До того, как вспомню

      На выходных выловить Годжо так и не получилось. Судя по всему, он выжал из своей скрытности максимум. Казалось, он использовал абсолютно всё: инстинкты ниндзя, маршруты почтальонов и пару неизвестных порталов, чтобы остаться вне поля её зрения. Может, даже крался по вентиляции и прыгал через заборы. По крайней мере, так всё для Кацуми и выглядело. Правда, однажды ей удалось его заметить — он возник из ниоткуда, кивнул, словно всё это было в порядке вещей, и так же внезапно растворился в воздухе. Классика в стиле Годжо.       Студенты разъехались кто куда, а руководству было не до учителей. Утром Кацуми случайно столкнулась в коридоре с Нанами. Оказалось, у него тоже был своего рода выходной. Они давно не виделись, Нанами уезжал в командировку в небольшой городок рядом с Токио и пробыл там несколько недель. Поэтому в конце концов девушке удалось уговорить старшего товарища встретиться в обед с ней в кофейне и заодно помочь разобрать несколько архивов.       Отношения Кацуми с Нанами всегда были простыми. Не в смысле лёгкости — а в смысле ясности. Между ними не было игры, двусмысленностей, неясных ожиданий. Он говорил то, что думал, она отвечала по существу. Они оба ценили тишину, знали цену времени и не нуждались в постоянном подтверждении того, что их связывает взаимное уважение.       В их взаимодействии было что-то надёжное, выверенное. Как в хорошо отточенной технике — никакого блеска, но безотказно работающий механизм. Нанами не пытался сблизиться, не нарушал границы, но и не отстранялся. Он просто был рядом, когда это действительно имело значение. И в этом была его самая важная черта — он не разбрасывался вниманием, но если уже выбрал быть частью чьей-то жизни, оставался в ней прочно.       Кацуми, со своей стороны, ценила его именно за это. За отсутствие лишнего. За то, что рядом с ним не нужно было подбирать интонации. Он воспринимал её всерьёз — не как ученицу, не как подопечную, а как коллегу. И, может быть, в этом и заключалась та самая редкая форма тепла: не в ласке, не в заботе, а в честном признании, что ты стоишь на одном уровне.       Она не звала его «другом». И он её — тоже. Но когда они стояли рядом после тяжёлой миссии, облокотившись на перила и глядя на медленно гаснущее небо, было понятно: они друг у друга есть. И большего не требовалось.       Кофейня была одной из тех, куда заходят только по рекомендации. Снаружи — невзрачная вывеска и запотевшие окна, внутри — деревянные столы, запах корицы и обжаренных зёрен, тихий джаз и лампы с тёплым жёлтым светом. Было довольно тепло и уютно, что было особенно приятно в дождь.       Кацуми пришла раньше и выбрала самый дальний стол, где не дуло из окна и не было риска случайно подслушать чью-то историю развода. Рядом скинула кипу архивных папок. Старые дела, пыльные инциденты, сводки с пометками «непонятно, но, видимо, выжили». В общем, все те отчёты, которые обычно игнорируют, пока руководство не настучит по голове. Обычно этим занимается другая девушка, которая внезапно взяла больничный и любезно попросила помочь с этим делом преподавательницу.       Нанами появился, как и положено приличному магу, — вовремя, с кофе и лицом человека, который уже просчитал, сколько времени потратит зря. Он не задавал лишних вопросов. Просто сел, посмотрел на бумаги и издал звук, напоминающий стон, только культурный.       — Ты снова классифицировала проклятие как «вроде бы агрессивное, но, может, просто злое утро»? — спросил он после десятой страницы.       Она кивнула.       — По-моему, почти научная система оценки, — с задумчивым лицом протянула Кацуми.       Нанами не спорил. Лишь поправил очки и продолжил, будто ничего не слышал. Архивы были полны абсурда. Один отчёт содержал описание «проклятого кота, который ведёт себя подозрительно, хотя, может, он просто кот». В другом фигурировал маг, пытавшийся экзорцировать проклятие с помощью поэзии XIX века. Итоги были предсказуемо трагичны. Увидев имя того самого мага, Хара стыдливо сползла под стол. Это был один из её старых учеников.       Где-то на середине второй папки Нанами измученно вздохнул.       — Напомни, почему мы занимаемся этим в выходной?       — Потому что иначе это сделает кто-то ещё менее компетентный. Или вообще никто, — она пожала плечами.       — Потрясающе.       В колледж они вернулись ближе к вечеру. Стоило им переступить порог школы, как Нанами бесследно исчез. Возможно, испугался ещё одного такого одолжения. Как бы то ни было, Хакаяса Кацуми вновь оказалась одна. Дел уже не осталось, поэтому она наконец могла спокойно отдохнуть.       Вечером колледж менялся. Днём он был похож на поле боя: смех, ругань, спешка, заклинания, гул шагов по коридорам. А ночью словно превращался в тень самого себя — длинные пустые коридоры, полутёмные классы, эхо собственного дыхания в ушах. Она шла, чуть слышно постукивая каблуками по деревянному полу, не включая свет. Даже в темноте она узнавала каждый уголок. Здесь, как и всегда, всё пахло старой бумагой, меловыми записями на досках и странным привкусом проклятой энергии, въевшимся в стены за десятилетия.       Лестница на второй этаж поскрипывала точно так же, как и тогда, когда она была ещё студенткой — вечно опаздывающей, вечно оправдывающейся перед учителями. Эти скрипы знали всех поимённо. Память здания была безупречнее, чем у многих магов.       Мимо пролёта — старый класс боевых техник. Сейчас там темнота и пустые стойки, но память легко восстанавливала картину: как она стояла посреди зала, отбивая приёмы, как Годжо лениво комментировал из угла, а Нанами смотрел с выражением тихого недовольства жизнью. Девушка усмехнулась, почти не слышно. Когда-то ей казалось, что это место — центр мира, где каждое задание — битва за выживание, где каждый урок — шаг к чему-то великому. Сейчас колледж казался… просто зданием. Потрёпанным, но привычным и родным. Как старая рубашка, которую всё ещё надеваешь в дождливую погоду, хотя её давно уже стоило выкинуть.       Дошла до зала собраний. Там ничего не изменилось: старый деревянный стол, грубые скамьи. Однажды она сидела там с другими — с теми, кто смеялся громче всех, спорил до хрипоты, строил планы, которые разбились быстрее, чем получили шанс сбыться. Многие из тех лиц давно стёрлись из реальности. Остались только обрывки разговоров, приклеенные к памяти, как забытые стикеры на стене.       Она опёрлась спиной о стену, скользнула взглядом по залу. Всё казалось больше, когда ты был младше. Всё казалось важнее.       Дождь за окном усилился. Ветви старой вишни царапали стекло — тот самый звук, под который они когда-то списывали контрольные по теории заклинаний. Тогда было проще. Проще ошибаться, проще верить, что за поворотом будет только свет, а не тень.       «Сентиментальность — удел слабых.»       Она ухмыльнулась, и проклятые стены, наверное, ухмылялись вместе с ней.       Где-то в коридоре раздались шаги — может, очередной студент искал забытую тетрадь. Она не обернулась. Здесь редко случалось что-то по-настоящему неожиданное.       Просто ночь. Просто старые воспоминания, гуляющие по привычным трещинам здания, как сквозняк. Кацуми шагнула в глубину здания, где всё когда-то началось, и, кажется, так и не закончилось.       Утром она ругала себя за эту ночную ностальгическую прогулку. Проспать в день контрольной тренировки было непростительно. Особенно, когда ты учитель. Особенно, когда там Годжо.       Времени наряжаться не было, поэтому девушка в спешке схватила и надела спортивную форму: облегающую футболку и свободные спортивные штаны с кедами. Не заглядывая в зеркало, она выбежала из своей комнаты. Занятие уже минут десять как началось. Кацуми взмолилась, чтобы её напарник и сам задержался, хотя нутром чувствовала — он уже там и точно готовится что-то ляпнуть. Она закатила глаза и ускорилась.       Утреннее солнце слепило глаза, дул лёгкий ветер, единственный след, оставшийся после вчерашнего ливня, — прохладные капли на траве. Ученики уже выстроились, Годжо Сатору расхаживал перед ними, покручивая в руках указку. Конечно, на тренировочном поле она ему была абсолютно не нужна, было это чисто напоказ. Ребята стояли со скучающими лицами. Кто-то сонно смотрел в одну точку, кто-то зевал, кто-то носком обуви копал землю перед собой. Кацуми выскочила из-за угла, но завидев их всех, замедлила шаг. Она шла к ним по дорожке, без спешки, будто всё по плану. Заметив учителя, ученики подняли головы. Годжо обернулся.       Завидев её, он мгновенно разворачивается к ученикам и наигранно торжественно говорит:       — Маг времени — живая легенда! — указывает рукой на только что подошедшую Кацуми. — Сегодня мы имели честь наблюдать её технику в действии. Пятнадцать минут превратились в вечность!       Студенты начали гоготать — Сатору стоял со снисходительной улыбкой. Девушка чуть не поперхнулась от такой выходки. Она ожидала комментарий, но не публичный. Лицо её оставалось неподвижным, будто застыв в немом укоре. Ноздри едва заметно дрогнули, заиграли желваки. Довольный собой Годжо стоял, наслаждаясь реакцией.       — Надо же, — она слегка склонила голову вбок, — ты ещё здесь. Я думала, за пятнадцать минут ты успеешь трижды споткнуться о собственное эго. Боялась, сражённый ты уже покинешь площадку.       — Ауч, — он театрально хватает себя за сердце. — Как больно быть столько восхитительным.       Сатору победно улыбался. Безусловно, хотелось сказать что-нибудь ещё в ответ, но в голову уже прокралась одна мысль. Её губы растянулись в хитрой, до неприличия довольной улыбке. Прищуренные глаза блестели проказой.       Кацуми всегда воспринимали как рассудительную. Строгую, молчаливую, сосредоточенную. Даже рассеянность в ней была не расхлябанной, а собранной по-своему — как у человека, который слишком глубоко ушёл в размышления, чтобы тратить силы на поверхностные реакции. В ней не было ни подростковой дерзости, ни особого желания выставляться. Она держалась чуть в стороне, наблюдала, собирала чужие слова и движения как материал для понимания — но редко бросала в ответ что-то своё.       Годжо был её полной противоположностью. Он входил в любое пространство, как в собственную комнату, шумно, ярко, вечно на грани между шуткой и провокацией. Он сверкал, заражал всех вокруг своей легкостью, заставлял смеяться даже тех, кто до этого двадцать минут мрачно молчал. И, конечно, он не раз пытался “вытянуть” Кацуми — то уговорами, то комментариями, то откровенной клоунадой.       И ей это, как ни странно, нравилось.       Она никогда не отвечала сразу. Могла промолчать, отвести взгляд, сделать вид, что всё это мимо. Но время от времени, как по внутреннему таймеру, она вдруг наносила точечный удар — розыгрыш, абсолютно спокойный на вид, но невероятно тонкий и меткий.       Могла, например, убедить его, что сегодня вводится новый протокол по ограничению проклятой энергии, и в рамках эксперимента он должен целый день говорить шёпотом. Или наплести несуществующий приказ от начальства, запрещающий ношение тёмных очков в здании колледжа. И при этом не дрогнуть ни в слове, ни во взгляде. Она держала лицо до конца, с академической серьёзностью, как будто зачитывает официальный документ.       Он клевал. Почти всегда. Потому что привык, что Кацуми не врёт, не играет, не тратит слов зря. И именно поэтому её приколы били в самое уязвимое — в его уверенность, что уж её-то он точно просчитывает.       Но самое любопытное заключалось в том, как она это делала. Без издёвки, без злобы. Её розыгрыши были не наказанием, а приглашением. Мол, «ты не единственный, кто умеет играть». И в этих редких моментах, когда она ему отвечала на его же языке, между ними устанавливалась особая связь — не просто дружеская, а партнёрская, ровная, зрелая. Без подростковой эмоциональности, но с глубоким взаимным считыванием.       Для окружающих это было неожиданно. Как будто скала вдруг подмигнула. Но сам Годжо, смеясь и потирая переносицу, только радовался. Потому что знал: если Кацуми шутит с тобой — значит, ты ей важен.       — Годжо-сан, прошу прощения за опоздание, — спокойно произнесла она. — Не будем более терять время. Начнём.       В ответ он лишь хмыкнул и пошёл вперёд, зазывая с собой остальных.       — Слушай, я хотела сегодня для тренировки достать оружие со склада. Ты, наверное, заметил — перед началом не успела, — она фальшиво улыбнулась, чем повеселила друга. — Я возьму несколько учеников, чтобы помогли мне. Мы мигом вернёмся.       — Валяй, — парень лениво махнул рукой, даже не оборачиваясь, и направился дальше.       Она сразу повернулась к Мэгуми, Итадори и Нобаре. Дала знак собраться ближе. Под предлогом похода на склад, они стали отдаляться от Годжо и остальных студентов. Кацуми останавливается в тени у дерева и опирается на него плечом, ученики собираются вокруг неё полукругом.       — Только между нами, — с ленивой полуулыбкой вполголоса начала она. — Устроим сегодня небольшую проверку. От директора.       Ребята сразу навострились, наклонились ближе.       — Нужно проверить, насколько Годжо-сан в курсе происходящего вокруг, — говорила быстро, как будто спешила выдать секретную информацию. — Задание: незаметно спрятать на нём любой маленький предмет. Хотя, если сможете большой, будет даже лучше. Главное — он не должен сразу заметить.       Троица переглянулась.       — Директор ведь ни о чём таком не просил? — сомнительно произнёс Фушигуро.       Учительница поджала губы, вздохнула, а затем многозначительно улыбнулась.       — Знаете, — она обвела взглядом всех троих, — справедливость — вещь тонкая. Если кто-то выставляет тебя идиоткой перед толпой, нужно ответить. Красиво. И с намёком. В общем, кто спалится — тот завтра моет спортзал, — закончила она тоном, не терпящим возражений.       Они вновь переглянулись. Возможно ли разозлить учителя Годжо такой шалостью? Скорее нет. Будет ли им что-то за это? Учитель Кацуми обещала заступиться. Поколебавшись не более минуты, они всё-таки кивнули.       Когда они впервые познакомились с Кацуми, никто из троих не знал, чего ожидать. Она выглядела серьёзной. Тихой. Даже отстранённой. Не той, кто будет раздавать советы направо и налево или вести себя как старший товарищ. Скорее — как тот преподаватель, которого хочется слушать внимательно, чтобы не подставиться под холодный, меткий вопрос. В ней чувствовалась сила, но не показная. Внутренняя, как у человека, который знает слишком много, чтобы тратить энергию на объяснения.       И именно поэтому их так поразило, когда в какой-то момент — спокойно, без тени иронии в голосе — она втянула их в небольшой заговор против Годжо. Сказано было без улыбки, но в глазах что-то блеснуло — и они сразу поняли: это не ошибка. Это приглашение в игру, в которую не каждый может попасть.       После этого первого раза у них появилось новое отношение к ней — особенное. Кацуми оставалась сдержанной, собранной, умной до сухости, но теперь они знали: под этой поверхностью скрывается юмор. Очень точный, очень дозированный — и тем ценнее. И в том, что именно их она выбрала, чтобы стать частью своего маленького спектакля, было что-то, что грело. Как будто строгий учитель вдруг подмигнул — не всем, а только тебе.       С этого момента им хотелось участвовать. Не просто помогать. А быть частью того мира, где даже такие, как Кацуми, умеют шутить. Пусть и раз в сто лет.       — А если не спалимся? — шёпотом спросил Юджи.       — Тогда… устроим небольшой праздник. За мой счёт.       Вернулись в назначенное место они с оружием, оказавшимся всего лишь прикрытием. Каждый уже продумывал свой план. Перед этим Кацуми дала им десять минут, чтобы они собрали «реквизит». Фушигуро изучал Сатору, Кугисаки распихивала свои запасы по карманам, а Итадори не мог сдержать улыбку. Девушка, заметив это, погрозила ему, дабы тот не раскрыл всё раньше времени. Когда они завершили свои приготовления, она подошла к Годжо и стала рядом.       — Итак! — он обратился к студентам. — Сегодня ученики будут сражаться против учителей! Правила простые: ученики должны «пометить» одного из учителей, чтобы победить.       Он ещё не знал, что уже была подготовлена диверсия — «учитель против учителя», и у его же собственных студентов есть тайная миссия: в процессе подкинуть на Годжо как можно больше предметов. Тренировка началась. Чтобы избежать подозрений, она расслабленно наносила удары и без особого энтузиазма уклонялась. Ученики Годжо Сатору делают вид, что занимаются обычной тренировкой, но в тени деревьев кипит настоящая спецоперация.       Кацуми была преподавателем, и к своему делу относилась серьёзно. Её лекции были выверены, структурированы, наполнены ссылками на древние тексты, сложные тактики и редкие случаи из практики. Студенты привыкли, что она не терпит расхлябанности, отвечает на вопросы с точностью формулировок и может прервать спор одним фразеологическим ударом. Её уважали — и немного побаивались.       Тем неожиданнее было то, что иногда, словно по заранее известному только ей календарю, она превращала свою строгость в тонкий театр. Особенно если поблизости был Годжо.       Студенты сначала даже не сразу понимали, что их вовлекли в нечто странное. Кацуми просила их передать Годжо «важный конверт» — внутри которого оказывалась картинка с надписью «На этот раз ты уволен». Или просила троих из группы заговорщицки «проверить его уровень энергии» прямо в коридоре — «строго научный эксперимент», с хором вопросов и секундомером, который случайно сбивался каждый раз, когда он пытался ответить.       Она всегда сохраняла серьёзное выражение лица. Никто бы и не подумал, что это розыгрыш, если бы Годжо не появлялся спустя пару минут, закатив глаза и бормоча что-то про «академический терроризм». Кацуми молча делала пометки в журнале. Или просто смотрела в окно, как ни в чём не бывало.       Со временем студенты начали догадываться. Понимали, что если Кацуми вдруг просит выполнить «специальное задание» в соседнем кабинете, в котором оказывается лежит стопка пустых листов и один (!) маркер, подписанный «оружие против Сатору», — значит, день будет интересным.       И хотя она не шутила с ними напрямую, не хлопала по плечу, не играла в панибратство, это участие в её тихих заговорах сближало сильнее любого дружелюбия. Она как бы говорила: «Ты достаточно внимателен, чтобы понять, что это игра. Добро пожаловать». И именно так, без единого лишнего слова, она выстраивала мосты — крепкие, надёжные и почему-то очень тёплые.       — Ну что, — шепчет Итадори, — план «Обвешай Годжо» в силе?       — В силе. Я беру гирлянду.       Нобара злобно хохотнула. Мэгуми устало вздохнул.       — Чёрт… ладно, я отвечаю за отвлечение.       Фушигуро делает делает первый ход — складывает печать и выпускает шикигами, гончую, вперёд. Это прямая атака на отвлечение. Итадори подрывается справа, Нобара маневрирует слева, пряча под курткой праздничную гирлянду. Пока Годжо легко уклоняется от атаки Мэгуми, Юджи почти незаметно роняет резинового утёнка прямо ему за шиворот. Действует быстро — касание и отскок.       — А? — он растерянно оглядывается. — Что за ерунда заползла ко мне под капюшон?       — Птицы нынче агрессивные, Годжо-сан! — громко произнёс Итадори, притворяясь дурачком.       Годжо морщит лоб, но не успевает сосредоточиться, потому что в следующую секунду к нему с «боевым разворотом» сбоку подлетает Нобара, как будто хочет ударить молотом, но в последний момент швыряет на него свёрнутую гирлянду. Та, словно змея, ловко обвивается вокруг его шеи. Увернувшись от так и несостоявшейся атаки, он чудом не замечает её. Наблюдавшая за этим со стороны Кацуми злорадствовала.       — Идиотизм, — проворчал Мэгуми.       Он крадётся ближе, пока Годжо сосредоточен на Кугисаки. Резко проскакивает за его спиной и ловким движением прячет в его боковой карман… сэндвич, кажется, с тунцом. Кацуми, заметив это, вынуждена отвернуться, чтобы подавить смешок.       Пока Годжо был отвлечён вновь возникшим шикигами, Нобара, действуя быстро и точно, аккуратно швыряет ему за спину мятую половинку булки. Булка предательски прилипает к внутренней части его пальто.       Итадори из-за кустов шепчет:       — Есть попадание! Булка на позиции!       Учитель Хара подскакивает к своему партнёру.       — Вам осталось только банан на него наклеить и будет настоящее произведение искусства.       Годжо останавливается. Он стоит: с гирляндой на шее, с утёнком за шиворотом, с сэндвичем в кармане и с булкой за спиной. Учитель прищурился, глядя исподлобья, а губы сжались в тонкую перекошенную линию — ту самую, что появляется, когда даже слов нет, чтобы прокомментировать происходящее. Остальные же заливались смехом. Конечно, он сразу догадался, чья это была затея, и за что ему так досталось. Вместо ожидаемой ухмылки и обмена колкостями, Сатору словно погрустнел. Это не осталось без внимания Кацуми. Только она протянула к нему руку, чтобы узнать в чём дело, как он сказал:       — Что ж, это было действительно неплохо! Надеюсь, Хакаяса-сенсей так же хорошо научит вас тактике боя с проклятиями. На сегодня это всё, готовьтесь к программе обмена.       Он, вроде, как обычно беззаботно улыбнулся, но девушка вдруг подумала, что улыбка была не совсем настоящей.       «Вряд ли он обиделся из-за такой ерунды. Не пойму, что с ним такое.»       Кацуми смотрела на него и не понимала, что пошло не так. Всё было как раньше. Шутка — как всегда. Но в его лице, в этой внезапной тишине, появилось что-то… опустошённое. Не обида, не раздражение, а как будто в нём на секунду стало слишком много тишины. Как будто он вспомнил о чём-то, что давно прятал — и её шутка случайно ткнула в это место.       Она не стала спрашивать. Не извинилась. Только убрала руки в карманы и осталась стоять рядом, молча, чуть ближе, чем требовала обстановка. Он быстро перевёл тему, как всегда, пошутил, ушёл вперёд. Но остаток дня в ней зудел вопрос: что в этой лёгкости вдруг стало тяжёлым?       Вокруг всё ещё звучал смех, но когда Кацуми снова взглянула на него, ей показалось, что на мгновение он стал таким чужим. Будто бы стоял там не самый сильный маг, а человек, который давно потерял что-то важное… и вдруг это вспомнил.