О страстях, красоте и азалии

После той первой ночи, когда он покинул комнату Тадзио на рассвете, что-то изменилось. Не сразу, почти незаметно. В следующую ночь Тадзио не пришёл. Но уже в ночь после — появился. Молча. Без стука. Открыл дверь в номер Ашенбаха, которую тот оставил не запертой, в глубине души надеясь, что мальчик прийдет. И так было каждую ночь в течение недели. Он приходил поздно, почти под утро, лёгкий, как тень, в халате или просто в тонкой рубашке, и устраивался у него в кресле на коленях, на подоконнике, на кровати. Не всегда ложился — иногда просто молча сидел, глядя в темноту, иногда — подходил, позволял прикоснуться к себе: к плечу, к волосам, к щеке. Иногда они разговаривали, и Ашенбах рассказывал ему о Мюнхене, о своей работе, о литературе и музыке. Теперь слова больше не душили его, не вставали поперек горла. Беседы стали естественными. Тадзио молча слушал и изредка задавал вопросы. Но всегда он устанавливал ритм. Он управлял временем, и Ашенбах научился ждать и не просить. По утрам он исчезал так же тихо, как и приходил. А днём, у моря, в ресторане, в зале — ни одного лишнего взгляда, ни тени признания. Он был тем же милым Тадзю: светлым, отстранённым, живущим в своём мире. Ашенбах больше не мучился. Он не искал взглядов, не страдал по ночам от своих кошмаров или недосягаемости. Всё, чего он так долго хотел, он получил — но не совсем так, как мечтал. Мечты были постыдны и низки. Но на их месте выросло нечто иное, почти священное: согласие. Он был принят, на том уровне, на каком Тадзио разрешал. И этого оказалось достаточно для так долго мучавшегося профессора. *** В последнюю ночь, когда чемоданы уже были собраны, а в воздухе витал запах отъезда, Тадзио снова пришёл. На этот раз — иначе. Войдя, он закрыл дверь, медленно подошёл к кровати и, не говоря ни слова, мягко опустился на нее. Сел, затем лёг — на бок, лицом к Ашенбаху, подсунув руку под голову. — Сегодня — можно, — тихо произнёс он. — До утра. Ашенбах медленно опустился рядом, боясь даже коснуться матраса. Но Тадзио не отвернулся и не прогнал его, наоборот — положил его руку себе на шею, поглаживая, а затем опустил на свое плечо. — Здесь. Только здесь. И Густав, затаив дыхание, оставил ладонь там. Он гладил его через ткань — медленно, кругами, в молчании. Иногда касался груди, лица, волос. Но когда пытался приблизиться ближе — Тадзио молча положил ему палец на губы и покачал головой. — Нет, — сказал он. — Не нарушай. И Густав не нарушал. Они уснули рядом, почти не касаясь. И это была самая глубокая, спокойная ночь за все годы его жизни. Утром Тадзио исчез, как всегда, и Густаву сквозь сон показалось, что его виска коснулось что-то теплое, обдавая лицо горячим дыханием. Этот невинный, легкий поцелуй, просто касание губ было вершиной, которую Тадзио позволил Густаву покорить, пусть даже в полусне. *** Поезд покидал Венецию на рассвете. Сквозь мутное стекло окна мелькали поля, просыпающиеся деревни, тонкие линии рек. Ашенбах сидел один в купе, держа трость на коленях. Его пальцы медленно перебирали резьбу на рукояти. Ночью не спал — но и не думал. Мысли были слишком прямолинейны для того, что он чувствовал. Это было не горе, не радость. Это было молчаливое знание: нечто важное произошло. И теперь он был другим. Где-то между Вероной и Инсбруком он посмотрел на своё отражение в окне — и вдруг понял, что больше не чувствует одиночества. Ни тоски, ни страха. Пустота внутри была, но она больше не жгла. Она была принята. «Я больше не ищу,» — подумал он. — «Потому что всё уже нашёл. Пусть это было недолгое прикосновение. Пусть — запретное, неполное. Оно было.»