Inquisitio

— Ну не плачь, ну тише, тише ты, — без умолку приговаривал Алма всю дорогу до Гриммбурга, прижимая, как младенца, к груди своей топор и нежно оглаживая его лезвие. — Обещаю, скоро ты напьешься столько кровушки, что тебя доить можно будет. Как козу. И варить из твоего молока красный сыр, ха. Ха-ха! Чаоджи осторожно покосился в его сторону и попытался вспомнить, как же это так вышло, что он опять ехал рядом с ним, да еще и чуть ли не впритык. Северный тракт был широким, коняшка его жалась к самому краю, а этому чудику вечно будто места мало. Видимо, почувствовав чужое недовольство, про топор Алма моментально забыл и целиком сосредоточился на и без того несчастном собрате: — Чаоджи. Чао-о-оджи-и-и. Ча-а-а-а-о-о… — Что? — голос его прозвучал так неуверенно, что он разозлился пуще прежнего. Расправив плечи, рявкнул, подражая мастеру Канде: — Ну чего тебе, Карма? — Э не-е, — протянул тот, скривившись. — Мы ж договаривались: «Ал-ма». Давай, повторяй вместе со мной: «Ал…» — Отстань от него, — не оборачиваясь, бросил ехавший впереди них Канда. Конь его — чёрный как смоль и злой как Сатана — на фоне двух других лошадок казался фрегатом среди шлюпок. Чудищем, если уж говорить как есть. Столь огромных Чаоджи ещё не видывал, а уж какой был кусачий, зараза! Даже за месяц их совместных путешествий ему так и не удалось привыкнуть к твари. Еще будучи совсем зеленым юнцом, лежа на полу дормитория, Чаоджи признался своим друзьям, что мечтает стать инквизитором, на что Люк, которому с его рвением к учебе ничего, кроме должности деревенского пастора, не светило, презрительно фыркнул и заявил, что, мол, инквизиторов этих что-то слишком уж много развелось, а ересь как бродила по земле, так и бродит, и что их бы самих не мешало проверять время от времени — вдруг кто из них с дьяволом сношается. Чаоджи в ту ночь вскипел, взревел и разбил Люку нос за такие слова, о чем ни разу потом не пожалел. Но, остыв, как будущий «коготь коршуна», будущий инквизитор Божий и просто хороший человек, планировал все же провести с ним душеспасительную беседу. Правда, не успел: дня через два Люка и еще троих ребят подняли среди ночи и увезли в неизвестном направлении какие-то монахи-молчальники. С тех пор Чаоджи никого из них не видел, но сейчас, глядя на Мугена, нет-нет да и вспоминал совершенно несмешные шутки Люка про связанных с колдунами магией фамильяров, принимавших форму то черных котов, то черных псов. Про коней им ничего не было сказано, и все же… — Но Юу-у-у, — капризно начал Алма. — Я хочу, чтоб мы с Чаоджи наконец стали настоящими друзьями. Не мешай. — Тебе меня мало? Не трогай парня. Видишь же — ещё немного и бедолага, начхав на всё, отправится вплавь по горной реке, лишь бы не слышать твоего нытья. — Друзей всегда мало, — вздохнул Алма, снова покачивая в руках топор. — Тебя мне всегда мало. Слышишь, ты? Злюка окаянная, это я о тебе сейчас! Быть свидетелем их перепалок Чаоджи не любил. Один, напоминая младенца-переростка, канючил, впадая в бред, второй мрачнел и надувался грозовой тучей. Заканчивалось всегда одинаково: под конец их бессмысленной болтовни мастер Канда, как укротитель диких зверей, возвращал Алму в «клетку» парой убедительных угроз, но помогало это лишь на время и, уже через несколько часов, лечебную процедуру приходилось повторять. Чаоджи от них укачивало, как выброшенную в море бочку: без шуток, он чувствовал, что зеленеет и теряет связь с окружающим миром, оказываясь в эпицентре подобных страстей. Вздыхал, моргал, скрипел зубами, вслушивался в каждую фразу — и никак не мог уловить смысла. Слова-то все понятные, но вот за ними будто гноилась чёрная-причёрная хворь. Хворь липучая, заразная. Вместе с заплетающимся языком Алмы заплетались и его собственные мысли, а злость мастера Канды становилась его личной злостью. Хотелось крикнуть: «да что у вас там внутри такое?! Ну поговорите вы уже нормально!» — Не спать, Чаоджи! — раздался весёлый командный тон Алмы. — Да не сплю я… — Чаоджи не успел договорить, потому как из леса на дорогу выскочил, словно олень, маленький щуплый человечек в очках. Кажется, это он сидел сегодня в трактире «Госпожа удача» и украдкой зырил на них, пока они ждали свой обед. Теперь же он неловко переминался с ноги на ногу и заметно нервничал, скручивая ремень своей дорожной сумки, как баба скручивает мокрое белье. — Интересный способ уйти из жизни, — задумчиво произнёс мастер Канда, едва не раздавив копытами Мугена этого странного незнакомца. — П-послушайте, — начал тот голосом пугливого, но вполне зрелого человека, что никак не вязалось с его внешностью. Чаоджи дал бы ему от силы лет семнадцать, не больше. — Вы ведь члены Инквизиториума, так? — Не-а, — бодро отозвался Алма, с удовольствием обнаружив новую жертву для своих искрометных шуток. — Но… но фибулы в виде когтей коршуна на ваших черных одеждах… такие ведь носят лишь братья-инквизиторы, — не сдавался незнакомец, у которого явно было к ним какое-то дело, и отступать он не собирался. — Ах, это… — Алма рассеянно подергал брошь на своём плаще, показушно вздохнул. — Ладно, раскрыл ты нас, умник. Разбойники мы, дети извилистых дорог и пустынных перекрестков. Подкараулили и напали рано утром на сонных священников — и вот, как видишь, приоделись. А что, тепло, практично… я бы даже сказал, стильно. Кстати, какие забавные у тебя очки. Знаешь, очень уж они мне нравятся… Пока он нес свою околесицу, незнакомец сжимался, прямо на глазах становясь все меньше и меньше, а когда Алма на очки его позарился, так и вовсе чуть не отпрыгнул зайцем обратно в кусты. Но, видать, дело и впрямь у него было к Божьим людям серьёзное, потому что со страхом своим он совладал, сглотнул и сказал громче: — Имя Лала вам о чем-нибудь говорит? Чаоджи глянул на Алму, тот пожал плечами и в свою очередь глянул на мастера, который с каменным лицом продолжал смотреть на паренька. Напоровшись на стену молчания, паренек закусил губу и добавил, правда, на этот раз с жалобным отчаянием в голосе: — А имя Аллен? Алма так и замер с открытым ртом. Чаоджи же едва не грохнулся с лошади, когда услышал это очень хорошо, до боли знакомое им всем имя. Аллен. Аллен в их инквизиторских кругах был только один — по фамилии Уолкер. Забавный, улыбчивый и внимательный к людям парнишка, когда-то носивший такие же чёрные одежды с фибулой в виде крылатого змея амфиптера, обвивающего мировое яйцо — отличительного знака всех, кто служит в отделе практического познания. Являясь скорее исследовательским, нежели боевым отрядом черного братства, змеёныши тем не менее всегда умудрялись внушать страх даже бывалым воякам, потому что сама работа их заключалась в изучении тёмной материи и всего, что с ней связано. Будь то колдовские книги, алхимические формулы, редкая демонская кровь — все это ни в коем разе не уничтожалось, а скрупулезно инквизиторами-змеями добывалось и привозилось в Орден для всяких опытов. Про ребят этих — тихо-тихо, за глаза — поговаривали, что одной ногой они отплясывают джигу в Бедламе, а другой увязли в ереси по самые яйца, но Чаоджи даже представить себе не мог, насколько эти слова окажутся правдой в случае с Уолкером. — Прекрасное имя, — после долгой, очень гнетущей паузы холодно процедил мастер Канда. — Знаешь, где он? Незнакомец в очках кивнул. — Да. И сразу должен вас предупредить, — тут он, поозиравшись, перешёл почти на шепот, — он сейчас в крайне тяжёлом состоянии. — Неужто помирать собрался? — удивился Алма, которого монахи-иезуиты привезли из Нанкина в европейское отделение Инквизиториума уже после побега Уолкера. — А разговоров-то было, будто в воде не тонет, в огне не горит… — Аллен борется изо всех сил! Он очень стойкий! Просто случай критический… — парень так яростно отстаивал честь Уолкера, что аж запыхался. Вынул из рукава платок, промокнул лоб. — Я Джонни Гилл, лекарь и, по совместительству, путешественник. Ваш… то есть теперь уже наш… наш Аллен, он… приютил меня у себя, когда я вляпался в очередное, скажем так, приключеньице… — Где? — перебил мастер. Голос его, напоминающий хрип больной зверюги, прозвучал так грозно, что на этот раз вместе с Гиллом поежился и Чаоджи. — З-здесь недалеко, за речкой, там… — Показывай, — приказал инквизитор, схватив лекаря за шкирку и закинув его Мугену на спину с такой легкостью, будто усаживал рядом с собой котенка. Чаоджи стиснул в руках поводья, пока пальцам не стало больно, и медленно выдохнул. Наконец-то Аллен Уолкер нашёлся. Спустя долгие месяцы непрерывных поисков беглец, которого мало кто надеялся отыскать, оказался у них в руках. Ещё и, судя по обеспокоенному виду Джонни Гилла, при смерти. Небывалая удача. Так везёт лишь раз в жизни. За столь недойстойные мысли совесть не мучила, потому что хуже отравленного горем еретика Сумана Дарка, хуже всякой бездушной нечести… Уолкер, сын Матери-Церкви, в стенах ее оправдывавший колдовство, водивший дружбу с чернокнижниками и проповедовавший ересь, — он был хуже их всех вместе взятых. Дав лошади шенкелей, бросаясь вдогонку за своим мастером, Чаоджи намеревался во что бы то ни стало уничтожить предателя, не оставив от него для трибунала и исследований ни крошки, ни крупинки. Даже места мокрого он от него не оставит, потому что ничего, кроме полнейшего уничтожения и забвения, эта неблагодарная, бессовестная, ядовитая гадина не заслуживала.