Inquisitio

Мама заканчивает плести ей косы, напоследок крепко затягивает концы алой ленты и обнимает со спины, заполняя всю её гудящую пустоту теплом, ароматом свежезаваренного чая, безусловной любовью. Линали с трепетом — где-то там, под самым сердцем, где больнее и холоднее всего — чувствует, как, звеня украшениями в высокой причёске, она наклоняется, чтобы шепнуть ей что-то на ушко; чтобы разделить на двоих очередной их маленький секрет, который будут знать лишь они и больше никто во всем мире не узнает. Даже Комуи, если, конечно, Линали сама не захочет с ним поделиться. — Не дёргайся, — вспарывает уютную тишину голос великого инквизитора Малкольма Рувелье. Его губы касаются её ушной раковины. Они пахнут причастием. Тепло дома сменяется холодом алтаря. Он распускает ей косы, — ленты падают на пол, — уверенными массирующими движениями оглаживает её плечи, выше, прощупывает каждый шейный позвонок. Разворачивает к себе лицом, целует в лоб и укладывает на белый мрамор, как жертвенного агнца. Почему-то у великого инквизитора Рувелье улыбка Зверя, а лицо — её брата. И руки, руки тоже его — изящные, красивые, родные. Руками этими он раздвигает ей ноги — грубо; властно и полновесно обводит ладонями ползущие от бёдер к щиколоткам шрамы, напоминающие уродливых змей. — Ты моя Линали. Ты моя девочка. Моя девочка. Моя. Кто это говорит? Кто из них троих произносит эти слова? Мама, Рувелье, Комуи — кто? И нужно ли ей бежать от всех сразу, чтобы спастись от одного? — Как ты собралась бежать? — смеётся сидящая у алтаря девочка. Ее лицо размыто, одни лишь жёлтые демонские глаза горят ярко-ярко, как два лунных шарика. — У тебя же ног нет. Линали опускает глаза и видит два кровавых обрубка вместо ног. А прямо перед ней, на краю алтаря, как на обеденном столе, сверкают бокалы и соусницы. Она видит две тарелки. Пригубив вино, с помощью ножа и вилки Комуи разрезает одну её ступню, а Рувелье — другую. — Линали, разве я не учила тебя хорошим манерам? — с лёгким, ласковым укором звучит в ушах голос матери. — Что нужно сказать? — Приятного аппетита, — одними губами произносит Линали, с ужасом следя за тем, как плоть ее, кусочек за кусочком, отправляется в пасть великого инквизитора, застревает в зубах родного брата. — Умница. — Мама смеётся, сидя у алтаря. Почему-то у неё жёлтые глаза. *** Линали вскрикнула в еще густой, предутренней темноте гостиничного номера, захлебываясь собственной беспомощностью. Руки привычно потянулись — сначала к ступням, проверяя, потом к горлу: сдавить, выцарапать, выскрести всю злобу, проклятье за проклятьем, что вечно застревают в глотке рыбьими костями. Даже во сне. Она не принадлежала себе даже во сне. На мгновение ей показалось, что за окном вспыхнули жёлтые кошачьи глаза. На мгновение ей стало очень страшно. — Соберись, — приказала себе Линали, дрожа от озноба и кутаясь в подаренный Комуи шерстяной алый плащ, который согревал лучше всякого одеяла. Хотя, кажется, от простуды он ее все-таки не уберег: слишком много времени пришлось вчера потратить на беседы с жителями близлежащих деревень, слишком холодным было молоко, бездумно выпитое за завтраком. «Соберись», — повторяла она себе два часа спустя, продираясь сквозь обглоданные ноябрём ветви неприветливого леса, как мышь сквозь костяные лабиринты подземных оссуариев. Грязь хлюпала под ногами, подол длинной юбки намок, и теперь по ногам вверх неприятно тянуло холодом. Будучи боевым мастером-инквизитором с серебряной брошью в виде когтей коршуна, она могла отказаться от юбок — Рувелье разрешил ей. И именно поэтому Линали продолжала носить их, длинные и неудобные, строго соблюдая все правила приличия, пряча под ними кожаные штаны и высокие сапоги. Утренний туман, вязкий как дешевый табачный дым, обступал девушку со всех сторон, поэтому покосившаяся хижина травницы, спрятавшаяся в его сизых складках, вынырнула неожиданно. Так же неожиданно распахнулась скрипучая дверь — Линали даже не успела занести руку для стука, — и сгорбленная старуха, стоявшая на пороге, восторженно ахнула: — Какой красивый плащ! Такой яркий, нарядный. Я по нему тебя сразу приметила. — Подарок брата, — слабо улыбнулась девушка и, откинув капюшон, представилась: — Мастер-инквизитор Линали Ли, прибыла сюда с целью… — Да-да, моя хорошая, проходи, проходи, ну же, — зачастила старуха, крепко ухватив своими узловатыми пальцами её за руку и втаскивая из тревожной сырости в теплый дом. — Давно я вас жду, ох и давно. — Ваша внучка пропала десять дней назад, так? — решила на всякий случай проверить Линали, хотя знала, что та исчезла чуть позже. — Четыре, моя хорошая, — помогая ей снять плащ и усаживая за стол, сказала старуха. — Десять дней назад пропала Жюли, дочка деревенского старосты. А в начале месяца Клод, дровосек наш, как сквозь землю провалился. Всего аж девять человек за два месяца, ужас что такое! Напасть за напастью, даже днем страшно делается. Линали понимающе кивнула, огляделась. — Как же вы здесь одна живёте? — А мне-то что сделается, и так помирать не сегодня-завтра, а вот за молодняк боязно. Им жить и жить, как, впрочем, и тебе, красавица. Кто ж тебя такую в опасные леса одну-то отправляет, а? — Я член Святой Инквизиции, мадам, — мягко напомнила ей Линали. — Поверьте, если бы я плохо справлялась со своей работой, меня бы здесь не было. Старуху эти слова, впрочем, как будто бы совсем не убедили. Она принялась кудахтать вокруг гостьи, расставлять перед ней блюда с сытными, аппетитно пахнущими угощениями. — Дела подождут. Ну-ка ешь давай, худая вон какая! Откуда силам браться? Пока не поешь, из-за стола не выпущу. Линали улыбнулась и потянулась к пирогу. — Нет-нет! Этот сладкий! Его потом, на десерт есть будем. Сначала этот попробуй, он с мясом, — и пододвинула к ней поближе другую тарелку. — Спасибо, — поблагодарила Линали, отрезая себе кусочек, накладывая на отдельное блюдце и пробуя. — Очень вкусно. Давненько я домашние пироги не ела. В горле неприятно царапало, ее все еще бил легкий озноб. Может, поэтому мясо показалось ей жестковатым, а тесто — слишком тугим. Но виду она не подала. — Ах ты моя золотая, — погладила ее по заплетенным в косу волосам старуха и, налив обеим вина, уселась напротив. — Скажи, страшно тебе? — Что, простите? — не поняла вопроса Линали. — Дела такие решать? Небось, тяжело девчонке бегать по лесам и болотам, да пропавших без вести искать. — Вовсе нет, — проглотив очередной кусок пирога, вежливо ответила Линали. — Привыкла. К тому же мне и самой интересно, куда это люди пропадают. То есть, — она замялась, опустила глаза, — я хотела сказать, мне очень хочется вам помочь. Надеюсь, ещё не слишком поздно. Надеюсь, ваша внучка цела и… — Хм-м, — старуха задумчиво оглаживала аккуратно сложенный плащ своей гостьи, совсем не вслушиваясь в ее слова. — Интересно, о чем он думал, даря его тебе. — Что? Кто? Вы о моём брате? — растерялась Линали. — О нём, о нём, — все так же задумчиво протянула старуха. — Кто дарит девочке, вынужденной иметь дело со всякими дурными людьми и прочими живоглотами, ярко-алый плащ? Он что, — она вонзила в гостью свой испытующий взгляд, — смерти твоей хочет? Линали потянулась к деревянной кружке, сделала небольшой глоток. Вино отдавало горькими травами. — Знаете, для женщины, потерявшей единственную внучку, вы слишком спокойны и думаете не о том. — А что ты мне предлагаешь делать? Волосы на себе рвать? В реке топиться? На коленях умолять тебя вернуть мне кровиночку? Любишь, когда тебя умоляют на коленях, а, мастер-инквизитор Линали Ли? — насмешливые глаза старухи бегали по ее лицу, жадно высматривая каждую заметную перемену. Не удовлетворив свою жажду, она тоже отхлебнула вина и недовольно выдохнула: — Волк её утащил. Как и остальных. Он утаскивает всех, кто плохо себя ведёт. Чувствуя в мясе осколки костей, чувствуя, как язык вяжет от яда, — который, впрочем, на неё не действовал, так как Комуи малыми дозами с детства травил её, приучая организм и выжигая в нем слабость, — Линали наконец задала самый верный вопрос: — Где она? Старуха мерзко хихикнула, ощерив редкие зубы. Поднесла плащ к своему лицу, втянула его запах. Линали стало дурно, будто своим длинным носом та ткнулась ей прямо в раскрытые ребра. — Ты её ешь, дура. Поищи в своём брюхе хорошенько. Бульон на огне булькал, вскипал, как и кровь в висках девушки. Рука плавно и быстро скользнула под стол, пальцы ловко отстегнули юбку. В тот же миг она пнула стол ногой, переворачивая его вместе с едой прямо на старуху, которая уже едва ли походила на человека: лицо её исказилось, напоминало теперь лысую волчью морду, руки превратились в огромные когтистые лапы. Она запрыгнула на лавку, зарычала и попыталась было наброситься на Линали, но та увернулась; тут же схватила ее за седые космы, не позволяя увеличить между ними дистанцию, и двинула ей коленом в живот. Смертоносные, превращающие кости в пыль сапоги придавали ей такую легкость и скорость, будто не сталью были обшиты, а сотканы из тончайшей волшебной паутины. «Шаг к искуплению» — такое название носила Божья Искра Линали Ли. «Леди Железный Сапожок» — так называл её рыжий хранитель безмолвия, наглый мальчишка-филин. — Ещё раз спасибо за угощение, — ошпарив людоедку содержимым котелка, она отточенным движением ноги вдавила её в стену. — Может быть, хочешь напоследок узнать, почему братик подарил мне именно алый плащ? Старуха уже ничего не хотела, лишь жалобно скулила и хрипела. Это заставило Линали впервые за весь долгий, не самый приятный день улыбнуться — искренне и от души. — Да потому что я обожаю красный цвет, тупая ты монстриха, — и с этими словами она размозжила ей сапогом голову. Затем подобрала с пола свою юбку, от которой уже вряд ли был бы толк, тщательно вытерла об неё ноги; отряхнула и надела плащ. Стошнило ее не сразу. *** Мама щекочет, целуя в макушку, наклоняется к уху, чтобы сказать: — Отличная работа, мастер-инквизитор Линали Ли. Святой престол доволен вами, — и большая сильная рука, оплетенная гранатовыми чётками, сжимает ей горло. Каждое зёрнышко останется на коже ожерельем из синяков. Линали с шипением, сквозь зубы втягивает воздух и прикрывает глаза. — Правильно, девочка, вот так, бойся, терпи, подчиняйся мне. Люби меня. — От каждого слова ей хочется кричать, но она лишь сильнее жмурится. — Открой глаза. У тебя такие красивые глаза, Линали, в них так много тьмы. — Это чтобы лучше видеть истину, — вдруг говорит она, поглаживая чужие цепкие пальцы на своей шее. — А какие острые у тебя зубки, Линали. — Это чтобы рвать на куски волков, — отвечает она, поднося руку с чётками к своим губам, пробуя солоноватую кожу языком, кусая до крови. — Моя девочка, — говорит ей довольный Комуи, разворачивая к себе лицом за плечи и нежно целуя в лоб. Вокруг почерневшей шеи его извивается алая змея — и жалит, жалит, жалит их всех.