Domino

— Мы в ответе за тех, кого приручили. Несмотря на ласковый голос, фраза режет слух. Блэйд поднимает уставшие глаза на Кафку. Плавными движениями она гладит полированный корпус своей скрипки, тихо мыча что-то мелодичное под нос. Обычно любое её занятие удивительным образом оказывало на мечника гипнотическое действие, заставляя мышцы расслабляться, веки тяжелеть, а мысли утихать. Но сейчас он лишь ощутил скрип зубов, стоило ему напряжённо сжать челюсть. Она любила разговаривать загадками, не объясняя ничего до тех пор, пока сама не сочтёт нужным. Тяжёлым взглядом он сверлил её профиль, с раздражением замечая приподнявшийся в улыбке уголок губ. — Что ты собираешься с ним делать? — она повернулась к нему, позволяя утонуть в своих пугающе пустых глазах. Даже скрытые под линзами они не могли спрятать её желание задать совсем другой вопрос. Как долго ты собираешься держать его? — Не знаю, — Блэйд поджал губы, отворачиваясь. Ему и без того было тесно в своей голове, а когда туда пыталась залезть ещё и Кафка, мысли путались сильнее обычного. С того дня, как он спас Цзин Юаня, прошло около недели. Оставлять заражённого марой генерала на Лофу было равносильно подписанию его смертного приговора, поэтому, не придумав ничего лучше, Блэйд забрал его с собой на корабль Охотников за Стеллароном. Хотя если быть до конца честным, в тот момент он вовсе не думал, действуя исключительно на основе своих инстинктов и эмоциональных порывов. Наверное, именно по этой причине он не знал, как бороться с последствиями собственных решений. Проблема была не столько в его товарищах по команде — никто не задал ни единого вопроса, когда он вернулся с окровавленным бессознательным телом генерала-арбитра Лофу, лишь удивлёнными взглядами провожая его в комнату — сколько в Цзин Юане и самом Блэйде. Большую часть времени генерал находился без сознания, только изредка открывая глаза на пару минут и снова засыпая. Мечник беззвучно наблюдал за ним, полностью лишив себя сна, с которым и до этого испытывал проблемы — слишком часто ему снилось прошлое, которое, впрочем, теперь лежало у него под боком. Первые два дня ничего не происходило. Широкая грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт чужому дыханию, пока зрачки беспокойно бегали под веками. Иногда Цзин Юань крепко сжимал кулаки, до крови впиваясь ногтями в свои ладони и болезненно мыча. Эти акты мазохизма странно сдавливали сердце Охотника, затягивая его в колючую проволоку. Спустя несколько подобных приступов он не выдержал и переплёл пальцы с Цзин Юанем, нежно беря его за руку и позволяя царапать кожу мечника, пока генерал не успокоится. Боль не пугала Блэйда, он неразрывно жил с ней, сколько себя помнил. Но что его действительно пугало, так это наблюдать за страданиями Цзин Юаня, которых он не заслужил. И, возможно, где-то внутри тихий ужас вызывало зрелище чужих моментально зарастающих ран. Кровь Изобилия… Это он с ним сделал. Если бы всё так и закончилось, Блэйд бы не возражал. Почему-то его успокаивало само осознание того, что генерал жив и рядом, хоть и постоянно спит. Ему нравилось ощущать тепло его тела и чувствовать ровное сердцебиение под ладонью. Но ничто хорошее не может длиться вечно, особенно в его жизни. На третий день он заметил маленькие росточки в уголках глаз Цзин Юаня. На четвёртый они превратились в стебли, а на пятый покрыли около половины его тела. Сегодня был шестой день, окончательно толкнувший Блэйда к новой точке отчаяния. В молодости Цзин Юань признавался Инсину, что любит смотреть на пожелтевшие деревья гинкго, восхищаясь их красотой и долголетием, превышающем длительность жизни многих сяньчжоуцев. Листья именно этих деревьев сейчас прорастали сквозь тело генерала. Только теперь в голове Блэйда стало проясняться. Мара — болезнь, а не спасение. — Он… умирал, — его голос звучал глухо, а глаза упрямо избегали того места, где сидела Кафка. — Я напоил его своей кровью, думая, что это поможет. Теперь он заражён марой, которая высасывает из него жизнь. Мечник позволил фразе повиснуть между ними, устало опуская веки. Он не был уверен, что Кафка сможет ему помочь, но тяжесть в груди требовала поделиться своими переживаниями. — Это довольно эгоистичный поступок, Блэйди. Он настолько тебе дорог? — женщина с любопытством взглянула на него. Он оставил её вопрос без ответа, не найдя, что сказать. — Ты продлил его жизнь однажды. Думаю, сможешь сделать это ещё раз. И ещё, и ещё, и ещё, пока… не надоест? Ха-ха. Блэйд резко распахнул глаза, впиваясь нечитаемым взглядом в её лицо. Она хитро улыбнулась, но от улыбки этой во рту остался привкус горечи. Кафка понимала что-то, что ему только предстояло осознать, но вместо ответа на немой вопрос легкомысленно бросила напоследок: — В конце концов в тебе течёт кровь эманатора самой Жизни. Стук её каблуков ещё несколько секунд эхом доносился до ушей Блэйда, но он не слышал ничего, кроме гулко стучащего в груди сердца. Виски сдавила привычная боль, а к горлу подступил судорожный ком. Так случалось каждый раз, стоило ему слишком глубоко уйти в себя. Обычно Кафка контролировала подобные приступы, но сейчас именно она оказалась той, кто толкнул его к краю — по крайней мере, он хотел в это верить. Ответственность не пугала настолько сильно, когда находилась на чужих плечах. Тяжело вздохнув, он сжал переносицу и зажмурил глаза. Цветные пятна плясали под веками: в некоторых ему мерещились окровавленные лица убитых им людей и монстров, в других же узнавались светлые фигуры немногочисленных друзей, если Блэйд в целом мог дать хоть какой-то вес этому слову. Звенящая тишина заменила шум мыслей ровно в тот момент, когда воображение слишком красочно нарисовало стоящего перед ним генерала, испачканного кровью. Бесплотный силуэт смотрел на него с равнодушием, но даже в нём мечник мог увидеть плескавшееся на дне алых радужек безумие, которое было так не свойственно Цзин Юаню и так свойственно ему самому. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику, оставляя после себя неуютное безымянное чувство. На долю секунды он действительно испугался, что его милый добрый Цзин Юань окажется похоронен под весом проклятия Изобилия, станет пустой оболочкой без личности, с одним единственным чувством, разъедающим целиком — гневом. На мир, на жизнь, на Блэйда. Он не заметил, как оказался в своей комнате, затуманенным взглядом смотря на Цзин Юаня. Тот лежал неподвижно, укутанный листьями гинкго, словно одеялом, и почти не дышал. Кто-то внутри шепнул, что, наверное, это был бы красивый и правильный конец для генерала, но другой голос — более громкий, более знакомый — перебил его.

Спаси его. Ради нас обоих.

Камень на душе стал тяжелее. Блэйд ощутил чувство дежавю, словно не первый раз упрямо отрицал неизбежность смерти. Не эти ли чувства наполняли грудь Инсина, когда он последовал за Дань Фэном семьсот лет назад? «История циклична» — мельком подумал он, стараясь игнорировать одно значительное отличие — в этот раз никто не ведёт его к греху. Он добровольно выбрал отобрать чужое право на смерть. «Чем я тогда лучше Дань Фэна?» Нет, нет. Ты спасаешь Цзин Юаня. «Я обрекаю его на вечные страдания. Привязываю к себе. Его существование будет зависеть от моей крови» Разве это страдания? Вы всегда будете вместе. Неужели ты веришь, что наш Цзин Юань когда-либо обвинит тебя в чём-то? Скажет прекратить? Он будет счастлив, пока находится с тобой. «Да, он никогда не откажет мне, но...» Блэйд, я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Мы совсем не изменились с того самого дня. И я знаю, что даже сейчас тебя останавливает не аморальность выбора, а страх быть возненавиденным Цзин Юанем. Но поверь мне, он примет нас любым. Он любит нас, а любовь сильнее любой болезни. Голос затих вместе с последним шёпотом сомнения. Пальцы Блэйда со всей возможной для его рук нежностью легли на щёку генерала, мягко поглаживая острые скулы. Он был таким беззащитным в своей приближающейся смерти, заставляя сердце мечника болезненно сжиматься. Ему так хотелось ещё хоть раз ощутить солнечный взгляд, услышать бархатный смех, неизменно пронизанный тоской, наполнявшей каждое движение, каждую клеточку тела Цзин Юаня. Он взял в руки меч. На этот раз надрез вышел ровным и аккуратным, хоть и не менее глубоким. Осторожно обхватив подбородок генерала, Блэйд приоткрыл бледные губы. Кровь стекала тонким ручейком, вынуждая мечника несколько раз обновлять рану, но в итоге он сумел не пролить мимо ни одной капли. Челюсть напряжённо сжалась, а секунды тянулись бесконечно долго, пока он внимательно вглядывался в чужое лицо, стараясь уловить хотя бы намёк на изменения. Сначала не происходило ровным счётом ничего. Затем раздался едва уловимый шелест, после чего первый листок гинкго, слегка задрожав, отпал. За ним ещё один, и ещё, до тех пор, пока кожа Цзин Юаня не осталась абсолютно чистой, а сам он не оказался в перине из опавших листьев, всё ещё болезненно неправильно напоминавших смертный одр. — Цзин Юань, — несмело позвал Блэйд, обхватывая ладонями его лицо. Неожиданно он ощутил слабое движение под пальцами. Генерал еле заметно повернул голову, но этого хватило, чтобы мечник почувствовал его ровное дыхание на своей руке. Он крепче сжал чужие щёки, почти впритык наклоняясь к нему и практически не моргая. Удар сердца, другой. Веки медленно поднимаются, являя под собой насыщенную алую радужку, почти такую же, как у него самого. Цзин Юань болезненно стонет, пытаясь сфокусировать взгляд на человеке перед собой, пока Блэйд старается не забывать дышать, что становится сложнее с каждой секундой. Его переполняет восторг, смешанный с первобытным ужасом, и он не знает, как с этим бороться. — Цзин Юань, — осторожно начинает он. — Ты помнишь, что случилось? — Блэйд…? — собственное имя, сказанное знакомым хриплым голосом, скручивается спазмом внизу живота. — Где… я? — Ты в моей комнате. На корабле Охотников за Стеллароном, — генерал хмурит брови, словно стараясь осознать, кто такие Охотники и к какой именно точке космоса он может отнести комнату Блэйда. Мечник криво улыбается, не справляясь с нервной дрожью. Голос неприятно сипит, когда он продолжает. — Ты чуть не умер. Я спас тебя от смерти. — Ты… спас меня… от смерти…? — с короткими запинками Цзин Юань повторяет за ним, словно несмышлёный ребёнок. Его язык пробегает по губам, и Блэйд замечает блеснувшую на нём кровь. — Слушай меня внимательно, Цзин Юань, — для собственного успокоения он сжимает чужое лицо в ладонях и заглядывает в глаза мужчины, словно пытаясь таким образом проникнуть прямо в душу. — Мне пришлось напоить тебя своей кровью, чтобы ты выжил. Я правда… не хотел, но другого выбора… другого выбора не было. Однако теперь ты не сможешь существовать без неё. Ты меня понимаешь? — То есть я жив, благодаря… твоей крови? — с его губ срывается такой родной смешок, что у Блэйда ноет сердце, но что-то не даёт ему расслабиться. Цзин Юань звучит пусто, надломленно, словно плюшевая игрушка без набивки, всё ещё пытающаяся казаться прошлой версией себя. Он сглатывает вязкую слюну, напряжённо вглядываясь в лицо мужчины. Генерал вымученно стонет. — Прости, у меня голова раскалывается. Видимо, быть на грани смерти не самое весёлое занятие. — Всё в порядке, — мечник облегчённо вздыхает. Это всё ещё его Цзин Юань, просто ему требуется больше времени для восстановления. Не сдержавшись, Блэйд ласково заправил за ухо выбившуюся светлую прядь. В алых глазах напротив что-то блеснуло, но почти сразу исчезло, не дав возможности заострить внимание. — Тебе придётся постоянно находиться рядом со мной и время от времени пить мою кровь, иначе ты погибнешь. Нет никаких «если ты этого хочешь» — придётся. Но мужчина лишь слабо улыбается. — Я всё ещё чувствую себя странно, но перспектива всегда быть рядом с тобой мне нравится. Всё-таки когда-то... я только об этом… и мечтал… М-х, — генерал кривится, резко хватаясь за голову. Глядя на его лицо, Блэйд сам ощущает знакомую фантомную боль. — Не надо думать о прошлом, Цзин Юань, — он мягко проводит пальцами по пульсирующим вискам, холодными подушечками гладит закрытые веки. От прикосновений мужчина под ним расслабляется, внимая всему, что Блэйд говорит, словно проповеди. — Оно больше не имеет значения. Теперь мы вместе. — Да… Ты прав, Блэйд, — он делает акцент на его имени, словно давая какое-то обещание. Немного поёрзав, генерал принимает сидячее положение, обнимая мужчину за талию и крепче прижимая к себе. Сердце ускоряет свой ход, когда мечник замечает, с какой жадностью чужой взгляд блуждает по его губам, после чего медленно, по-хищному, поднимается к глазам. — Блэйд… Я твой, Блэйд. Что-то внутри отчаянно кричит о неправильности происходящего, о диссонансе, витающем в воздухе. Но Блэйд не может — не хочет — думать об этом, когда по-живому горячие губы впиваются в его, ласкают изголодавшуюся душу. Острые зубы грубо пронзают плоть, прокусывая её до крови, но мечник слишком занят чужим языком, мгновенно зализывающем раны, чтобы обратить на это внимание. Они целуются долго и неистово, словно не виделись сотни или тысячи лет, а может и вовсе впервые встретились только сегодня. Блэйд нетерпеливо трётся о бёдра Цзин Юаня, ловя малейшую кроху стимуляции изнывающего в брюках члена и несдержанно скуля. Они отрываются друг от друга спустя долгие пять минут, соприкасаясь лбами и разделяя одно тяжёлое дыхание на двоих. Мечник хочет заглянуть в чужие глаза, но неожиданно генерал обнимает его, утыкаясь подбородком в плечо. — Я твой, Блэйд, — повторяет он сказанное ранее, но тише и отчаяннее. Его тёплое дыхание щекочет ухо, и Блэйд опускает веки, полностью расслабляясь. Носом он зарывается в пепельные волосы, взъерошив и без того растрёпанную причёску, и вдыхает чужой запах. Всё слишком просто. Слишком легко. Существует какой-то подвох, и он это знает. Проблема в том, что ему всё равно. Блэйд готов принять Цзин Юаня любым, если это значит, что они смогут быть вместе до конца его бесконечной жизни. — Я твой, Цзин Юань. Он не видит холодный взгляд алых глаз и тем более не чувствует, с каким остервенением ногти генерала впились в ладони, заставляя крошечные капельки крови падать и растворяться в мягкой простыне.