До того, как вспомню

      Когда они вернулись, было уже совсем темно. Колледж встретил их полупустыми коридорами, слабо мерцающими лампами и привычной тишиной, в которой так легко утонуть после шума миссии. Кацуми скинула запачканное пальто на крючок у входа, чувствуя, как тянет плечи от усталости. Миссия была непростой. Ребята держались молодцами, но где-то глубоко внутри всё равно тлела болезненная мысль: «А достаточно ли хорошо я справилась?»       Она ещё не успела окончательно разобраться с этой мыслью, когда за спиной раздались лёгкие шаги.       — Эй, — послышался знакомый, чуть насмешливый голос.       Кацуми обернулась и встретилась с лениво прищуренными за тёмными очками глазами Годжо. Он подошёл ближе и, прежде чем она успела что-то сказать, коротким, лёгким движением хлопнул её по плечу.       — Ты справилась, — просто сказал он. И улыбнулся — почти серьёзно, почти по-настоящему.       Кацуми осталась стоять на месте, чувствуя, как под кожей отзывается тепло. Простое прикосновение, простая фраза, а внутри будто кто-то дёрнул за тонкую невидимую нить. Она коротко кивнула, как будто принимая это признание, но не доверяя себе открыть рот. Потому что если бы она сказала хоть слово сейчас — могла бы слишком сильно выдать себя. А Годжо больше ничего и не добавил. Только развернулся и спокойно пошёл прочь по коридору, засовывая руки в карманы. Оставив её стоять в полумраке, с ноющей усталостью, лёгкой улыбкой и странным, тёплым комком где-то под рёбрами. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. В коридоре снова стало тихо, только лампы чуть потрескивали под потолком. Она выдохнула медленно, ощущая, как тёплый след его слов всё ещё держится где-то в груди. И вдруг, сама того не планируя, поймала себя на странной мысли:       «Кажется, я даже успела соскучиться.»       Едва фраза оформилась в голове, Кацуми резко внутренне одёрнула себя.       «О чём это я? Наверное, сильно устала…»       Она мотнула головой, словно пытаясь физически стряхнуть это ненужное тепло с себя, и пошла к лестнице. Плечо, которого коснулся Годжо, будто ещё слегка покалывало, неприятно напоминая о том, о чём она не хотела задумываться.       Тёплая вода стекала по коже, смывая усталость, но мысли не хотели растворяться вместе с грязью дня. Кацуми стояла под душем, позволяя себе редкую роскошь — никуда не спешить. Она упёрлась лбом в прохладную кафельную стену и закрыла глаза. Перед ней всплывали обрывки вечера: как Юджи старался состроить бодрую рожу, засыпая носом в тарелку; как Нобара что-то ожесточённо доказывала, размахивая ложкой.       «Впервые я была ответственна не только за свою жизнь. И все остались живы. Смешно… Даже праздник устроили.»       Она слабо усмехнулась. Наверное, в этом и был их способ справляться со всем этим безумием: шутить, смеяться, делать вид, что весь этот ужас — просто ещё одна тяжёлая смена на дурацкой работе.       Кацуми провела руками по мокрым волосам. Стоило дать себе чуть больше тишины, и вместе с паром из глубины памяти поднялось оно. Видение. Не просто странная вспышка — оно было слишком реальным. Девушка вздрогнула, сильнее прижимая лоб к прохладной плитке. Вода не смывала дрожь в пальцах, холод кафеля больно врезался в кожу. Она снова промотала в голове, как перед глазами раскрывались развалины: обломки колонн, разбитые каменные плиты, кровь, дым. Небо было чёрным, надломленными, мир казался опустошённым, как после конца света.       Она на мгновение обхватила себя руками.       «Это был не трюк проклятия, не обман. Я точно видела это.»       Что тогда это было? Отголосок чужой судьбы? Предупреждение? Или её собственный конец? В ушах будто снова звенело эхо, но это был уже не голос из руин, а голос реального Итадори, кричащего ей «Тянитесь!» — там, в театре, когда всё рушилось. Он вытащил её тогда, вернул, но образ разрухи продолжал жить где-то внутри, застрявший осколком в сердце.       Кацуми провела рукой по запотевшему зеркалу, глядя в своё отражение.       «Я не хочу дойти до такого будущего.»       Когда она вытерла волосы и накинула халат, мысли постепенно соскользнули с тяжёлого видения и, почти по инерции, вернулись к ребятам. Итадори, Нобара, Фушигуро. Первая миссия с ними казалась странной. Как будто её впустили в уже сложившуюся команду, где между шутками и ударами было что-то большее. И хотя снаружи всё выглядело как хаос — на деле каждый знал, что делает.       Кацуми поймала себя на том, что улыбается уголком губ. Она пока ещё не чувствовала себя их частью, но впервые за долгое время, за пределами учебных залов и дурацких инструкций, ей было не одиноко. Эта мысль оказалась одновременно утешающей и пугающей. Привязываться к кому-то в их мире — значит однажды снова терять. Она тихо вздохнула.       Она не спеша шла к своей комнате. Единственное, чего в тот момент хотелось, — это провалиться в сон. В коридоре её взгляд случайно зацепился за настенные часы. Стрелка секундомера застыла на двенадцати. Одно, два, три дыхания. Кацуми замедлила шаг, не сразу понимая, что не так. Всё вокруг будто бы тоже притаилось: лампы больше не трещали, ветер стих. Она рефлекторно упёрлась ладонью в стену, словно пытаясь зацепиться за что-то твёрдое. Такое чувство, что всего лишь на долю секунды земля под ногами успела исчезнуть. Девушка стиснула зубы, заставляя себя сделать медленный, полный вдох. И только, когда она снова двинулась вперёд, стрелка, как ни в чём не бывало, дёрнулась и продолжила отсчитывать время. Она машинально натянула рукава кофты на запястья.       «Это что ещё за чертовщина? Это не просто игра воображения. Возможно, проклятая энергия реагирует на психоэмоциональное состояние, но… Она не должна делать так.»

***

      Следующие дни Кацуми были размеренными, словно застывшие во времени. Жизнь продолжала течь вокруг — ровная, будничная, чуть серая, как вода в осеннем ручье, — а она двигалась в этом потоке по заранее проложенному маршруту.       Каждое утро было одинаковым. Тусклый свет просачивался сквозь щели в шторах, растекаясь по полу холодным пятном. Кацуми просыпалась до будильника. Без нужды. Будто где-то внутри срабатывал другой, более древний сигнал — вставать, идти, жить. Холодная вода, короткий взгляд в зеркало, лицо без выражения, волосы аккуратно уложены за спиной. Тёмно-зелёная водолазка, чёрные брюки, перчатки — ткань плотно облегает ладони, отсекая ненужные ощущения.       Раньше Кацуми надевала перчатки только перед миссиями. Это был простой, практичный жест: защита рук, удобство в бою, привычка, которую впитали все, кто сталкивался с проклятой энергией напрямую. Но после последних событий что-то изменилось. Теперь перчатки были на ней почти всегда. На занятиях, в коридорах школы магии, даже когда этого не требовала необходимость. Не ради защиты от проклятых, а ради защиты от самой себя. Ткань обтягивала пальцы, отделяя её от мира, сглаживала прикосновения. Каждый шов, каждая линия на перчатках напоминали ей: держи дистанцию. Не выпускай наружу то, что дрожит внутри. Перчатки стали чем-то большим, чем просто элемент экипировки. Они были тихим напоминанием, что внутри неё появилась трещина, и она не должна дать ей расползтись на части.       Пока она собиралась, в здании уже шевелились звуки: скрип половиц, приглушённые голоса, шарканье обуви. Кацуми знала эти звуки до мельчайших оттенков. Всё это было безопасно, всё это было правильно.       В аудитории она появлялась первой. Проверка маркеров и мелков, мельком — состояние проекторного оборудования. Она почти не пользовалась техникой на уроках, но привычка требовала убедиться: всё должно быть на месте, всё должно работать.       Студенты собирались постепенно. Кто-то торопливо догрызал завтрак на ходу, кто-то утопал в наушниках. Кацуми начинала занятия без лишних вступлений. Слова вытекали из неё спокойно, ровно, как вода сквозь пальцы. Обзор проклятых техник, анализ нестабильных плетений энергии, практическая работа по минимальной защите сознания. Она говорила размеренно, точно, почти отрешённо.       Студенты учились держаться её темпа. Они привыкли к её стилю: сдержанная доброжелательность без панибратства. Похвала редко, но по делу. Замечания сухо, без унижений. Ошибки разбирались хладнокровно, без лишней драмы. Именно в этом была её сила: Кацуми учила их жить не эмоциями, а расчётом. Жить так, чтобы однажды, там, за чертой колледжа, выжить в том, что их ждёт.       После занятий начиналась другая рутина. Класс пустел. Она собирала разбросанные листы, аккуратно складывала конспекты, методично проверяла оставленные в кабинете вещи. Пальцы в перчатках двигались быстро, точно и без пауз. Каждое движение будто вбивало в реальность ещё один гвоздь: «Я здесь. Всё под контролем. Я ещё держусь.»       Иногда в коридорах она сталкивалась с кем-то из персонала или директором Ягой. Короткие кивки, формальные обмены фразами, никаких долгих разговоров. Никто особо и не расспрашивал. В колледже магии привыкли уважать чужие молчания.       Однажды утром её попросили сопроводить второкурсников на миссию. Простая зачистка — что-то вроде учебной прогулки: проклятие второго уровня, заброшенное здание, стандартный протокол. Кацуми собиралась в путь как на автомате: катана за поясом, галстук туго завязан, перчатки надеты особенно плотно. Перед выездом — короткий инструктаж:       — Без героизма. Держаться ближе друг к другу. При малейших странностях — сигнал.       В дороге она шла чуть впереди, иногда останавливаясь, чтобы дать им шанс собраться. Проклятие было слабым — сгусток вины и страха, зацепившийся за стены мёртвого здания. Ребята сработали быстро. Без паники и без потерь. Кацуми следила за ними, как режиссёр за хорошо отрепетированной пьесой: чуть в стороне, без вмешательства, но готовая шагнуть вперёд в любой момент.       Когда миссия была завершена, она коротко кивнула, отметив про себя: эти дети знали цену вниманию. Иногда этого было достаточно. Возвращение в колледж пришло так же тихо. Отчёт сдан вовремя, замечания отсутствуют.       Вечерами Кацуми задерживалась в своём кабинете. Она пересматривала учебные планы, систематизировала методики, проверяла контрольные задания. Чёрные буквы на белых листах постепенно сливались в сплошной шум. Иногда приходилось усилием воли вытаскивать себя обратно в реальность, вцепляться в строчку, в формулу, в точку на листе, чтобы не провалиться.       Каждую ночь, уходя в свою комнату, она проверяла двери, зашторивала окна, как будто от этого зависело что-то важное. Каждую ночь старалась не думать о том, что всё это — бутафория. Что однажды настанет момент, когда всё соскользнёт. Но пока — рутина держала её. Хрупкая, искусственная, но единственно возможная реальность.       Тот день начинался так же, как и десятки других. Рутина, уже привычная тишина после ухода её студентов в коридорах колледжа, тёплый свет сквозь мутные стёкла, шуршание бумаг в её кабинете.       Кацуми только что закончила проверять домашнее задание и машинально стянула перчатки — кожа зудела от долгого сжатия, пальцы требовали свободы. Она сидела за столом, потирая переносицу от усталости, когда услышала лёгкий щелчок двери.       — О, Кацуми! — голос прозвучал весело, знакомо, слишком громко для этого спокойного места.       Годжо вошёл, как всегда без стука, развязно закинул руки за голову. На его лице играла привычная улыбка.       В Годжо была редкая, почти возмутительная лёгкость. Та, что не прикидывается, не играет на публику, а просто есть — как солнце в середине дня или ветер на высоте. Он входил в любую комнату так, будто знал: всё обязательно сложится, даже если пока неясно как. И рядом с ним действительно начинало казаться, что ничего не настолько серьёзно, чтобы не пошутить, не усмехнуться, не жить.       Беззаботность у него не раздражала — наоборот, обезоруживала. Она была не про инфантилизм, а про веру. Веру в то, что мир, каким бы хрупким он ни казался, всё равно стоит того, чтобы его защищать. В том, как он говорил, двигался, смотрел, — всегда было ощущение, что он уже выбрал сторону. И выбрал её не через боль, а через свободу.       Он был тем, кто умел смеяться по-настоящему. Не потому что ничего не трогает, а потому что не позволяет этому застревать. Он светил — просто так, не спрашивая, кто рядом. И это светило спасало куда надёжнее, чем холодная расчётливая забота. Рядом с ним становилось легче дышать. Как будто сама реальность, несмотря на все изломы, чуть приоткрывала окно.              — Ты всё ещё работаешь? — поддразнил он, подходя ближе. — Ну ты и зануда.       Кацуми только фыркнула, не поднимая глаз. Она не собиралась поддаваться на его провокации. Ей хватало собственного бардака внутри. Он подошёл к столу и, как всегда в своей беспечности, не думая, протянул руку — легко коснулся её открытой ладони кончиками пальцев, будто хотел поймать её внимание шутливым жестом. Тонкое, невесомое касание.       Мгновение.       И всё оборвалось.       Кацуми едва успела вдохнуть, как мир вокруг неё задрожал. Стены кабинета расползлись в стороны, как в старом, гниющем полотне. Цвета выцвели — серые, грязные, будто мутная вода. Но тут же всё окрасилось яркими, горячими цветами. Она ощутила чужое дыхание на шее. Тёплое, слишком реальное.       Она не могла пошевелиться. Воздух вокруг сгустился в вязкий ком. Чьё-то лицо — не разобрать — было совсем близко к её. Горячее дыхание вдруг прервал чей-то смех, такой знакомый, но неуловимый.       Вспышка боли разорвала виски, словно прямо ей в голову вогнали ржавый гвоздь. Перед глазами вновь мелькнула короткая сцена: трещины в каменных плитах, кровь, струящаяся по полу, и дрожащая рука, тянущаяся к ней сквозь дым. Раздался голос. Нежный, почти ласковый, но от которого хотелось выть:       «Не уходи.»       Кацуми с силой вырвала руку, оттолкнулась от стола, чуть не рухнув с кресла. Годжо замер на месте, удивлённо вскинув брови. Он ничего не понял, в его жесте не было ни злого умысла, ни попытки задеть. Обычная шутка. Но Кацуми уже не смотрела на него. Всё внутри было как затопленная шахта: жуткое давление в висках, рвущаяся наружу паника, ощущение, что если она останется здесь ещё хоть на секунду — что-то оборвётся безвозвратно.       Не сказав ни слова, она выскочила из-за стола и вышла в коридор. Годжо что-то крикнул ей вслед, но слова рассыпались в воздухе, не достигнув её. Кацуми почти бежала. Сквозняк бил в лицо, сердце колотилось где-то в горле. Она знала только одно: ей нужно поговорить с Шоко. Возможно, она смогла бы помочь.       Ноги сами несли её через пустые залы мимо удивлённых взглядов Итадори и других оказавшихся в коридоре студентов. Ладони дрожали, а голова раскалывалась. В ушах всё ещё звучало эхо — чужой смех, близкий, личный, забытый.       Она добралась до медицинского крыла на автопилоте. Дверь в кабинет врача была приоткрыта — изнутри тянуло запахом лекарств и сигарет. Кацуми влетела почти без стука. Шоко сидела за столом, задумчиво перебирая бумаги. На столе стояла чашка с дымящимся чаем, а рядом с ней тлела сигарета. Пока не вошла Кацуми, от её расслабленной позы веяло тишиной. Шоко вскинула взгляд — спокойно, но в нём сразу мелькнула тень тревоги.       Кацуми застыла посреди комнаты. Пальцы в перчатках дрожали. Она вдруг натянула улыбку, но её фальшь выдавали глаза, наполненные страхом. Выглядело немного безумно.       — Привет, — попыталась спокойно сказать она. — Как дела?       — Ты чего?       Шоко медленно подошла к девушке и, аккуратно взяв её за предплечье, проводила к кушетке. Она взобралась на негнущихся ногах. Врач подождала, пока та восстановит дыхание и перестанет улыбаться как сумасшедшая.       — Ну? — она вопросительно выгнула бровь. — Что за спринт с таким энтузиазмом? Случилось что?       — Со мной что-то происходит, — прошипела Кацуми.       Шоко вздохнула.       — Давай подробнее.       — Что-то со мной. Или с проклятой энергией, я не понимаю, — начала тараторить девушка. — Время вокруг меня само собой изменяется, я вижу какие-то видения, вспышками, понимаешь?       Она чуть прищурилась и, вместо того, чтобы сразу ответить, потянулась к ящику у края стола. Одним движением вынула оттуда папку с потёртыми краями и знакомой меткой на обложке. Кацуми заметила на ней надпись — Хакаяса Кацуми.       — Что это? Моё дело? — озадаченно спросила она.       Шоко проигнорировала вопрос.       — Видения, значит… — задумчиво протянула она, мельком пролистывая страницы. — Что именно ты видишь?       Кацуми нервно заёрзала на месте, ощущая, как в висках стучит кровь.       — Смутно… Руины и кровь. Какие-то разрушенные места… — она замялась, стискивая пальцы на коленях, — …и я чувствую, будто там кто-то есть, кто-то говорит со мной. Не знаю.       Шоко оторвалась от папки и пристально посмотрела девушке в лицо. Одному богу известно, о чём таком она думала в тот момент. Хакаясе стало не по себе.       — А лица видишь? — спросила она небрежно, но девушка уловила, как дрогнул её голос.       — Нет… — с тихим подозрением произнесла Кацуми. — Почему ты спрашиваешь?       Шоко на секунду задержала взгляд на одной из страниц папки. Учитель заметила, как губы её сжались в тонкую линию. Пальцы на мгновение сомкнулись, скомкав край бумаги.       В кабинете стало странно тихо. Тишина натянулась густая, напряжённая, как перед надвигающейся грозой. Только стрелка настенных часов громко отсчитывала секунды — каждый щелчок бил по нервам.       Врач быстро захлопнула папку и отложила её в сторону.       — Зашивает… — глядя куда-то мимо Кацуми, в пустую стену, будто говоря сама с собой, протянула она.       Из открытого окна в коридор тянуло прохладным воздухом, и откуда-то снаружи донёсся приглушённый звук — будто кто-то уронил металлический лоток. Эхо коротко отразилось в пустоте и тут же смолкло. Кацуми сжала руки в замок на коленях. Её спина выпрямилась сильнее, словно она пыталась удержать равновесие в накренившемся мире.       — О чём ты? — спросила она осторожно, следя за каждым движением Шоко, пытаясь понять, что именно та не договаривает.       Шоко медленно подняла голову и вскинула подбородок, словно оценивая девушку взглядом. В её глазах не было привычной усталости — только тихая сосредоточенность, от которой у Кацуми по спине пополз холодок.       — Что-то случалось прежде, например, когда ты использовала сильные техники?       Кацуми непроизвольно сжалась. Не улавливая ход её мысли, она скрестила руки на груди — жест защиты, который выдал её волнение.       — Это было однажды, — проговорила она, чувствуя, как слова застревают в горле.       Расширенная территория была для неё оружием последнего передела. Не потому что она не умела ею пользоваться — наоборот, контроль над пространством и временем давался Касуми с пугающей точностью. Но каждый раз, как она вытягивала хроносферу на полную амплитуду, мир вокруг перестраивался слишком резко. Магическая ткань, из которой сплеталась её техника, не просто изнашивала пространство — она терзала и саму её нервную систему.       Тот случай произошёл в Ниигата, в порту. Они уже почти закончили зачистку: проклятие оказалось не таким уж нестабильным, просто упрямым и изворотливым. Но в самый неподходящий момент оно прорвалось сквозь завесу, которую она держала для стабилизации — и рвануло в сторону гражданских. Всё сработало слишком быстро: прямая угроза, нулевая возможность для обсуждений.       Она активировала расширение почти инстинктивно. Пространство мгновенно исказилось, и в радиусе тридцати метров время замедлилось до вязкого гудения. В этом куполе всё — дыхание, шаги, траектории движения — подчинялось её воле. Проклятие застыло, замкнутое в искривлённой петле, а она шагнула вперёд и завершила его изгнание за одну бесконечно долгую секунду.       Но плата последовала незамедлительно. Из носа хлынула кровь, не каплями — потоком. В голове ударила глухая волна, как от взрыва в замкнутом пространстве. Казалось, воздух вокруг неё лишился плотности, а звуки — частоты. Ароматы исчезли первыми. Запах океана, крови, даже собственного пота — всё стёрлось в ровный, сухой вакуум.       С тех пор она больше не чувствовала запахов. Совсем. Тогда Кацуми убрала расширенную территорию вглубь техник и больше не прикасалась к ней. Это было не оружие, это было разрушение, в первую очередь — её самой.       — Мне тогда пришлось использовать расширение территории. Я потеряла способность чувствовать запахи… Но к чему всё это?       — Ты когда-нибудь с тех пор чувствовала их снова?       — Нет, — коротко ответила она, сдавленно, ощущая, как от этого признания будто бы становится холоднее в комнате. — Нет.       Едва слово сорвалось с её губ, Шоко едва заметно кивнула и, не произнося ни слова, потянулась к столу. Из-под кучи бумаг она вытащила тонкий блокнот с кожаной обложкой — не папку с официальными данными, а личные записи. Кацуми невольно напряглась. Шоко быстро сделала несколько пометок, коротко, почти машинально. Но девушка уловила, как в этом движении чувствуется особая сосредоточенность, будто врач фиксировала что-то важное, что не должно было быть сказано вслух. Она не пояснила ни слова. Просто вернула блокнот в стопку бумаг так же буднично, как если бы ничего особенного не произошло. И лишь на мгновение, прежде чем поднять на неё глаза, в лице Шоко мелькнуло что-то похожее на жалость. Тонкая, еле заметная трещина в её ровной маске. Кацуми почувствовала, как сердце в груди пропустило удар.       — Шоко, что происходит? Тебе что-то известно? — она выпрямилась, голос зазвенел от напряжения. — Что в той папке?       Врач на секунду задержала взгляд на ней, потом чуть качнула головой, как бы отводя напряжение, и заговорила спокойным, приглушённым голосом:       — Кацуми… у тебя редкий, очень нестабильный тип взаимодействия с проклятой энергией. Ты обладаешь техникой, связанной с восприятием времени, а это одна из самых сложных форм. Такие проявления — вспышки, искажения, ощущения чужого присутствия — могут быть не отклонением, а, возможно, частью нормального процесса адаптации. Особенно после перегрузки. Я вижу в этом не катастрофу, а переходный этап. Да, он неприятный. Да, он пугает. Но он не опасен, пока ты не начинаешь паниковать и вытаскивать всё наружу силой. Просто нужно немного времени.       Она говорила ровно, медленно, как при гипнозе — ни одной остроугольной интонации, ни одного прямого ответа. Всё мягко размывалось, как линии на промокшей бумаге.       — Отдыхай. Организм перегружен, психика на пределе. Самое важное сейчас — дать себе выдохнуть. Всё остальное может подождать.       Шоко подошла ближе, чуть склонилась вперёд и мягко, почти по-домашнему, добавила:       — Спокойной ночи, Кацуми.       Она непонимающе уставилась на врача, но та уже уверенно повела девушку к выходу. Ни на один вопрос она больше не ответила. Если вообще за этот вечер ответила хоть на один. Только ещё больше подкинула.       Кацуми осталась стоять в коридоре, чувствуя, как за её спиной медленно утихали шаги Шоко, растворяясь в глубине кабинета. Воздух в коридоре казался другим — слишком ровным, слишком спокойным. Как после разговора, в котором ни одна из сторон не сказала главного.       Она всё ещё ощущала на себе её взгляд — не прямой, а отпечатавшийся в сознании, оставивший ощущение чужого присутствия. Не враждебный, не тревожный, но выжидающий, цепкий, как щупальце, затаившееся в тени. Не страх — гораздо глубже, интуитивное осознание: вокруг давно что-то произошло, и все в этом участвуют, кроме неё. А она — последняя, кто ещё верит, что играет по прежним правилам.       Хлопок двери отозвался в грудной клетке глухим эхом, рассыпавшимся под рёбрами. Она провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть не выражение, а невидимую метку — след, оставленный этим разговором. В голове проносились обрывки мыслей. Обожжённые, перекошенные, лишённые связности. Кончик указательного пальца на правой руке подрагивал, почти незаметно, откуда-то изнутри, как капля, стекающая по внутренней стенке сосуда. Всё, что она знала о себе, пошло трещинами, и из них уже сочилась неясная угроза.       Она двинулась вперёд, неуверенно, как человек, шагнувший в затемнённое пространство, где нарушены координаты. Оказавшись у окна, уставилась в мутное отражение: бледное лицо, заострившиеся черты, взгляд, потерявший фокус. Ничего знакомого. Кацуми тяжело дышала.       «Мне нужно узнать, что в этой папке.»