До того, как вспомню

      Как прошла программа обмена с Киотской школой? Это была настоящая анархия. Всё не просто пошло не по плану — мероприятие обрело самостоятельную жизнь.       Хаос стартовал, когда ни с того ни с сего директор Яга вызвал подопечных Кацуми, а после без её ведома своим распоряжением перевёл их в филиал в другом городе и отозвал их заявки на участие в программе. Узнала она об этом по факту — студентов из общежития и след простыл. Все попытки разузнать, в чём же дело, не увенчались успехом. Были подозрения, что случилось это потому, что внезапно вернулся Итадори, ранее посланный на верную смерть руководством. Когда Кацуми узнала об этой новости, она с облегчением вздохнула, ведь, узнав о планах старейшин, не решилась поговорить с самим Юджи лично. Цена за такой проступок могла быть высокой, так что она понадеялась на Годжо. Повезло — не прогадала.       Программа обмена началась. Ученики Токийской и Киотский школ должны были встретиться для дружеских соревнований, чтобы наладить отношения между кампусами. На деле же ребята из Киото получили секретное задание — убить Итадори Юджи. Битвы получились яростными: Итадори против Тодо, Нобара против Маи, Фушигуро против Норитоши, Панда против Мехамару, Маки против Момо.       В это же время учителя собрались вместе и следили за порядком. Хотя уже тогда к Кацуми закрались сомнения насчёт этого самого порядка. Наставники оценивали способности студентов, кто как преуспел, параллельно обсуждали закулисные темы — кто как относится к Итадори и его существованию как сосуда Сукуны. При этом директор Киотской школы Ёшинобу Гакуганджи и учитель из Киото Утахимэ Иори к нему были настроены враждебно. Годжо же вёл себя непринуждённо — валял дурака и просто хотел, чтобы ученики росли сильнее. Кацуми от обсуждения воздержалась.       В целом, девушка была рада приезду коллег из Киото. Внимание Годжо переключилось на Утахимэ. Она легко выходила из себя, когда он дразнил и подкалывал её. Конечно, Кацуми отчасти было жаль Иори, ведь Годжо доставал её так ещё с тех времён, когда они все были однокурсниками. И она безусловно понимала её, Сатору и Кацуми иногда считал «слишком правильной». Хотя бывало раньше она могла нудить так, что и сама Кацуми не прочь была обронить колкий комментарий. Тем не менее, это было в прошлом, поэтому сейчас она могла только посочувствовать коллеге и выразить тихую поддержку понимающей улыбкой. Во всяком случае, она считала, что так Годжо проявляет привязанность.       Внезапно во время битв студентов по арене проходит тёмная завеса. Все начинают понимать, что это не часть испытаний, а на территорию школы вторглись особые проклятые духи. Когда началось нападение проклятий, учителя сразу поняли, что дело серьёзное, и поспешили на помощь. Однако вмешаться быстро не удалось — вокруг арены была поставлена завеса, которая блокировала учителей и допускала только учеников. Когда она немного ослабла и наставники наконец смогли пройти внутрь, стало ясно, что завеса была нацелена именно на беловолосого мага: она была специально настроена не пускать Годжо Сатору внутрь. Тогда он вскипел. Сначала спокойно проверил завести заключил: «Ага, ясно, это против меня лично». Затем стал крушить её кулаками и своей проклятой энергией, чтобы пробить барьер. Пара минут, и он наконец прорывается.       Особый проклятый дух Ханами к тому времени уже на грани. Годжо без промедления снимает повязку с глаз и активирует свою особую технику — комбинацию Синего и Красного, слияние которых создаёт аномальную разрушительную волну, — Пустоту Фиолетовую. Всё это он делал настолько спокойно и элегантно, будто просто выключал свет в комнате. В этот момент ты понимаешь: это чистая божественная сила. Остальные принялись зачищать оставшихся мелких проклятых духов. Как результат, половина леса была стёрта с лица земли, а духи отступили. На этом программа обмена официально закончилась.       После этих событий все студенты проходили восстановление, отношения между Токио и Киото стали теплее, а Итадори получил кучу уважения за свой рост.       После программы обмена в Кацуми не осталось ощущения, что она побывала на каком-то профессиональном этапе или расширила горизонты. Нет. То, что произошло, не было частью учебного плана. Это был срыв. Надлом. Момент, когда мир, в который все старались вписаться — кто-то по правилам, кто-то сквозь них, — внезапно показал клыки.       Ученики, которые ещё вчера обменивались остроумиями, спорили о технике, пытались казаться взрослее — оказались в смертельно серьёзной ситуации. И Кацуми видела, как они сражались, как не хватало времени, как кто-то ранен, кто-то в панике, кто-то изо всех сил держится — и всё это было настоящее, без права на выдох.       Она была там. Не наблюдателем, не теоретиком, не лектором. Не тем, кто «разберёт потом». Она стояла внутри этого хаоса, чувствовала, как искажается пространство, как проклятая энергия проникает вглубь сознания, как время снова начинает вести себя неправильно. И в какой-то момент ей стало страшно. Не за себя — за них.       Там не было правильных решений. Только реакции. И даже победа — если это можно было так назвать — не принесла ощущения завершённости. Потому что после неё осталась тишина, разбитые стены, кровь на форме, чужие взгляды, полные молчаливого вопроса: а почему так случилось? И никто не знал, что на него ответить.       Кацуми поняла: сколько бы ты ни изучал теории, сколько бы техник ни освоил — ничто не готовит к тому, как чувствуется чужая жизнь, зависимая от твоего действия. Или промедления. И с того дня в ней что-то изменилось. Не внешне — она так же вела занятия, так же спокойно говорила, так же стояла у доски. Но внутренняя дистанция между ней и учениками сократилась. Не стала панибратской — просто тише, ближе, бережнее.       И пусть они этого не замечали — она теперь смотрела на них не только как на будущих магов. А как на тех, кто уже выжил. И продолжает учиться.

***

      Хакаяса вышла из здания колледжа, сунув руки в карманы длинного пальто, с видом человека, которому это пальто уже давно надоело. На ней был тот самый костюм: жилет, пиджак, белоснежная рубашка, туго затянутый галстук и тонкие кожаные перчатки, всё идеально сидело, всё безупречно. Шаги ровные, уверенные, но в каждом движении проскальзывала лёгкая, почти незаметная раздражённость.       Костюм был сшит по фигуре идеально — с той самой тщательностью, которая делает форму красивой, но лишённой души.       И всё равно Кацуми не любила его. Не из-за того, как он выглядел. Из-за того, что он означал.       Форма превращала её в часть чего-то большого, обезличенного, без права на штрих, на нюанс, на неправильность. Она подчёркивала её роль, а не её саму. А Кацуми, при всей своей собранности, никогда не хотела быть просто звеном в механизме.       В повседневной жизни она почти никогда не надевала этот костюм. Предпочитала свободные пальто, мягкие ткани, строгие, но живые силуэты — одежду, которая не давила, не требовала держать спину прямее, чем хочется. Одежду, в которой можно было существовать, а не просто соответствовать.       Только на миссиях она принимала правила. Надевала форму так, как надевают доспех: осознанно, без лишних чувств. Там не требовалась личность. Там требовалась сила, дисциплина и контроль. И Кацуми знала: если нужно играть роль, лучше уж играть её безупречно.       Но каждый раз, стягивая галстук в конце задания, она ощущала тонкое, негромкое облегчение. Будто возвращала себе что-то очень тихое, но важное. Свою собственную скорость дыхания. Свой ритм шагов. Себя — настоящую, не подогнанную под чужую мерку.       — Мне кажется, — шепнул Итадоре Нобаре, уставившись на неё, — она бы с большим удовольствием пришла сюда в кроссовках.       Кугисаки одобрительно кивнула:       — Но ей чертовски идёт…       — Дисциплина выше удобства, — отметил Мэгуми.       Кацуми шла впереди вместе с Иджичи, который возился с ключами, сама же она листала на планшете информационную сводку по миссии, на которую ей предстояло отправиться со студентами Годжо, пока тот был в командировке. Итадори шёл сзади, закинув рюкзак на одно плечо, Нобара глядела по сторонам, вполуха слушая как Иджичи повторяет брифинг, а Мэгуми — как всегда, шёл молча, спрятав руки в карманы.       Иджичи нервно раздавал студентам распечатки, быстро пробегая по пунктам вслух и многозначительно поглядывая на учителя Хару, словно говоря «пожалуйста, хоть в этот раз без катастроф».       — Объектом миссии будет заброшенный театр «Рейган» в пригороде Токио. В последние три месяца зафиксированы три исчезновения в районе театра. Очевидцы сообщают о странных звуках внутри здания, а также появлении «фантомных» фигур. Есть основания предполагать наличие проклятого духа средней силы, второго уровня или выше. На месте сильная остаточная энергия трагедии, что повышает риск мутации проклятий…       — Пожар, более десяти погибших? — не поднимая головы, спросила Кацуми.       Для Кацуми миссии никогда не были авантюрой. Не были вызовом, не были игрой в героизм. Она относилась к ним как к неотъемлемой части своей жизни — такой же необходимой, как дыхание. Чистая необходимость, лишённая ореола подвига.       Она выходила на задания спокойно, без лишнего напряжения, но и без той лёгкости, с которой шли в бой некоторые её товарищи. Для неё каждая миссия была задачей, требующей чёткого расчёта, трезвого ума и ясной ответственности за результат. Она не искала в этом ни подтверждения своей силы, ни признания. Делала то, что требовалось. И делала хорошо.       Кацуми не была авантюристкой. Не бросалась в бой первой. Но если момент наступал, действовала быстро, уверенно, без лишних раздумий. Она не шумела, не привлекала к себе внимания. Её стиль был незаметным: там, где другие ломали стены, она находила путь между трещинами.       Выполняя миссии, она почти никогда не позволяла себе эмоций. Не потому что была равнодушной — наоборот, слишком хорошо знала, сколько может стоить малейшая ошибка. Чувства могли прийти потом, когда всё уже будет кончено: где-то в тишине квартиры, когда на руках ещё оставались следы проклятой энергии, а мысли не спешили отпускать.       Внутренне Кацуми всегда была собрана. Даже в самые напряжённые моменты она держала ту почти невидимую линию контроля, которая не позволяла ей сорваться, растеряться, отступить. Страх был, конечно. Усталость тоже. Но она не позволяла ни одному из них вести за собой.       Миссии для неё были не подвигами и не обязанностями. Они были тем, что подтверждало: она ещё на своём месте. Что она ещё может влиять на ход вещей, держать мир от окончательного расползания. И именно поэтому каждую задачу она воспринимала всерьёз. Не пафосно — просто без иллюзий.       И, может быть, именно в этом было её главное отличие. Она не боролась за победу. Она боролась за порядок. За ту хрупкую возможность сделать хоть что-то правильно в мире, который слишком легко выходит из-под контроля.       — Именно так, — Иджичи поправил очки, обречённо глядя, как Итадори держал лист вверх тормашками, а потом положил его себе на голову, делая вид, что всё запомнил. — Итак, задачи: осмотреть здание, установить источник проявления проклятой энергии, ликвидировать проклятие, минимизировать разрушения окружающей среды, — на этом он сделал особое ударение, — и исключить привлечение внимания гражданских.       — Ясно, — коротко ответила девушка.       Они подошли к парковке. Асфальт местами потрескался из-за времени, но кое-где ещё оставались расчерченные полосы, обозначающие места. На самой окраине стояла машина — большая, белая, дорогая, чуть потрёпанная жизнью, но всё ещё мощная. Итадори широко вытаращил глаза:       — Ого, Иджичи-сан! У вас новая машина?       Он смущённо потёр переносицу.       — Это машина госпожи Хакаясы.       Откинув волосы с лица, она вздохнула. Иджичи аккуратно открыл дверь и сел за руль, будто так и должно быть. Все остальные тоже запрыгнули в машину. Нобара прищурилась:       — А чего это не Вы за руль? Стильная тачка и всё такое.       Кацуми на секунду замялась, словно подбирая слова. Пристегнула ремень на пассажирском сиденьи. Итадори тоже уставился на наставницу, даже Мэгуми поднял голову в ожидании ответа. Машина тронулась с места. Она опустила взгляд, неловко отвела глаза в сторону и, наконец, нехотя пробормотала:       — Меня лишили прав.       — Чего-о-о?! — синхронно завопили Итадори с Нобарой.       Фушигуро слегка фыркнул, но промолчал. Итадори тут же оживился, с нетерпением положил руки на спинку её кресла.       — За что? — в ответ Кацуми помотала головой, намекая, что не желает вдаваться в подробности. — Ну же, расскажите! Это же должно быть что-то эпичное!       Девушка вздохнула так тяжело, будто на неё рухнули все проклятия мира сразу, и с натянутой улыбкой выдала:       — Я, — она прикрыла ладонью лицо, — перепутала педали в подземной парковке. И врезалась в витрину магазина.       — В подземке? — захлопала глазами Нобара. — Это надо уметь!       — Серьёзно, — добавила она мрачно. — Сначала стена. Потом кофейня. Потом автомат с напитками. В общем, там было целое комбо.       Она до сих пор чувствовала, как напряжённо дрожали пальцы на руле в тот момент.       Всё началось глупо. Кацуми спешила: поздняя лекция, голова гудела от усталости, мысли рассыпались. На подземной парковке было тускло. Она припарковалась криво и, чтобы выровнять автомобиль, на автомате перепутала педали.       Вместо тормоза — газ.       Машина рванула вперёд с дёрганым рывком. Она вцепилась в руль, пытаясь остановиться, но только усугубила ситуацию — едва осознав, что жмёт не туда, как уже влетела в первую преграду.       Глухой удар. Стена.       Шина завизжала по плитке. Кацуми, в панике, дёрнула машину в сторону, пытаясь уйти от столкновения, но только ускорила катастрофу. Автомобиль, заносясь боком, снёс витрину кофейни — лёгкий хруст стекла и глухой звон керамических чашек разнеслись по пустой парковке.       — Чёрт! — вырвалось у неё.       И таща машину назад, она задела автомат с напитками, который жалобно скрипнул и осел набок, высыпав на пол мелкие бутылки, словно издеваясь над ней.       Когда всё наконец стихло, Кацуми осталась сидеть, вцепившись в руль обеими руками. Мелькнула абсурдная мысль: «Хорошо хоть, что не в кафе с людьми».       Спустившийся к месту происшествия охранник выглядел так, будто не знал, то ли вызвать полицию, то ли предложить ей воды. Кацуми молча вышла из машины, оглядела разгром и произнесла:       — Я заплачу за всё.       Голос звучал предельно спокойно. Гораздо спокойнее, чем она чувствовала себя на самом деле.       Итадори уже вовсю хохотал:       — Вы устроили дрифт-аркаду в реальной жизни?       — И после этого Вы ещё преподаёте стратегию боя? — добавил вполголоса Мэгуми, еле заметно усмехнувшись. — Интересный подход.       — Одна ошибка не отменяет талант. Просто… не за рулём, — протянула она.       Шоссе тянулось ровной лентой вперёд, теряясь в размытых тенях на горизонте. Солнце уже клонилось к закату, заливая небо рваными полосами красного, оранжевого и тускло-серого цвета. Оно не уходило плавно — скорее тонуло в дымке, оставляло после себя мрачный отблеск, как костёр, почти задушенный землёй.       Асфальт под колёсами дрожал от последнего тепла дня, но уже чувствовался запах приближающейся ночи — густой, тяжёлый, с привкусом земли и пыли. По обочинам трассы стояли заброшенные постройки: полусгоревшие кафе, старые станции техобслуживания, забытые заправки с обвалившимися крышами. Всё вокруг казалось выцветшим, вымыта временем.       Иджичи вёл машину осторожно, обеими руками вцепившись в руль, будто боялся, что его и машину унесёт ветер. В салоне было тихо. Только изредка Итадори что-то шептал Нобаре на ухо, получая за это локтём в бок. Мэгуми смотрел в окно. Выглядел он так, словно уже был готов ко всему самому худшему. Кацуми сидела, молча наблюдая, как за окнами гаснет мир.       Свет заката разрезал салон машины на золотые, кроваво-красные, почти чёрные полосы. Иногда встречный поток отражался в окнах вспышкой света, ослепляя на секунду, но потом снова оставляя их в мягкой, зыбкой полутьме. Чем ближе они подъезжали к окраинам города, тем сильнее сгущались тени. Дома становились реже, а деревья вдоль дороги корявыми, словно сломанными руками.       Они выехали за пределы Токио, уже скоро они были на месте. Компания магов медленно вышла из машины. Театр «Рейган» стоял на самом краю заброшенного квартала. Когда-то, должно быть, он был величественным: широкая лестница, ведущая к массивным дубовым дверям, облупленная лепнина по фасаду, затейливая ковка балконов. Но время и беда сделали своё дело.       Стены театра покрылись трещинами, через которые проросли тонкие лозы и мох. Где-то обвалилась плитка, оголяя серую бетонную кость здания. Вывеска над входом была выгоревшей настолько, что буквы превратились в уродливые пятна. В одном месте кто-то краской вывел на стене слово «ПРОКЛЯТИЕ», потом кто-то другой попытался его закрасить, но надпись всё равно просвечивала сквозь слои краски. Окна были разбиты, либо заколочены старыми досками, между которыми лениво гулял ветер, выдувая наружу запах гари и сырости.       От самого театра исходило странное ощущение тяжести, как будто воздух вокруг него был плотнее, как будто само пространство здесь неохотно подчинялось времени.       Лестница к дверям была частично обрушена: несколько ступеней осели, одна провалилась совсем. Ржавые перила были искривлены.       Стояла тишина. Густая, липкая тишина, от которой чесались пальцы и хотелось говорить только шёпотом. Даже птицы не садились на крышу театра. Даже ветер, поднимая мусор вдоль тротуара, затихал в нескольких метрах от дверей.       Иджичи прокашлялся:       — Сохраняйте осторожность при визуальном контакте с проклятиями. В случае тяжёлых ранений немедленно подайте сигнал на эвакуацию. Я буду ждать вас здесь.       Кацуми коротко кивнула и аккуратно шагнула на лестницу. Остальные последовали за ней. Иджичи сложил печать и негромко произнёс:       — Сокрой происходящее от живущих в неведении.       Над зданием театра стала опускаться завеса. Мысленно желая магам удачи, он провожал их взглядом.       Двери открылись с противным, долгим скрипом, словно здание само не хотело впускать их внутрь. Изнутри пахло чем-то сладковато-прелым — запах смерти, пропитавший стены до основания. Мэгуми зашёл первым, двигаясь бесшумно, как тень. Он на секунду замер, глядя вперёд, и глаза его сузились. Плечи автоматически напряглись. Первое, что бросилось в глаза — темнота. Не обычная, к которой глаза привыкают через пару минут, а такая, которая стягивала воздух вокруг них. Даже фонари, что они держали в руках, освещали не дальше, чем на пару метров, и свет казался мутным, будто проходил сквозь слой грязи.       Нобара шагнула следом, окинув помещение быстрым цепким взглядом. Пальцы её почти машинально скользнули к гвоздям, пряча один в рукаве. Губы были плотно сжаты в тонкую линию — привычная защитная маска, но в уголках рта дрожала едва заметная судорога.       Итадори остановился в дверях. Он морщился, чуть пригнув голову. Запах гари и чего-то отвратительно сладкого ударил в голову. Мельком потёр нос, потом встряхнулся, проглотил подступившую тошноту и зашёл внутрь, стараясь держать темп остальных.       Кацуми шла последней. Поначалу всё было привычно: проверка укрытий, оценка пространства, рефлекторный контроль выхода. Но через пару шагов её будто окатило холодом изнутри. Странное ощущение дежавю окутало с ног до головы. На миг её шаг сбился, но она быстро взяла себя в руки, хрипло выдохнула и пошла дальше, поднимая взгляд.       Эхо их шагов странно искажалось — стены не отражали звук, а глушили его, оставляя после каждого их движения тяжёлую пустоту. Это была не тишина пустого здания, а тишина, где что-то слушает тебя. Очень близко.       На стенах были обгорелые пятна, похожие на человеческие силуэты, как отпечатки тел, сгоревших в момент пожара. Иногда казалось, что кто-то мелькает в проходах между креслами — тень, движение, шорох. Но когда они резко оборачивались, там никого не было никого. На сцене, в центре руин, стоял старый кукольный манекен в разодранном театральном костюме. Он не шевелился. Но все они чувствовали — именно отсюда идёт слабый, дрожащий поток проклятой энергии, в которой смешались десятки душ, оставшихся здесь навсегда.       Они двигались по разрушенному зрительному залу медленно, фонари выхватывали из темноты ряды кресел, осыпавшиеся куски балок, странные тени на стенах. Каждый их шаг отдавался в ушах слишком громким эхом, будто само здание прислушивалось к ним. И вдруг — что-то изменилось. Воздух впереди сгустился, словно стал плотным, как желе. Свет фонарей захлебнулся в нескольких метрах, вырвав наружу только часть сцены, и на этой сцене, там, где стоял одинокий кукольный манекен, что-то дрогнуло. Сначала едва заметно, как если бы манекен просто качнулся от сквозняка, но в следующую секунду…       Сухой треск.       Манекен резко дёрнулся, как марионетка на натянутых нитях. С головы соскользнула обгорелая маска и рухнула на пол с глухим стуком. Из-под обугленного костюма ринулись наружу длинные, скрученные канаты — они змеились по полу, шипели, словно живые. Они двигались быстро. Нереально быстро.       — Нити! — выкрикнула Кацуми, инстинктивно отшвыривая Итадори назад.       В следующий момент одна из нитей хлестнула в их сторону, оставляя в воздухе длинную рваную борозду. Там, где должна была быть её голова, если бы она не успела пригнуться. Проклятие медленно поднялось в полный рост. Оно больше не выглядело как человек. Только каркас, слепленный из кусков сцены, обрывков костюмов и нитей, которые свисали с него, как внутренности. Голова проклятия была перекошена, рот был как зияющая трещина, из которой вырывался мерзкий, скрежещущий звук, похожий на одновременно шёпот и крик. Оно не нападало сразу, оно смотрело, оно чувствовало их, выбирало.       Нобара первая дрогнула:       — Оно что-то выжидает… — прошептала она, сжимая молот.       Но ждать дальше они не собирались.       — Вперёд! — коротко бросила Кацуми, и в следующую секунду воздух вокруг них взорвался движением.