О страстях, красоте и азалии

Ашенбах долго ходил по коридорам отеля, как призрак, не решаясь приблизиться к цели, к тому, что всё это время жил в нём как наваждение — жгучее, запретное, мучительное. Его ноги, казалось, двигались сами, сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Решение было принято еще за завтраком. Он знал, что переступает черту. Но всё равно шёл. Он подошёл к двери номера, за которой жил Тадзио. В нерешительности он замер, взгляд метался — кто-то может увидеть, осудить, поймать в этом положении, разоблачить. Он не знал, что именно собирался делать. Постучать? Притвориться, будто ошибся дверью? Просто постоять у порога, вслушиваясь в дыхание за стеной? Но в тот же миг дверь отворилась. На пороге стояло его ночное ведение. Он смотрел на Ашенбаха спокойно, без удивления, без страха, без злобы — скорее, как на нечто уже знакомое, давно понятное. Его взгляд был прям и откровенен. Он знал. Понял с первых секунд, еще там, в ресторане. — Вы пришли. — не вопрос, констатация факта. Его голос был тихим, но в нём скользнула тень иронии, почти игривой. Густав попытался что-то сказать, но голос предал его. Он лишь кивнул. В следующий миг Тадзио отступил назад и молча распахнул дверь шире, впуская его внутрь. Комната была наполнена полутенью и лёгким запахом морской соли, словно вечер сам вплёлся в интерьер. Ашенбах вошёл, едва удерживая равновесие, и остановился посреди комнаты, не зная, куда смотреть, что делать. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Весь он был напряжён. Тадзио не говорил ни слова. Он прошёл мимо, лениво опускаясь на край кровати. Его рубашка чуть сползла с плеча, обнажая ключицу — случайно ли? — и он не потрудился её поправить. Улыбка на его лице была странной: не детской, не наивной, но как будто нарочно манящей, провоцирующей, опасной. Ашенбах попытался отвести взгляд, но не смог. Тадзио был как солнце, смотреть на которое больно, но невозможно оторваться. — Вы часто за мной следили, — сказал Тадзио, не поднимая глаз. — Я видел. Густав вздрогнул. Он был разоблачен, но в этом не было осуждения. Наоборот — в голосе звучала мягкая игра. — Я не… не хотел… — прошептал он, и голос дрогнул. Тадзио взглянул на него — прямо, проницательно, почти взросло. — А теперь вы здесь. Он встал, медленно подошёл ближе, и Ашенбах почувствовал, как дрожь проходит по всему телу. Тадзио стоял слишком близко. Всё в нём — его поза, движения, полуулыбка — было издевательски прекрасным. Он насмехался над беспомощными профессором, который почти сросся с креслом. — Вам страшно? — тихо спросил он. Ашенбах закрыл глаза. Да, ему было страшно. Не за себя, не за репутацию, не за грех. Он страшился самого себя. Тадзио ничего не говорил. Просто стоял перед ним, близко — так, что тепло от него ощущалось почти физически. А затем, внезапно, спокойно и естественно, сел к нему на колени. Легко, будто это было его место. Ашенбах вздрогнул, но не отпрянул. Он не мог. — Не бойтесь, — тихо произнёс Тадзио. Голос его был чуть ниже обычного, почти шёпот. — Я всё знаю. Он поднял руку Ашенбаха, которая повисла в воздухе, чужая и неподвижная, и аккуратно, почти нежно, положил её себе на волосы. — Так. — Что ты… — начал Ашенбах, но слова потонули в горле. — Ш-ш-ш… — Тадзио закрыл ему губы пальцем. — Не говорите. Просто будьте. Он слегка наклонил голову, позволяя его ладони скользить по мягким волосам. И в этом простом жесте было всё: и власть, и снисхождение, и какая-то почти детская забота. Тишина между ними была густой, как дым. Но теперь Ашенбаху казалось, что он дышит впервые за столько времени. Пальцы Густава скользнули по волосам Тадзио с почти пугающей осторожностью, как будто касались не мальчика, а сна. Он не верил — не смел поверить, что это происходит. Всё было слишком тихо, слишком реально, чтобы быть правдой. Тадзио сидел спокойно, как будто именно так и должно было быть. Его спина мягко опиралась на грудь Ашенбаха, а пальцы небрежно играли с краем лацкана его пиджака. И в этом касании была власть, не требующая усилий. Густав чувствовал, как от каждого движения — от лёгкого наклона головы, от чуть заметного вздоха — по телу проходит жаркая волна, почти боль. Долгие месяцы сдерживаемого желания, подавленных взглядов, мук одиночества — всё это вырывалось на поверхность в этом молчании. Он жаждал большего. Слияния. Он осторожно склонился чуть ниже, вдохнул запах соли и чего-то цветущего в его волосах. Его губы почти коснулись виска Тадзио — не дерзко, скорее прося. — Я… — прошептал он, едва дыша. — Мне кажется, я ждал этого всю жизнь. И теперь… Тадзио повернул голову, взглянул на него. В этом взгляде не было страха — только ясность. Он понимал. И ласково отодвинул лицо Густава, положив ладонь ему на щеку. — Не спешите, — сказал он негромко. — Пока этого достаточно. Ашенбах застыл. Его грудь сжала тоска. Он вдруг понял: Тадзио отдаёт ему ровно столько, сколько считает нужным. Ни больше. И это было не жестокостью, но милостью. Почти божественной. Тот, кого он считал мечтой, иллюзией, оказался живым — но даже в этой живой близости оставался недосягаемым. Тадзио снова положил его руку себе на шею, направляя движения, не позволяя самовольства. И в этом — в мягком подчинении — Густав вдруг ощутил сладость и боль одновременно. Он был рядом, и всё же вне. Он прикоснулся к раю, и уже знал: войти туда не дано. И всё же он гладил его. С трепетом, как прикосновение к последнему свету перед вечной ночью. Когда за окном стемнело окончательно, Тадзио поднялся с колен Густава. Тот в первый миг подумал, что всё окончено, что сейчас он встанет и скажет — «уйди». Но вместо этого Тадзио подошёл к комоду и, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке, бросил короткий взгляд через плечо. — Вы ведь хотели остаться, да? — голос его был лёгким, почти ленивым. Ашенбах кивнул, не сразу найдя дыхание. — Тогда смотрите. Он не сказал — «смотрите на меня», но смысл был именно в этом. Его движения были естественными, но в этой естественности была скрытая режиссура. Он снял рубашку так, как это делают те, кто знает, что на них смотрят. Затем, немного отступив в полумрак комнаты, он достал из шкафа лёгкий шелковый халат. Надев его, не спеша завязал пояс — медленно, тщательно, с какой-то нарочитой игрой. Ашенбах сидел, забыв, как дышать. Его пальцы дрожали, и он сжал их в кулак, пряча в складках пиджака. Тадзио подошёл ближе, почти касаясь коленями его ног. — Можете дотронуться. Только немного. Густав поднял руку, словно просил благословения, и кончиками пальцев коснулся ткани халата, едва ощутив тепло тела под ней. Он провёл по плечу, по запястью, спустился к животу и бедрам, словно рисовал линию, которую нельзя пересекать. Тадзио позволил — с закрытыми глазами, словно слушал музыку. Затем он зевнул, как будто весь вечер был не игрой, а обычным вечером для юноши в Венеции. — Пора спать. — Да… — Ашенбах встал, всё ещё в странном оцепенении. — Мне… уйти? — Нет. Останьтесь. Но… — он указал на кресло у окна, мягкое, но не предназначенное для ночного сна. — Здесь. Он улёгся на кровать, спиной к нему, волосы разметались по подушке. На мгновение Ашенбах подумал ослушаться — подойти, лечь рядом. Но не посмел. Власть по-прежнему была не у него. Он устроился в кресле, сжав руки на груди, и всю ночь не спал — наблюдая, как во сне Тадзио шевелится, как ритмично поднимается и опускается его грудь, как свет фонаря на улице отражается в его волосах. Он боялся даже моргнуть — боялся потерять этот хрупкий миг. Наутро, когда в комнату заглянул первый утренний свет, Тадзио уже был на ногах, одетый в строгую летнюю рубашку. Он подошёл к креслу, слегка коснулся плеча Густава. — Пора. Скоро мама проснётся. Вас не должны видеть. Густав кивнул, быстро, с какой-то унизительной готовностью. Он чувствовал себя чужим в этом солнечном утре, в мире, где всё снова стало прежним. — Спасибо… — прошептал он. Тадзио лишь кивнул и открыл перед ним дверь. И вот он снова на пустынной лестнице, снова один, с тяжёлым дыханием и сладкой болью внутри. Всё было как прежде — его место за столиком у моря, ежедневные прогулки, отстранённый взгляд. Но в нём уже что-то треснуло. Он хотел большего — и понял: большего не будет. Но он ошибался.