До того, как вспомню

      Проклятие дёрнулось первым. Канаты-хлысты взвились в воздух, шипя и рассекая пространство. Итадори сработал почти инстинктивно — метнулся вперёд, принимая удар на скрещённые предплечья. Мускулы дрожали от напряжения, но он держался на ногах, замедлив натиск проклятия, как живой щит.       — Держу! — крикнул он через стиснутые зубы.       Мэгуми действовал мгновенно: его руки сложились в печати, и перед ним из тени вырвались двое гончих. Они молча метнулись в стороны, перехватывая канаты, отвлекая духа, не давая ему сконцентрироваться на одном противнике.       Нобара чуть отступила вбок, выхватила молот и гвозди. Пара быстрых движений — и уже три гвоздя со свистом вонзились в землю прямо под ноги проклятия, создавая зону давления. Она вскинула руку, готовая активировать свою технику, как только будет возможность.       Кацуми видела бой иначе. Не в реакциях, а в целостности. За доли секунды она просчитала траекторию нитей, слабые точки конструкции тела проклятия. Там, где доски треснуты, и там, где соединения неустойчивы. Где наносить удары, чтобы развалить его изнутри, а не кромсать по поверхности. Она шагнула вперёд — быстрый и резкий рывок. Выждала момент, когда одна из нитей попыталась схватить Фушигуро, и резко ударила по натяжению каната, обрывая его. Точный, холодный удар.       Проклятие взвыло, но не от боли, а от ярости. Его обрубленные лапы-нити взорвались в стороны, разбрасывая обломки сцены, будто осколки гранаты.       — Не давайте ему время на восстановление! — выкрикнула она.       И с новой волной все снова пошли в атаку. Итадори — прямой, яростный кулак в корпус. Мэгуми — теневые волки, рвущие нити. Нобара — гвозди в суставах, связывающие движения. И Кацуми — молчаливое, холодное лезвие, ищущее слабые места в теле противника. За несколько секунд атмосфера в театре стала совсем другой. Теперь это не место ожидания, а место битвы. Сцена дрожала под их ногами, стены гудели от энергии, а в воздухе разливался сладковатый запах старой крови.       Они работали слаженно: удары следовали один за другим, каждая атака всё сильнее расшатывала тело проклятия. Треск досок, вспышки теней, звон забиваемых гвоздей — весь театр превратился в гудящий котёл звуков и движения.       И вот — казалось, они почти дожали его. Куски тела уже отлетали в стороны, проклятие тяжело моталось на своих обрубленных нитях, теряя равновесие. Итадори прорвался ближе, замахнулся для решающего удара…       И тогда оно изменилось.       Из обломков пола, раздавленных кресел, из расплющенных декораций начали вырываться новые щупальца и отростки. Они не были гладкими, а были грубыми кусками дерева, обрывками ткани, даже фрагментами человеческих костей, опалённых огнём. Проклятие словно втягивало в себя остатки театра, наращивая новое тело, кривое и уродливое. Оно стало выше, массивнее, его очертания стали неровными, ломаными, как грубо сколоченная страшная марионетка. Из трещины в груди вырвался новый рваный крик — будто десятки голосов одновременно пытались закричать, захлёбываясь в собственном страхе.       Температура воздуха вокруг упала. По полу прошёл глухой ударной волной толчок, заставляя их расставить ноги шире, чтобы не упасть. Итадори отскочил назад, задыхаясь:       — Оно что, жрёт здание?!       Мэгуми стиснул зубы, вызывая ещё одного шикигами для поддержки. Нобара, почти не целясь, бросила гвоздь, который проклятие теперь даже не заметило.       «Это не просто проклятие. Это место… Театр сам стал частью его тела.»       Если они не добьют его быстро, весь театр срастётся с ним, и тогда уже будет поздно — им самим будет некуда убегать.       — Быстро! — выкрикнула Кацуми. — Бейте в соединения, пока оно не укрепилось!       — Где именно?! — крикнула Нобара.       — Там, где старые трещины! Оно ещё слабое в точках пожара!       Зрелище было жутким. Когда проклятие двигалось, сквозь его новую массу проступали отпечатки рук — маленькие детские ладони, застывшие в древесине и ткани. Как память о тех, кто сгорел здесь.       Они били его со всех сторон: удары, техники, призванные тени, молоты и гвозди — всё обрушивалось на проклятие. Оно корчилось, шипело, но не разваливалось, наоборот — с каждой секундой оно всё больше врастало в театр. И тут пол под их ногами начал меняться. Тонкий треск пробежал по доскам, как первая змейка трещины на замёрзшем озере. Потом ещё, и ещё. Нога Нобары чуть провалилась вниз. Всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы она вскрикнула и резко отскочила.       — Пол уходит!       Итадори, обернувшись, увидел, как сцена позади них — бывшие кресла, балки, куски обгорелой лепнины — начали съезжаться к центру зала, как если бы кто-то тянул их гигантской воронкой. Кацуми почувствовала, как под подошвой дрожит дерево, как будто театр дышал. И каждый такой вдох забирал у них опору под ногами.       — Оно пытается поглотить нас, — сказала она хрипло, скорее для себя, чем для остальных.       — Оно делает что? — выдохнул Юджи, пятясь назад.       Краем глаза она увидела, как один из шикигами Мэгуми попытался рвануть вперёд и провалился сквозь пол. Туда, где уже не было света, где был только гулкий, липкий мрак. Внутри ловушки было не просто темно, там были крики. Там были руки, вырывавшиеся из полумрака, хватавшие воздух.       Фушигуро сжал зубы и коротким жестом рассеял вторую печать, отзывая теневого зверя. Нобара резко выдернула ногу из начавшего затягиваться пола и бросила ещё один гвоздь. Больше для ориентира, чем для атаки. Итадори метнулся к ней, помогая удержаться. Хара быстро оглядела зал: единственный выход — быстро пробить проклятие или перебраться на сохранившиеся балки сбоку, где пол ещё держался.       — Влево! — коротко бросила она. — Там ещё целые балки! Быстро, пока не поздно!       Они рванули к обломкам сбоку, перепрыгивая через трещины, скользя по полусгоревшим доскам. Они ползли за их спинами, догоняя, словно живые. И в этот момент проклятие, сросшееся с театром, распахнуло свои обгоревшие щели в теле и издало глухой, гниющий рёв. Как последний удар гонга перед концом спектакля.       Клинок сломался об одно из щупалец монстра. Кацуми мчалась по рассыпающемуся полу. Трещины гнались за ними, затягивая обломки и куски кресел вниз, в тёмную пасть зала. Время словно замедлилось: каждый их шаг был как прыжок через пропасть. Нога провалилась. И на мгновение она осталась висеть между двумя реальностями: театром, который рушился, и чем-то другим.       Вместо театра перед её глазами раскрылось другое место. Там не было сцены, там были груды камней, обломки колонн, кровавые разводы по грязной земле. Небо было тёмным, залитым рваными клочьями дыма. Но пахло не гарью дерева, а палёной плотью. Под ногами были не доски, а разбитые каменные плиты. И повсюду — кровь, тёплая, ещё не высохшая. Из-за развалин раздался крик.       Голос. Далёкий, словно сквозь толщу воды:       — Тянитесь! Давайте!       Итадори протягивал к ней руку. На автомате она выдернула ногу, ухватилась за его запястье, позволив себе быть резко вырванной на уцелевший кусок пола. Театр снова был вокруг неё: разрушенный, гниющий, проваливающийся во мрак. Но где-то в глубине груди остался осадок. Она тяжело дышала, сжимая пальцы в кулак так сильно, что ногти впивались в кожу. И не сказала ни слова.       Проклятие уже окончательно срослось с театром. Каждое его движение отзывалось в стенах, в полу, в воздухе вокруг. Оно больше не было обычной куклой — теперь это был монстр, пропитанный всеми ужасами этого места. Оно отбивалось из последних сил: Итадори шёл в лоб, отвлекая на себя удары тяжёлых канатов; Мэгуми запускал гончих и теневые щупальца, чтобы сбить его равновесие; Нобара металась, вбивая гвозди в уязвимые места, но лапы проклятия восстанавливали разорванные части слишком быстро.       Кацуми стояла чуть в стороне, дышала тяжело, чувствуя, как пульсируют виски.       «Проклятие растёт, но у него всё ещё есть ядро.»       Где-то в этом сросшемся теле оставалось точка — слабость, через которую всё это держится вместе. Она вгляделась, сужая глаза. Там, где раньше был манекен, в районе груди проклятого духа, проглядывало нечто тёмное — кусок обугленной сцены, насквозь пропитанный проклятой энергией.       «Ядро.»       Если его уничтожить, то вся структура развалится.       — Там, — хрипло бросила она, указывая. — Грудь. Прямо в центр. Надо пробить!       Мэгуми кивнул, отвлекая проклятие тенями. Нобара метнула несколько гвоздей, чтобы сбить координацию движений. Итадори рванулся вперёд, чтобы отвлечь на себя основные удары.       Опытный маг понимала: если промедлить хоть секунду — проклятие разорвёт их всех. Её пальцы быстро сложились в печать. Руки дрожали, но не от страха, а от сдерживаемой силы. Она сжала кулак, прижала его к груди — туда, где под рёбрами пульсировала странная тяжесть, будто заноза в душе. Шёпотом, почти сквозь зубы, она произнесла:       — Материализация Проклятого Оружия: «Серебряный Клинок».       Мир вокруг дрогнул. Глаза на миг вспыхнули ровным золотым светом, как знак активации техники. Воздух над её грудью начал искажаться, как от жары. И с глухим, болезненным треском она вырвала из себя клинок. Оружие, рождённое из её проклятой энергии. Тонкий, ровный, с глухим серебристым блеском. По его поверхности тонкими линиями бегали узоры — древние, неразборчивые. Каждая черта словно дышала энергией времени. Её лицо на секунду исказилось от боли, по губам стекла тонкая струйка крови. Проклятие замерло, как будто почувствовав угрозу.       Итадори первый заметил, как воздух вокруг неё изменился. Он сбился на полушаге, глядя как в её руке появляется клинок. Глаза его расширились — не от страха, а от какого-то чистого, инстинктивного уважения. Мэгуми замер, слегка нахмурившись. Его взгляд был острым, внимательным. Он молча оценил происходящее, но внутри ощущал лёгкий холодок. Нобара прикусила губу, крепче сжав молот в руке. Ей впервые за всё время показалось, что если бы сейчас кто-то встал против их учителя — он бы не получил второго шанса.       Иджичи сидел в машине, ровно поглядывая на часы. Обычная миссия средней сложности, говорили они. Всего лишь театр, говорили они.        Внутри всё было закрыто завесой — стандартная практика: не слышно ударов, не видно вспышек техник, только едва ощутимая вибрация барьера на уровне кожи. Он уже собирался перелистнуть отчёт в папке, когда вдруг что-то изменилось. Воздух вокруг завесы стал другим. Тяжелее. Гуще. Иджичи, сам того не осознавая, медленно положил папку на колени. Ему показалось — или нет? — что завеса чуть дрогнула, словно от глубинного толчка. Не от атаки снаружи, а от всплеска силы изнутри.       Лёгкий холод пробежал по его позвоночнику, заставляя напрячься. На миг ему стало трудно дышать, как будто кто-то давил на грудную клетку. Пальцы сами собой крепко сжали руль машины. Он не видел, что происходит за завесой, но он почувствовал, что дело приняло серьёзный оборот. Иджичи крепко зажмурился на секунду, мысленно молясь, чтобы студенты были в порядке. И чтобы учитель Хара справилась.       — Пора заканчивать этот спектакль, — она уверенно направилась вперёд.       Пока проклятие металось, отбиваясь от остальных, она скользнула вбок, используя разрушенные кресла как укрытия, пробираясь всё ближе к сердцу врага. Короткими, резкими бросками. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, она перехватила своё оружие, заряженное проклятой энергией. Ещё один шаг, ещё рывок. И когда проклятие повернулось, почуяв её приближение, она выпрыгнула прямо в мёртвую зону между его ударами и со всей силой вогнала лезвие в обугленный кусок дерева в груди монстра.       На миг всё замерло. А потом проклятие взорвалось изнутри. Не громким взрывом, а глухим, рвущим сердце хлопком, как лопнувшая натянутая струна. Тело чудовища содрогнулось, обрушиваясь на пол. Сцена треснула под тяжестью, балки падали с потолка, глухо гремя. Маги успели отпрыгнуть, укрыться за колоннами, когда обломки начали сыпаться вниз. Когда пыль осела, когда затихли последние удары, в зале снова повисла тишина, но уже другая. Пустая, чистая.       Итадори рухнул на пол, тяжело дыша:       — К чёрту такие миссии…       — С меня хватит театров на всю жизнь, — Нобара села прямо на щебень, отмахиваясь от дыма перед лицом.       Мэгуми стоял, слегка покачиваясь, но всё ещё готовый реагировать. А Кацуми… Она стояла посреди разрушенного зала. По лезвию клинка стекала кровь проклятия. По пальцам — её собственная. И в груди горело нечто большее, чем усталость. Что-то внутри неё проснулось, и теперь это не засунуть обратно.       Они выбрались из разрушенного театра под глухой, пахнущий гарью воздух. Иджичи мчался к ним чуть ли не бегом, вцепившись в медицинскую сумку, судорожно пересчитывая их всех глазами, как будто ждал, что кто-то из них растворится в воздухе.        Но они были живы. Потрёпанные, в синяках, с порванными рукавами, с проклятой пылью в волосах — но живы.       — Должен признать, сражаться у Вас получается куда лучше, чем править архивные отчёты.       Кацуми хмыкнула, вспоминая их с Нанами работу в кофейне. Когда Иджичи, запинаясь, начал предлагать эвакуацию в колледж, она только усмехнулась и, отмахнувшись, сказала:       — Сначала ужин.       — Какой ещё ужин? — взвыл он, но все уже смотрели на неё с той усталой надеждой, которая бывает только после тяжёлой победы.       Ресторан был маленьким, уютным, забитым запахами жаренного мяса, лапши и горяченного соевого бульона. Никакого пафоса, просто место, где можно было отдохнуть. Казалось, окружающие люди даже не замечали их побитый вид и запёкшуюся кровь на коже.       Они уселись в дальнем углу. Итадори сразу свалил куртку на соседний стул, растянулся и выдохнул так, будто только что переплыл океан. Нобара скинула ботинки под столом, разминая пальцы ног и не заботясь, кто и что подумает. Мэгуми, конечно, выглядел так, словно он просто случайно оказался среди этих сумасшедших. Наставница села последней, развалившись в кресле.       Заказ шёл быстро:       — Всё жареное, всё острое, — кивнула она официантке, глядя на ребят. — И много.       Когда официантка ушла, Итадори, едва подняв голову от стола, пробормотал:       — Я думал, Вы шутили про ресторан. Когда смеялись над учителем Годжо.       — Я редко шучу, Итадори-кун. Особенно про еду, — ухмыльнулась она.       Итадори засмеялся, потом, не выдержав, фыркнула Нобара, а Мэгуми тихо склонил голову в сторону, будто пряча невольную улыбку.       Когда принесли еду, стол залился паром и запахами. Огромные тарелки с лапшой, жареное мясо с золотистой корочкой, острые креветки в красном соусе, миски с рисом и куча мелких закусок. Они ели молча первое время — так, как едят те, кто не на шутку проголодался после битвы. Но постепенно разговоры вернулись. И смех. И лёгкие тычки локтями. И бессмысленные споры о том, кто первый добил проклятие. Кацуми смотрела на них всех — на их живые лица, на их усталые глаза, на их настоящую радость быть вместе — и чувствовала, как какая-то острая, горьковатая пустота внутри неё на мгновение отступает.       «Может, ради таких моментов и стоит продолжать идти вперёд.»