Inquisitio

— Потом она, значит, сбегала к колодцу, набрала воды, поднесла черпак к его губам и он, мертвец который, едва капля упала ему в рот, просто встал… и пошел, — пролепетал жалкого вида сопляк в уродливых очках, проливая пиво себе на штаны. — Сколько лет врачеванием занимаюсь, никогда такого не видел. Винтерс Сокаро, сидевший в той же таверне, но чуть поодаль, громко хмыкнул. Будучи почетным генералом-инквизитором, он тоже такого не видел. Вернее как — видел, конечно, да только вот называл другими словами: там, где легковозбудимый очкарик обнаруживал Божье чудо, Сокаро напарывался на очередную ересь. И так было всегда, абсолютно рабочая схема, ни разу его не подводившая. Поэтому, бросив на стол монеты, он встал и пошел. К столу, за которым пьяно икал докторишка. — Ну и где она? — спросил он, нависая над ним громадным чёрным утесом, краем глаза — надо признаться, с развесёлым презрением — наблюдая за тем, как наиболее трезвые его собутыльники тихонько отползают в разные стороны. Тараканы. — А вы, собственно, про что? — щуря мутные зенки, поинтересовался доктор. Заляпанные очки висели на самом кончике его смешно вздернутого кверху носа, и сейчас он скорее слышал Сокаро, чем видел. Жаль. Генерал любил производить впечатление, особенно на таких ничтожеств. Любил читать животный страх в глазах окружающих. — Я про деревню, в которой мужик сдох, а потом вроде как не сдох. — А-а-а, — понимающе протянул доктор. — Так вы это, ну… — развел руками, — опоздали вы, что я могу вам сказать. Нету деревеньки той больше, тю-тю. — Эт как? — спросил генерал спокойно, опустив руку в кольчужной перчатке на спинку его стула. — Ну то есть она как бы е-е-есть, просто людей там больше нет. Ни-кого-шень-ки. Я ж думал на обратном пути из Тюбингена заглянуть, искал… — горемычный вздох сквозь икоту, — пусто. Даже воду пробовал из того самого колодца, но что-то она на меня, знаете, либо не действует, либо мне тоже надо того… этого… помереть сначала, чтоб сработало. — Может, и надо, — покивал Сокаро, заметив обрывок срезанного с его пояса кошеля. Этот сегодня с хозяином таверны не расплатится. Ну и поделом ему, простофиле. — Так в какой стороне, говоришь, деревенька находится? *** Не соврал доктор, деревня и правда вымершая оказалась, хотя слово «заброшенная» ей подходило куда больше. Обыскав каждый дом, Сокаро обнаружил, что вещи, утварь, даже вполне приличные ценности — все лежало на полках и в шкафчиках, под матрасами и в кладовках, будто домашние дружно отправились по грибы и вот-вот должны были вернуться. Он взглянул на пустую плетенную корзину, издевательски стоявшую прямо у входа, и со всей дури пнул ее. Так не бывает, здесь что-то произошло, и разгадка должна была быть прямо у него под носом. Сокаро принюхался — серой не воняло. Он осмотрел полы, стены и даже чердачные потолки, выискивая следы черной магии, знаки призыва демонов. Ничего. Бешенство раскручивалось внутри него, как огненное колесо: генерал-инквизитор Винтерс Сокаро просто так, ради обоссанных пейзажей, как некоторые там живописцы, по всяким захолустьям не катается, — а тут, в этой Богом забытой дыре, даже кишки выпустить было некому. Скотина и та — то ли разбежалась, то ли ушла вслед за хозяевами. — Сука! — схватив подвернувшийся под руку табурет, швырнул его в окно. И вдруг успокоился. В окне виднелась старенькая церквушка, а вокруг неё распростерлось кладбище — ничего, на первый взгляд, особенного, да и на второй тоже. Зато если присмотреться, можно было заметить, что свежих могил уж как-то слишком много. Так много Сокаро видел лишь во время чумы и во время войны, чего в этих краях давненько не случалось. — Волшебный колодец, значит, — хмыкнул он, барабаня пальцами по подоконнику в предвкушении погони. — Ну-ну. *** Найти её, ориентируясь на слухи о чудодейственном источнике, не составило большого труда. Верные шпионы Церкви щедро снабдили его всей необходимой информацией. Ведьма оказалась глупее, чем Сокаро думал. Вычислить её тоже оказалось проще простого — бледная как поганка, сгорбленная, с тёмными кругами под глазами, вся иссохшая и закутанная в старое тряпье с головы до ног, еще и в черных перчатках… Это в мае-то месяце. Старая больная карга из сказок — ни дать ни взять. — Эй ты, — крикнул ей Сокаро, слезая с лошади и поигрывая в руке металлическим обручем, ободок которого щерился острыми шипами. — Тебя резать вдоль или поперёк? Она даже не взглянула на него. Продолжала сидеть у колодца как ни в чем не бывало, перебирая волосы спящего у нее на руках мальчишки лет, наверное, пяти. — Слышь, овца, — Сокаро свистнул, как обычно подзывал собак, но и это эффекта не возымело. Тогда он, подойдя ближе, вырвал из её рук ребёнка, — так же легко, как отбирал у девчонок в детстве кукол, — и, готовясь к крикам, к проклятиям, к борьбе и атаке, слишком уж поздно понял, что пацан-то всё это время, оказывается, не спал. Пацан был давно и хорошо уже так мёртв. — Вот тварь, — сплюнув, он заметил, как у трупа изо рта вытекает почти черная, как патока, кровь. — Ты чем их поила, а? Тварь молчала и смотрела — не на него. Все еще — не на него. Ни разу за все это время так и не взглянула на Сокаро. Всё внимание её коровьих карих глаз было сосредоточенно на мальчишке — мертвом, ею же убиенном, когда-то тёплом и наверняка чертовски шумном; теперь висевшем грязной тряпкой в руках инквизитора. Она потянула было к нему руки, но в последний момент будто запретила себе касаться его, спрятала их в серых складках шали. — Зачем же убила, раз он так тебе дорог? — ответ на этот вопрос Сокаро мало интересовал, но ему отчего-то хотелось, страшно и мучительно, чтобы эта сука на него, наконец, посмотрела. И когда она это сделает, он обхватит ее унылую рожу руками и большими пальцами выдавит ей эти её глаза нахрен. — Не хватило… — прошептала ведьма. — Не уберегла… Никого из них… никого… Она опустила голову, шаль сползла с ее спутанных — не седых, но густых темно-каштановых — волос. Пришлось признать, что до старухи ей было ещё далековато. По крайней мере, внешне. В душе-то она запросто могла быть двухсотлетней зловредной рухлядью, сохранявшей более-менее приличный вид благодаря крови младенцев. — Тебе лет-то сколько, тёть? Только давай честно, без этого вашего кокетства. Может, это ты пятьдесят лет назад на севере Испании всех первенцев перетравила, а? Колись. Мы тогда с тобой два дела сразу закроем. И она снова это сделала. Снова его проигнорировала. Ну что ты будешь делать. Не баба, а торчащий гвоздь в полу. — Не хочешь говорить, тогда слушай. Церемониться я с тобой не буду, — мрачно оповестил он, больно ткнув её носком пыльного сапога в плечо. — И до местного трибунала ты у меня не доживешь, уж это я тебе гарантирую. От толчка она покачнулась, как неживая, сделала глубокий вдох, и тут же из груди её вырвался стон. Протяжный, надсадный, переходящий в вопль. Плечи заходили ходуном. — Сил нет… просто нет. Нет их больше… всё. Она запустила пальцы в землю, раздирая её; обдирая кожу на руках. То, что Сокаро поначалу принял за перчатки, оказалось кожей, почерневшей и изувеченной до самых запястий. Он положил тело мальчика позади себя, опустился на корточки и, схватив ведьму за руки, всмотрелся в её ладони, изучил каждый ноготь, прощупал каждый шрам, с силой надавливая на еще свежие раны. — Это гребаная ересь, — задумчиво произнёс, нахмурившись. — Но какая-то странная. — Ересь, — послушно повторила она. — Почему же она пожирает тебя, своего носителя? Чернеть должны те, за чей счёт ты паразитируешь, а не наоборот. — Это плата. — За что? — чуть не расхохотался Сокаро ей в лицо. — За что плата-то?! Ты хоть слышишь меня? Повторяю, еретики платят своими душами именно за то, чтоб тела их оставались красивыми, сильными и здоровыми, а не превращались в труху, подобно твоему. За что же ты платишь такую цену, идиотка? Ведьма-недоучка, что ли? Бывает и такое. — Чтобы их удержать… — ответила просто и глянула ему за спину, на пацана, словно наказывая себя. — Хоть ненадолго. Хоть на несколько дней. — Так ты чё, у смерти их отбивала, что ли? Своей ересью? — он и сам не мог поверить в то, что говорил. — Вы, дьявольские подстилки, совсем берега попутали? В чем смысл? Сокаро не верил ей. Бабам верить — себя не уважать, а уж если та баба ещё и ведьма... — Во всем, — без раздумий ответила еретичка, напоминая больше религиозную фанатичку, чем хитрую коварную служительницу Сатаны. Бояться такую было ещё стыднее. — Чтобы они успели сказать друг другу больше приятных слов, чтобы успели увидеть хороший сон напоследок. Если за это нужно заплатить, я готова. Я не жалею ни о чем. Просто. Просто не могу больше… каждый раз смотреть на них… исцелять лишь на короткий миг… хоронить… не могу… — последние слова она произнесла устало, но терпеливо, будто объясняла недалекому ребенку суть бытия. А потом посмотрела на него в упор своими глазами-колодцами и таки произнесла страшное заклинание: — Прошу. Убей меня. Убей прямо здесь, сейчас. Сама я не могу, храбрости не хватает, а ты… ты ведь за этим и приехал, правда же? Да чёрт бы тебя побрал, подумал Сокаро. Не то. Неправильная ведьма. Пугало среди красоток, дура среди заучек, мученица среди еретичек. Скука смертная, тоска зелёная. Чтоб этого докторишку с его рассказами. Хоть бы ему в том трактире шею кто-нибудь свернул. Думая об этом, он смотрел на неё — пристально и долго. Дольше, чем ему самому хотелось. Потом медленно наклонился, чего не хотел делать совсем, и, не разрывая долгожданного зрительного контакта, прошептал ей в изгрызанные губы: — Убью. Голыми руками убью. Больно. Орать будешь так, что сами демоны выползут поглядеть на то, как я с тебя кожу живьём сдираю. Обещаю. Но сначала ты расскажешь мне всё — про себя, про руки свои, если это ещё можно назвать руками. Поняла меня? Кивни, дура. Ведьма не отпрянула. Сильно зажмурилась и с такой решительностью кивнула, что со всей дури приложилась лбом о его лоб. Инквизитор смачно выругался и рассмеялся. И почти с нежностью убрал каштановую прядь с её лица — она падала на глаза, так сильно напоминавшие ему могилу, в которую он сам чуть было не угодил лет тридцать шесть тому назад. В тот раз пронесло. *** — Так значит, это уже твоя четвертая деревня. — Третья, — мягко поправила она, продолжая печально глядеть на горящие крыши домов. — И что, прям в каждой тебя принимали? — Не в каждой. — Миранда, а именно так ее звали, пожала плечами и продолжила с таким отстраненным видом, будто констатировала зелёность травы: — Я страшная как смерть, ничего толком не умею и навожу уныние одним своим видом. Никто не хочет такого соседа, их можно понять. — Мне ты тоже сразу не понравилась, — согласился Сокаро, втайне ожидая от нее хоть какой-нибудь реакции. Реакции не последовало. — А тебе? — раздраженно спросил он, подхватывая с земли корыто и закидывая его в огонь. На что Миранда лишь непонимающе моргнула. — Тебе я понравился? Молчание. — О… — сказала эта дура наконец. «О», — повторил про себя Сокаро, медленно и основательно охреневая оттого, что вообще принимает участие в подобном диалоге. — У… у в-вас… у вас очень красивая лошадь! — все же выпалила она. И густо покраснела. Сокаро сплюнул. На её твёрдое решение выкопать каждому дохляку по ямке, соорудить из палок могильные кресты и наплести сто тысяч погребальных венков, он прыснул, похлопал больную девку по головке и затем спалил всё к чёртовой матери. Там копай, тут отпевай, ага, разогнался. Если эта ослица себя не бережёт, бесплатно впахивая еще и могильщиком, это ж не значит, что и все кругом такие же упрямые в своей самоотверженности ослы. Сокаро, например, было что беречь в лице себя и, главное, было для чего беречь. К самоубийцам он вообще старался, по возможности, не прислушиваться. — А ты их специально ищешь или просто так получается? — Узнаю на постоялых дворах, где беда и иду в её сторону, — Миранда снова вся закуталась в эту свою старушечью шаль, теперь одни глаза только выглядывали, в которых пламя отплясывало так, что она наконец стала похожа на настоящую злую ведьму, а не на ошибку природы, коей была на самом деле. — Как правило, это какое-нибудь быстро распространяющееся проклятье вроде графского поцелуя: один подцепит — и через два дня уже вся деревня при смерти. — В мою юность популярна была чёрная смерть, — криво усмехнулся Сокаро. И зачем-то продолжил: — Выкосила всё наше семейство зараз, когда я сам был размером чуть больше кошки. Чудом остался жив. — Мне жаль, — промолвила Миранда, и Сокаро, скривившись, закатив глаза, очень-очень грязно-грязно ругнувшись, ей, конечно же, поверил. Этой всех было жаль. Безнадёжная, неисправимая дура. — Ладно. Погрелись у костра, теперь в путь. — А вы… вы что… вы разве не собираетесь меня убивать? — Знаешь, — он остановился на полпути к лошади и глянул на нее озадаченно, — таким тоном у меня обычно шлюхи деньги клянчат. Она заметно напряглась, но, поскольку была по натуре смертницей, все же выдавила из себя: — Значит, вы повезете меня в город? На суд? Где меня предадут анафеме… — бледнее быть, казалось, уже просто невозможно, но Миранда как-то умудрялась. — А ты что, вдобавок ко всем своим заходам, еще и набожная? — язвительно пробормотал Сокаро, хотя прекрасно понимал уже, что отсутствие креста на шее конкретно этой ведьмы удивит его куда сильнее. — Понимаю, что просить не вправе, но не могли бы вы сделать так, чтобы я… чтобы я не доехала туда? Платить мне нечем, сами видите, но если в вашем сердце найдётся хоть немного сострадания… И тут с Сокаро случилось страшное: генерал-инквизитор не смог подобрать идеально описывающего его состояние — и ситуацию в целом — ругательства. Поэтому просто очень громко вздохнул, и, посмотрев на неё, как на холодный ужин без мяса, пораженчески махнул рукой: — Убить всегда успею. Одной дурой меньше, одной больше — кто вас там считает. А вот ересь твоя не так уж и дурна. То есть она чертовски ужасна, но, походу, лишь для одной тебя. При желании и из такого говна можно что-нибудь полезное сварганить. Головастик Комуи сообразит, уж эту хитрую змею хлебом не корми — дай с еретиками в Божий промысел поиграться. — Но как же так? Разве Церковь не должна бороться с нечистыми? — Ага, — поддержал он. — А ещё, согласно кодексу, я должен молиться, поститься и в притоне мамаши Коко девок её не кусать за жопы и сиськи. Миранда кивнула, явно не распознав в словах иронию. Наверное, ересь пожирала не только её руки, но и её мозги. Обратив массивный обруч в ошейник, Сокаро привычным ловким движением застегнул его на своей шее, запрыгнул в седло и протянул Миранде руку. Та, пораженная внезапной догадкой, продолжила стоять, смешно выпучив глазища, чего не делала даже перед страхом смерти. — Погодите… Вы что, — она прикусила губу, отчаянно пытаясь сдержать уродливые рыдания. Это плохо ей удавалось. — Вы меня спасти решили, что ли? — Нет, — честно признался Сокаро. — Хочу, чтоб ты, ведьма проклятая, мучилась до ишачьей пасхи. Смерть будет для тебя избавлением, а это, согласись, не дело. Поэтому, как священнослужитель и ярый поборник света, я решил продлить твои страдания. Ну, чего вылупилась? Залезай давай, а не то я тебя за волосы к седлу прицеплю, и три дня так скакать по оврагам будем. Она, как в беспамятстве, сделала шаг, робко коснулась рукой лошадиной гривы, опустила голову, а потом ни с того ни с сего уткнулась лбом прямо Сокаро в колено. — Вы Божий человек, господин Винтерс Сокаро. Я благодарю вас за вашу доброту, — сказала самая глупая ведьма на свете, и оглушительный гогот Сокаро разнесся по окрестностям. — Во дура! Нашла добряка. Слышал бы тебя Кросс, обоссался бы от смеха. Когда она наконец оказалась перед ним в седле, Сокаро фыркнул ей в волосы: — Мало ты, видать, народу встречала, девка, раз таких негодяев, как я, благодаришь. Плохо разбираешься в людях. Очень плохо. Миранда задумалась, потом уставилась на свою перевязанную руку. Чуть оттянула рукав платья, из-под которого выглянул старый синяк, за ним — след от ожога. Может, клеймо. — Поверьте, я встречала много разных людей. — И, натянув рукава до самых костяшек пальцев, снова зябко кутаясь в шаль, добавила едва слышно, бесцветно, но Сокаро услышал: — Так уж вышло, что из них из всех вы оказались самым добрым.