Не подлежит ремонту

По всем законам жанра этот день ему полагалось провести на кладбище: ухаживая за могилой, раскладывая по ней цветы, может, рассказывая своему мёртвому брату о том, как он тут — пока ещё живой. Но Ричарду становилось дурно от одной мысли о чём-то подобном. К тому же он понятия не имел о том, сколько людей теперь знает Коннора. Не лично, не в глаза — но как минимум в лицо. Андроид с его внешностью стал новой детройтской знаменитостью; и Ричард не поручился бы за то, что в этот — и без того исключительно болезненный — день не найдётся кого-нибудь, кто решит совершить паломничество к усопшему. «Усопшему». Коннор точно рассмеялся бы с этого пафосного словечка. А Гэвин бы, наверное, даже хрюкнул. Жаль, они не были знакомы. Точно сошлись бы на почве несерьёзного отношения к жизни. И, как оказалось, к смерти тоже. Так или иначе, Ричард не нашёл в себе никаких сил на то, чтобы поехать на кладбище. Но и дома, в маленькой квартире, в которую он буквально сбежал после того, как брата не стало, чтобы не искать повсюду следы его присутствия, Ричарду не сиделось. Он вообще не любил бывать здесь. Честно говоря, он не любил бывать нигде — кроме лаборатории. Послушные его рукам и знаниям машины успокаивали на каком-то первобытном уровне. Элайджа считал это чем-то вроде заместительной терапии: как если бы тот факт, что где-то по улицам Детройта разгуливал робот с лицом Коннора, был для Ричарда настолько мучителен, что нуждался в противодействии, в противопоставлении, в противовесе. И им становились безымянные, безликие, приходящие и уходящие андроиды, которым Ричард помогал и которые — на короткое время — оказывались под его контролем. Сам он относился к подобной точке зрения с изрядной долей скепсиса, но ничего не отрицал и не исключал. Пусть даже в эту дядюшкину теорию совершенно не вписывался Гэвин. Гэвина проще было прикончить, чем проконтролировать. И — по всем заветам доморощенного психолога Элайджи Камски — Ричард должен был его за это возненавидеть. А Ричард испытывал к нему какое-то глухое и исступленное чувство, которое за ненависть при всём желании было не принять. Он не хотел давать этому чувству название. Давать ему право на то, чтобы оно влезло в его жизнь и всё в ней перевернуло. Не думать о Гэвине было так же спасительно, как не думать о Конноре. Но выбросить их из головы здесь, в лаборатории, не представлялось возможным. А Ричард в конечном итоге приехал именно сюда, хотя и переключил интерактивную надпись на входной двери с «открыто» на «у владельца траур, и он собирается бездарно напиться, так что приходите завтра или никогда» «закрыто». Вариант, предложенный подсознанием, звучал значительно честнее реального. Здесь была ещё одна маленькая комнатка, за основной — Ричард держал там материалы, не помещающиеся в шкафы в лаборатории, и в целом оборудовал на этом небольшом пространстве нечто вроде зоны отдыха. Тут были стол и стул, а если немного прибраться, то влезал и разложенный спальник. Первое время после смерти Коннора, едва открыв этот свой сервисный центр, он буквально ночевал тут: в пустой квартире было тихо и жутко, а здесь, на одной из центральных улиц Детройта, безостановочно кипела жизнь. Кто-то жаловался на вечный шум с улиц, но Ричарда он успокаивал — в этом было что-то настоящее, что-то живое. Дающее ему привязку к реальности, которую он почти потерял вместе с братом. Неудивительно, что его клиентура стремительно росла: мало кто отказывался от удовольствия посещать техника, который постоянно торчит на работе. Но сейчас Ричард был не в том состоянии, чтобы обнулять чьи-то настройки или перезапускать забаговавшую систему. У него были красное сухое и огромный билборд с Коннором-который-не-был-его-братом, расположенный прямо напротив одного из окон центра. Ричарду было его отлично видно со своей позиции через открытую дверь. И он смотрел — и прикладывался к бутылке. Любимое вино Коннора. Сам Ричард не жаловал красные. Он в целом был из тех, кто не умел и не любил пить. Брат всегда посмеивался над ним за то, как быстро он пьянел: будучи на полголовы ниже и значительно уже в плечах, чем он сам, Коннор оказался куда устойчивее к действию алкоголя. Наверное, это было справедливо. Они поделили всё родительское наследство на двоих. Коннору достались ямочки на щеках, отцовские карие глаза, совершенно немыслимое обаяние, которым невозможно было не проникнуться, и натура творца. Ричарду — шесть с лишним футов роста, общая асоциальность, серые глаза матери и прирождённая склонность к технике (Элайджа считал, что последнее у Ричарда от него). Их мало что роднило, если подумать. Мягкий, дружелюбный, общительный Коннор совсем не напоминал характером порой раздражительного, но чаще попросту социально неловкого Ричарда. Лица, похожие в общих чертах, разительно отличались друг от друга в мелочах. И всё равно каждый, кто знал о Конноре-который-был-андроидом, разглядывал Ричарда с открытым ртом по пять минут, прежде чем начинал выявлять несоответствия и различия. В детстве они всё время пытались провести родителей, постоянно забывая о том, что их выдавали одни глаза. И отец смеялся и качал головой, а мама подыгрывала, делая вид, что не понимает, где кто. Дьявол, Коннор, я так по этому скучаю. Я по многому скучаю — из того, что у нас было на двоих. Говорил ли я тебе об этом хоть когда-нибудь? Он не был уверен, что не спросил об этом, не обратился к далёкому билборду, почти надеясь, что тот ответит. Вино стремительно убывало, а вместе с ним заканчивался и сдержанный, холодный, скупой на эмоции Ричард Стерн — и на его место постепенно приходила та его часть, которую Ричард не любил и которой стыдился. Ричи. Коннор всё время называл его так. Коннор всегда позволял ему побыть слабым. И в то же время ненавязчиво приводил в чувство, если считал, что Ричард слишком уж застрял в своём горе, увяз в болоте депрессии, как было после смерти родителей. Он не одобрил бы того, что Ричард делал со своей жизнью здесь и сейчас. Его улыбчивый солнечный Коннор, которому пришлось быть сильным за них обоих, когда отца и матери не стало. Я никогда тебя за это не благодарил. Ричард зажмурился и откинул голову назад, врезавшись затылком в стену. Он сидел на полу, возле одной из полок, время от времени прикладываясь к бутылке, и ему всё казалось, что это какая-то дурная шутка, по нелепой случайности затянувшаяся на целый год. Что Коннор вот-вот зайдёт в лабораторию, улыбнётся и скажет: — Ну, как ты тут без меня? Совсем повесил нос? …ему показалось вдруг, что дверь, которую он позабыл запереть, скрипнула и открылась. И Ричард зачем-то ответил — своему выдуманному Коннору — вслух: — Совсем. А через мгновение чужой голос, совершенно не похожий на мягкий тембр его брата, произнёс: — Разговоры с собой — первый признак шизофрении. Ричард распахнул глаза и обнаружил Гэвина, привалившегося к дверному косяку. Непривычного и незнакомого в обычной одежде. Вместо полицейской униформы на GV200 были футболка и джинсы, и Ричард мог бы даже не узнать его, если бы не шрамы. Таких не было больше ни у одного андроида этой модели. Таких не было ни у кого другого. Откуда ты… — Что ты здесь делаешь? — прохрипел Ричард. — Мы закрыты. Гэвин приподнял брови, и от этого движения скол, рассёкший левую, стал ещё отчётливее. Перерезал скин надвое, застряв в текстурах. — «Мы» — это ты и твой зарождающийся алкоголизм? — уточнил GV200, оглядевшись, и сделал шаг к Ричарду. Бросил ему нетерпеливо: — Подвинься, что ли. Надеюсь, пол тут хоть иногда моют. Ричарду следовало бы поинтересоваться, какого чёрта Гэвин забыл в лаборатории в такой час — будучи в гражданском, очевидно без новых повреждений, не нуждаясь в ремонте. Но выяснять отношения не хотелось, и он лишь молча сдвинулся в сторону, освобождая место. Гэвин уселся рядом, на расстоянии каких-то дюймов от его плеча. С недавних пор он чётко контролировал эту дистанцию — пусть бы и минимальную. Как с прокажённым, горько подумалось Ричарду, и он приложился к бутылке вновь. Попытался приложиться — потому что мгновение спустя Гэвин выдернул её у Ричарда из рук. — Эй, — возмущение вышло вялым, — отдай. — Чтобы ты налакался в одиночку и отрубился тут на радость местным тараканам? — скептически осведомился Гэвин. И сделал глоток. Идеальная имитация кадыка дрогнула, когда он сглотнул. — Тебе нельзя такое, — беспомощно сказал Ричард. Гэвин поморщился: — Мне оно без толку и на вкус никак, но не могу же я не поддержать твой флешмоб. — Какой флешмоб? — Ричард моргнул и завис намертво: Гэвин вернул ему бутылку, и их пальцы практически соприкоснулись поверх стекла. Практически — но этого хватило, чтобы он едва не вздрогнул. — Не знаю, — хмыкнул GV200, — ты же нагрубил мне с порога вместо того, чтобы рассказать, что у тебя за повод такой нажираться в слюни посреди недели. Да, ты бы понравился Коннору, подумал Ричард вопреки собственному желанию. Сначала вы страшно ругались бы, но потом он всё равно нашёл бы к тебе подход. И его наверняка чрезвычайно забавляла бы твоя наглая манера общения. Он глотнул вина, на вкус похожего на обнажённую тоску, и неожиданно для самого себя признался: — Сегодня годовщина смерти моего брата. — О, — Гэвин кашлянул, дёрнул губами и принял чрезвычайно сконфуженный вид. — Чёрт, извини. Я не знал. Не хотел оскорбить память… — Всё нормально, — перебил его Ричард. И, пошевелив рукой, указал горлышком бутылки на билборд на соседней улице. — Просто тяжело видеть его повсюду, зная, что его больше нет. На лице GV200 отразился сложнейший мыслительный процесс, завершившийся тихим: — Выходит, он… Ричард кивнул. Гэвин поёрзал на полу, наверняка собрав на джинсы всю накопившуюся здесь пыль, помолчал немного — а потом глухо спросил: — Каким он был? И Ричард успел подумать, что совершенно не хочет рассказывать о Конноре, делиться им с миром, вываливать на кого-то — Господи, на андроида, на которого он запал и которого подвёл — историю своей жизни и своей драмы. А потом зачем-то рассказал, поделился и вывалил. Про всё подряд, единым скопом — про первый рисунок; про совместную попытку испечь матери блинчики, чуть не завершившуюся сгоревшим домом; про экзамен по бессмысленной на его факультете истории искусств, который Коннор сдал вместо него, надев линзы и безразмерный свитер. Про всё, что всплывало из глубин подсознания, что приходило на ум, что травило душу и жгло язык счастливыми воспоминаниями, которые теперь оставались только в его прошлом. Гэвин слушал молча. Дьявол, Ричард и не знал, что он способен так долго держать рот закрытым; а оказалось, что иногда даже этот GV200 становится чрезвычайно серьёзен и прекращает хохмить на каждом шагу. Что он может быть благодарным и чутким слушателем. Что он… — Что ты… делаешь? — Ричард подавился то ли вздохом, то ли глотком вина. — Оказываю посильную психологическую помощь, — огрызнулся Гэвин, подтянувший его к себе за запястье. — Заткнись и иди сюда. Если… — пауза, — тебе не противно. …способен обнять его всем собой, заменив своим прохладным и жёстким телом ледяную стену, с которой Ричард до сих пор контактировал спиной. И что его первое прикосновение к Ричарду после двух месяцев малопонятных игр в провокации и догонялки будет вот таким. Всеобъемлющим. Противно не было. Ричард вообще не знал, почему ему должно было стать противно. Наверное, будь он в другом состоянии, он заинтересовался бы этим моментом. И как минимум задался бы вопросом о том, что Гэвин творит — в позе, в которой они оказались, не было ровным счётом ни-че-го непредосудительного, такого, о чём можно сказать: просто попытка поддержать, небольшой жест доброй воли, стандартная практика между хорошими знакомыми. Но в Ричарде плескалось слишком много вина и вины. И он позволил себе оставить все сомнения на потом. Гэвин был очень твёрдым, значительно твёрже, чем человек, хоть скин и смягчал его титановый корпус. У него были сильные руки — с синими тириумными шрамами, каждый из которых Ричард знал наизусть до последнего дюйма. И он молчал. Не дышал Ричарду в ухо, не шептал ему какую-нибудь чушь про то, что время всё лечит — Ричард ненавидел эту фразу всем сердцем, — не пытался сменить тему, замять, завалить потоком болтовни его тоску и боль. Гэвин просто — был. И Ричард неожиданно остро осознал, до чего же ему было одиноко, когда Гэвина не было. Ты сознательно избегал любого тактильного взаимодействия со мной. Так из-за чего вдруг передумал? Что это должно означать? Что я для тебя?.. Он попытался озвучить это вслух, но вышло лишь сиплое: — Почему ты всё-таки пришёл? — Уже прогоняешь? — фыркнул Гэвин и сцепил руки на его животе. — Ну, попробуй. — Нет, — Ричард прикусил губу, пытаясь сдержать глупую улыбку. — Просто ты… не в униформе. И я, кажется, ещё не перемазался в тириуме с ног до головы. Удивительно, как у него получалось совмещать чёткость формулировок с туманом в голове. Или они казались чёткими только ему? — А, это, — Гэвин издал тихий смешок и, кажется, чуточку расслабился у него за спиной. Будто и правда насторожился, напрягся, подобрался, решив, что Ричард вытолкает его взашей. — Я… м-м… просто проходил мимо. Совершенно случайно, ага. Заметил, что у тебя тут свет горит, ну и… — Ясно, — Ричард потёр грудь, в которой вскинулось восторженно занывшее сердце. Проклятая дурная мышца: ей не дали ещё ни одного повода надеяться, а она уже во что-то верила и на что-то рассчитывала. — Я… извини, что нарушил твои планы. Ты не был обязан сидеть здесь со мной и… Осёкся — на его губы на секунду легла холодная сухая ладонь. — Завались, Док, — шепнул ему Гэвин с чем-то похожим на грубую неотёсанную нежность. — Если бы у меня были более важные планы, чем ты, меня бы здесь не было. И добавил после паузы: — Соболезную. Насчёт брата. Похоже, вы были просто неразлучны. Ричард пошевелился и, обнаружив, что голова у него чудовищно кружится, откинул её назад, пристроил на жёстком плече. Будь Гэвин человеком — и Ричард подумал бы, что тот задержал дыхание, а так… откуда оно взялось, отчётливое чувство, что это почти произошло? Он мог бы подумать об этом завтра. Когда вино выветрится, и останутся лишь голые факты, с которыми Ричарду придётся жить. — Мы были больше, чем просто братьями, — запоздало пробормотал он. — Говорят, между близнецами устанавливается особая связь. И порой мне казалось, что это выдуманное правило действительно сработало на нас с Коннором. Я будто… мог знать, что с ним и как он. В глубоком детстве. Заранее знал, ещё не увидев его зарёванного лица, что он упал и разбил коленку. Шёл к нему, понятия не имея, в какую сторону он умчался, и всегда находил. Это… глупо звучит, да? — Вовсе нет, — откликнулся Гэвин. — А как это… ну… ощущается теперь? Ричард пожал плечами в его аккуратной хватке. — Никак, — он не знал более печального слова, когда-либо изобретённого людьми. — Как… абсолютное Ничего. Знаешь, словно мне вырезали одно лёгкое. И я не вижу того пустыря, который остался на его месте, но чувствую, что он там есть. И что мне не надышаться вволю, сколько бы я ни старался. Гэвин пошевелился, зашелестев одеждой, и осторожно обнял его чуть крепче. Погладил одной рукой по голой шее. Подушечки пальцев, лишённые папиллярного рисунка, ощущались нечеловечески гладкими. И тёплыми — Гэвин согрел ладонь, прежде чем прикоснуться. — Мне жаль, Ричи, — прошелестел он. Ричард вздрогнул: он не упоминал об этой ласковой форме, которой прежде его звал только Коннор, и сейчас она одновременно ударила его под дых и приласкала, странным двойственным миксом нежелания слышать её вновь и острой потребности в том, чтобы Гэвин назвал его так снова. — Мне тоже, — глухо признался Ричард, так и не осмелившись попросить никогда больше так к нему не обращаться — или шепнуть это мягкое «Ричи» вновь. — Почему ты не возненавидел после этого андроидов? — поинтересовался Гэвин долгие минуты спустя, когда вино было выпито, а Ричард успел привыкнуть к тому, как ощущалось под затылком его твёрдое плечо. Привыкнуть и закрыть глаза. — Ну, я не призываю, конечно. Просто ты… техник. А если к тебе однажды зайдёт Коннор? В смысле, RK800. Выгонишь его или обслужишь? Ричард открыл глаза вновь и уставился на билборд. Уже успело стемнеть, и теперь лица андроида на нём было не разобрать, но Ричарду было достаточно знать, что оно всё ещё там. — Понятия не имею, что бы я делал в подобной ситуации, — медленно произнёс он. — Наверное, впал бы в ступор. Какие тут могут быть варианты? — Да дохрена, — хохотнул Гэвин, пройдясь щекотным касанием по его ключице. — Заорать что-нибудь про призраков. Начать швыряться тарелками. Броситься обниматься. Пытаешься неуклюже разрядить обстановку, понял Ричард с тихим весельем, которое в любой другой ситуации и с любым другим человеком или андроидом было бы скорее раздражением. Какой же ты болван. — Ну, никаких тарелок здесь нет, — сказал он после паузы. — А крики про призраков и объятия было бы логичнее совместить. Не знаю, что из этого позорнее. Гэвин фыркнул. — Насчёт андроидов… — Ричард сухо кашлянул, внезапно охрипнув невесть почему. Едва ли это могло быть связано с движением руки, переместившейся на его грудь. — Это ведь не его вина. Не этого RK. Люди умирают, и некоторым из них кажется логичным и правильным оставить после себя хоть какой-нибудь след. Коннор был очень… романтичным человеком. Они ему нравились. Андроиды. Но, в отличие от меня, он не был причастен к их разработке или отладке. Может, ему хотелось… стать к вам ближе. Вот так. А может, он просто воспринял это — участие в программе отбора доноров внешности — как возможность прожить ещё одну жизнь. Думаю, он находил в этом некое утешение. — Ты бы на такое не согласился? — тихо спросил Гэвин, задев его ухо отсутствием дыхания. Ричард то ли вздрогнул, то ли поёжился — нервно и сладко, тревожно, непонимающе. Гэвин не был его и не должен был поступать… так. И всё-таки поступал. На радость бешено колотящемуся сердцу, которому было наплевать на все «зачем» и «почему». Оно хотело — к Гэвину, с Гэвином, Гэвина. — Нет, — пробормотал Ричард, отвечая и Гэвину, и сердцу. — Это кажется мне чем-то ужасно неправильным. Он повернул голову и случайно впечатался губами в чужую шею. Жадно хлебнул синтетического запаха Гэвина, знакомого и родного практически до удушья. Ему показалось, что скин в этой области зарябил и пропал, обнажив голый ледяной титан, но раньше, чем Ричард разобрался в себе и в степени своего опьянения — мало ли, что ему мерещилось? — Гэвин скрипуче проскрежетал: — Пойдём-ка отсюда. Я отведу тебя домой. Тебе следует поспать, Док. — Я не… — начал было Ричард — и оказался раздавлен суровым: — Ты — да. Поднимай жопу, пока я могу себя контролировать. Ричард не понял, к чему было окончание предложения, однако спорить не стал. Встав на ноги, он покачнулся было, но Гэвин, который от человеческих недостатков был избавлен, придержал его за локоть. Теперь он вновь держал дистанцию, хоть и контактировал с его рукой, и это принесло Ричарду странное разочарование на грани с болью. Почти отчаяние. Ему было так мало этих крох, пусть Ричард не заслуживал даже их. Так ничтожно мало. Может, оттого он и совершил то, что совершил. Может, потому и сорвался. Может, из-за этого и испортил всё, что Гэвин успел починить одним своим присутствием. Когда — уже у подъезда своего дома — поймал Гэвина за руку и, подавшись вперёд, впечатался своими губами в его. Сухие, холодные, металлически-жёсткие — в районе скола. И на одно короткое мгновение ему почудилось, что Гэвин хочет ответить. Словно бы они начали размыкаться под натиском его рта, эти изумительно шершавые губы. Но потом в грудь ему упёрлась чужая рука, и Гэвин механически отчеканил: — Не надо. Утром ты будешь об этом жалеть. Он ушёл раньше, чем Ричард успел бы сформулировать возражение.