. Не может быть же. Марк, видимо, сказать что-то собирается, но Александр качает головой. Не возле храма точно. Он спускается на дорожку и направляется в сторону братского корпуса, вглубь территории. Марк лишних вопросов не задает. Следует за ним бесшумно. Идут в молчании, разделяемые лишь пространством. Александр чувствует, как с каждым шагом тревога возрастает в геометрической прогрессии. Братский корпус почти пуст еще с субботы. А кто остался — все на службе. Единственное спокойное место. Нервничая, Александр пытается разгладить складки подрясника. Стряхивает невидимую пыль с него. Коридор прохладный. Марк складывает руки на груди. Смотрит выжидающе. Но Александр молчит. Тупит глаза. А что тут скажешь? — Привет, — бормочет неуверенно. Одна бровь дока поднимается. — Привет? — Надо же с чего-то начать. — О. — Марк кивает с якобы покладистым пониманием. — Тогда привет. Снова молчат. Александр уводит глаза куда угодно, только бы не смотреть на мужчину. — Ты как шкодник, честное слово. — Марк вздыхает. — Можно на меня объектив? — Можно. Александр поднимает глазенки затравленные. И, о чудо, Большого взрыва не случается. Да и маленького тоже. Тот же Марк, тот же внимательный взгляд, те же синяки под глазами. И так же близко, как раньше. Хотя всё еще не верится. Поколебавшись, Александр тянется, чтобы пощупать одежду Марка. И немного самого Марка. Настоящий. — Чего ты? Александр пожимает плечами, мол, что такого. — Скажешь, что у вас тут происходит? — док не выдерживает его умалчиваний. — Ты как в воду канул. Не приходишь, не отвечаешь. — Отец приехал, а я… Ну, в общем. — Хоть бы написал. — Та я хотел. На Марка опять не смотрит. Так стыдно отчего-то. Что он такой вот. И проблем вокруг всем доставляет. Разочаровывает близких штабелями. Марка ответ не удовлетворяет. — Если случилось что-то, то говори уже. Тем более если есть моя вина в чем-то или причастность. — Да нет. При чем тут ты? — А что я должен думать? Что ты помер где-то и тебя даже в морг наш не завезли? — У вас там морг есть? — Не то чтобы интересно. Он просто тему переводит. — Есть. И тебя там не было. — Ну тебя. — Александр ежится от холодка по спине. — Что со мной станет? — Уже стало. Усох — одни глазищи остались. — Ты как моя бабка. Они оба замолкают. И тишина какая-то измученно-истощенная. Александр смотрит на дверь, открытую напротив, а сквозь нее — на парк. Зеленый, сочный. Он не такой, как стены коридорные, сковывающие высотой и сыростью. Хочется пробежать через них — туда, в портал ярчайший, точно райский. Где красок много. Где есть Марк. Ведь с ним, признаться, и мир привычный видится как в высшем разрешении. Красиво. Вон клумбы полные, роскошные. И в ряд деревья, словно домино. А братский корпус на контрасте — серый, пыльный. — Чего ты? — Марк спрашивает мягче и так щемяще нежно смотрит, что хочется не просто зарыдать, а рухнуть на пол и в истерике забиться. Но Александр старается вдохнуть помедленнее. Не пропустить ни тени изнанки истинной. Чтобы не испортить всё, как он умеет досконально. — У нас пост, вот мы и… затворничаем слегка. — Да ну? — Нет, правда. Завтра уже Успение — а там режим попроще сделают. И я приду к тебе. Как раньше — во вторник. Или в четверг. Или когда захочешь. — А с телефоном что? — Ну… — Вот тебе и «ну». У вас уже личные вещи отбирают? Они в курсе, что это незаконно? — Устав же, — мямлит Александр, пытаясь избежать темы отца, которого уже жалеет, что упомянул. — Поэтому и не доверяю я, — Марк обводит пальцем воздух вокруг, — твоему пансионату. — Всё не так плохо, как думаешь. — Александр натянуто улыбается. — Ты просто совсем не разбираешься в людях. Тем более в таких фанатиках. Не знаешь, на что они еще способны. — Зато мне кажется, я очень давно знаю тебя. Лицо Марка тускнеет. — Ты и меня толком не знаешь. Александр, однако, беспечно машет рукой. — Значит, познакомимся. — Щегол. Док устало потирает переносицу. — Ма-арк, — умиротворяюще тянет Александр, пытаясь сгладить разговор, — тут остался один день поста, потом праздник, дальше вторник — и буду снова приходить и доставать тебя. Еще соскучишься по времени, когда меня не было. Три дня, ладно? — вместо трех пальцев он показывает два. Но Марк молчит. И бровью не ведет. Не верит, стало быть. — И вообще осень же. Знаешь, что это значит? — Что? — Каникулы осенние, конечно! Они у нас самые большие, на весь месяц. Потому что начнется «осенняя мясоедка». — И что тогда? — Все разъедутся. Каникулы, ну! И я свободен как ветер. Надоесть тебе успею еще раз десять. — То есть вас выпустят на месяц погулять, а дальше снова прикроют, как раньше? — Не так жестко, как ты говоришь, но потом, да, вернемся в обычный режим. — Богадельня. — Марк, — он с упреком качает головой, — я понимаю, что ты переживаешь, но… — Нет, не понимаешь, — Марк возражает хмуро. — Совсем. Последнее слово еле слышно. Александр ободряюще хлопает его по плечу, но тот перехватывает руку. Прячет хаотичную ладонь в своих. Может, и хочет что-то сказать, да знает, что не изменит ничего. Смотрит по-своему. Обезнадеженно. Второй раз Александру улыбка дается нелегко. Фальшивит. Он чувствует парящее вокруг напряжение, что еще немного — и проявится в составе воздуха. — Марк, я… — Нет. — Ты же даже не знаешь, что я хочу сказа… — Замолчи. Жилка на лбу врача увеличивается. Он тоже молчит, словно пытаясь подобрать слова. Сосредоточенно моргает, уставившись не на Александра, а сквозь. Если бы в черепной коробке водились шестеренки, можно было бы услышать причудливое вальсирование оных от кропотливого мыслительного процесса. — Хватит думать. Александр тормошит его, чтобы выдернуть из размышлений. Светлые глаза нехотя фокусируются на нем. Злятся. — Хватит придумывать наихудшие сценарии, — он повторяет и тянется второй рукой к щеке Марка, но и ее перехватывают на полпути. — Не трогай, — уклончиво бормочет Марк. — Ты слишком беспокоишься. — А как? — голос дока ниже, глуше. — Как мне не волноваться, когда ты так беспечен? Сидишь тут закрытый фанатиками, которых сжигать надо. У вас тут ни выйти, ни пикнуть, ни котлету сожрать. Ты видел себя в зеркале? Дистрофик. А телефон? Телефон где? Ладно я, но с семьей ты как связь держишь? — Ну чего ты взъелся? — Александр тоже подхватывает волну резкости. Нервы уже сдают. — Я тут не один, тут мой дядя есть и… И вообще, я обещаю, что буду осторожен. — Ты не должен быть осторожным. Ты вообще не должен быть здесь. Марк отрывисто замолкает. Всё, что он так хочет сказать, всё, что так отчаянно нуждается в том, чтобы быть сказанным, всё, что в итоге так и останется неозвученным, складывается в одно короткое обреченное: — Саша… Глаза Александра невольно расширяются. Своды семинарии, возложенный устав и ожидания, непрошеная ответственность — всё оказывается слишком непосильной ношей и раздавливает. Размазывает, как в вакууме. Он знает, что падает, не удержав на обессиленных плечах всё архиважное и сверхнеобходимое. Что падает задолго до встречи с Марком. Задолго до того, как кто-то в принципе обратил на него внимание, как обеспокоился его жизнью. Как кто-то вложил в слово из четырех букв тепла и участия больше, чем Александр ощущал за всю праздную жизнь. И плакать совсем не хочется, вот правда. Хочется засмеяться, пробежать, упасть на клумбу, прямо в астры, но слезы катятся, не спрашивают. Падают ровно так же, как и он: сорвавшись и не удержавшись. И в них больше смысла, чем на всех страницах Священного Писания. И больше чувств, чем во время любой молитвы. И он точно не сможет передать и объяснить, как сжалось сердце, когда так ласково позвали. Впервые. То, как самим нутром внезапно ощутил, что нет, уже не падает, а вниз головой летит стрелой в саму воронку Преисподней. То, насколько ему впервые наплевать. То, что, как по наитию, тянется к стоящему рядом мужчине, намертво смыкает на нем руки и льнет губами, как некогда к Распятию. Что всё еще ревет по-детски. Что целует неумело и сам не разбирая где. Что губы такие мокрые, а дорожки по щекам неостановимые. Что пораженный Марк не шевелится, замерев. Что целовать кого-то может быть в целом так оглушительно приятно. Так непередаваемо важно. Так всей душой, всем телом нужно. Он никогда в этом не покается и не помолится. И повторить желает тяжкий грех так много-много раз, что лишь бы Марк не оттолкнул еще хотя бы секунду. А даже если и оттолкнет, то данный миг он не забудет никогда. Что будет жить одним лишь воспоминанием и дышать, возможно, тоже им одним. Но Марк не отталкивает, хотя замирает сперва загнанно. Возвращает контроль так же быстро, как и всегда. Забирает в сильное удушающее объятие. Ловит патлатый затылок пятерней, фиксируя, и целует в ответ. Напористо, властно. Присваивающе. Абсолютно коленопреклоненно, непозволительно жадно. А после — усердно собирает губами все до единой слезинки со щек. Повторяет свое тихое заветное «Саша», словно найдя заводной ключ от загадочного доселе механизма. Словно разгадав тайну перевала Дятлова. Словно обретя непомерную невообразимую ценность. И даже так — не утешает. Александр плачет, упрятавшись от всего мира в его шею. Будто наконец скинув тяжелые вериги, разрешив себе побыть просто человеком. Ослабевшим телом. Жалким стеблем. До безобразия маленьким. До смеха ничтожным. До нелепости и вопреки всему — укрытым и защищенным. Он шарит нервными руками по чужой спине, по плечам. Жмется к Марку всем телом так, будто хочет срастись, достичь апогея адгезии. Марк обхватывает ладонями его лицо, поднимает выше, в аккурат к своему, чтобы заглянуть с недоверием. Но и с надеждой. Чтобы снова накрыть его губы своими и терзать так жаждуще, что Александр начнет всхлипывать снова от переизбытка чувств. И так странно, что, будучи абсолютно инертным, Марк воспламеняется настолько быстро. Так удивительно ярко. Сгорает сам, утягивая и Александра в непроглядные недра ада. Хотя тот и так уже на самом дне — прижимается до бесстыдства тесно. Распутник. В какую из келий они заталкиваются в итоге — неясно. Ясно лишь, что обжиматься лежа в стократ удобнее: не нужно тратить уйму сил, чтобы устоять, удержать собственное тело, внезапно ставшее тяжеленным, и при этом не опрокинуть чужое — податливое. — Могу я?.. — хрипло спрашивает Марк, балансируя по самому краю каких-то собственных предохранителей. — Можешь. Ты можешь… можешь всё. Александр дышит прерывисто и судорожно кивает слишком много раз, сам не ведая, о чем его спрашивают. — Значит, нет. Марк с трудом выдыхает. Проводит пальцами по его щеке. Принудительно медленно, будто останавливая внутри себя несущийся локомотив на безумной скорости. — Не сейчас, когда решение ты принимаешь подо мной. Позже на холодную голову всё взвесишь и скажешь. Я подожду. Гладит щеку нарочно едва-едва. И хоть пыл его Александр ощущает сквозь все слои рясы — обжигающий — Марк не дает ни намека усомниться, что сдержит не только себя, но и весь небосвод, если вдруг потребуется. — Марк, пожалуйста. Александр соображает плохо, но, хватая ртом горячий воздух, сам не понимая зачем, расстегивает пуговицы подрясника. Подставляется совершенно провокационно. Белый взор Марка темнеет, даже черты заостряются. Он трогает кожу на шее, ведет пальцами вдоль серебряной цепочки, осторожно убирает в сторону крестик. Как в замедленном фильме, наклоняется, чтобы только провести губами по косточке ключицы, оттягивая неизбежное, что задумал. Припадает к тонкой коже, облизывая впадинку. Вцепляется в нее зубами, но не сильно — вовремя затормозив. Зацеловывает, уже извиняясь, пока Александр безвозвратно плавится. Так, будто уже больше не примет былой вид и останется бесформенным пятном на поверхности. Аккуратно застегнув ему пуговицы обратно, накрыв в контакт безбожно мокрую кожу тканью, Марк не без усилий отпускает его. Протестуя, Александр сам тянется к нему, но он неумолим. — Не сейчас. Ты не в себе. — Марк, пожалуйста! В ответ тот обнимает его одной рукой. Почти по-дружески. Разве что пальцы зарываются в волосы и сжимают крепко. Легкое объятие контрастирует с властной кистью, что тиснет пучок на затылке. — Позволь мне защитить тебя и от меня тоже. Требуется некоторое время, чтобы привести себя в более-менее божеский вид. Александра всё еще не отпускает, он то и дело ужом ныряет к Марку в объятия, цепляется за руки, обвивается. — Мне пора, чего ты. Сам сказал, что пару дней. Пока как раз обдумаешь всё. Марк мягко пытается отстраниться и затормозить парня, у которого негаданно проявляются пубертатные порывы во всей гормональной красе. Он почти что хнычет недовольно. — Ну Марк. — У тебя стресс. Ты женщин вблизи хоть видел? — Тебя вижу. — Да что меня? Невинность ты бедовая. Кто ж знал, что ты так активируешься. Тестостерон взыграл, мозг вообще атрофировался, а парасимпатическая система властвует. — Ты тоже симпатичный и можешь властвовать, — бормочет Александр и трется щекой о грудь мужчины. — О господи. — Не призывай всуе. — Значит, это ты успеваешь проанализировать? Но он не слушает, конечно. Заводит пальцы ему за ворот, сжимая на шее. И чего лукавить, Марку нравится его нелепая неумелая возня. Но, видя, как возбуждение нешуточно кроет парня, он стойко решает остаться голосом разума для двоих. — Прекращай. Как подросток, ей-богу. — Еще секунду. Уже на выходе из корпуса, в дверях, Александр прижимается в последний раз. Нежность, которая возникла из ниоткуда, так клокочет и взывает внутри, желая быть высвобожденной, что превращается в хаотичный поток недопоцелуев по шее, по одежде на груди. Марк гладит его осторожно по голове, пытаясь успокоить, но Александр перехватывает руки, целует беспорядочно припадочно. Кисти, ладони, костяшки, каждый палец. Слюняво. Дрожа отчего-то всем телом. — Мальчишка, — шепчет Марк в светлые волосы едва слышно, — что же ты делаешь? Ты хоть понимаешь? Он высвобождается мягко, но непреклонно. Обнимает настолько сильно, будто готовясь задушить. Настолько крепко пережимает до одури, что заставляет прекратить любые действия. Александр безвольно опускает руки от болезненного сдавливания. Тот пользуется моментом, чтобы оттолкнуть его и отойти. — Если будет возможность, то напиши или позвони. И чтоб во вторник был как штык. Хоть поешь тогда нормально. Но Александр вряд ли слышит. Опускается на ступеньки братского корпуса, загипнотизированно провожая взглядом уходящего мужчину. — Ну куда же ты? — растерянно лепечет вслед, будто не зная, что тот и не услышит. — Прости! Прости, пожалуйста! Я ведь не специально… Я ведь… Не получив ответа, которого, возможно, даже ожидал, он тихо шмыгает носом и прячет лицо в притянутых к груди коленях. И номер не спросил. Забыл. Ругаясь в совершенно несвойственной манере, сдавленно хлюпает: — Черт! — Сквернословишь, дитя? От испуга Александр дергается и вскидывает голову. Неслышно появившийся отец Валерий, будто пришедший на призыв того самого черта, находится слишком близко к нему. Жуткая догадка, что он сейчас оказался тут с разницей не больше минуты после ухода Марка и вполне мог их видеть, леденит кровь в жилах и заставляет отползти подальше вдоль ступеньки, как будто перед ним действительно явился бес.