Не подлежит ремонту

А наутро Ричард действительно пожалел. Обо всём, что сделал и наговорил. О каждом моменте откровенности, которая Гэвину не была нужна. О своей очевидной и неприкрытой слабости, которую он Гэвину прежде не показывал. Но в особенности — о том поцелуе, на который Гэвин не ответил. Его губы ещё помнили близость чужих, твёрже и холоднее человеческих. С оставшимся после Златко сколом в уголке рта, который Ричарду хотелось поцеловать, повторить движением языка, вылизать — и делать это до тех пор, пока отметина, которую он не сумел исправить, не исчезнет с титана. Или пока они оба к ней не привыкнут. А потом приступить к следующей. И к следующей. И к следующей. Загладить губами их все. Дьявол, он ведь и не думал об этом прежде. Сдерживался, отводил взгляд, отворачивался, чтобы не сорваться. А теперь — вопреки всем доводам рассудка — отчаянно, практически до скулежа нуждался в новой дозе. Как наркоман, распробовавший вещества и подсевший на них с первой таблетки. Будто кто-то мог предложить ему вторую. Гэвин наверняка был зол на него. Кому понравится, когда человек, который тебе безразличен, вытворяет подобное? …но Гэвин обнял его сам. Сел рядом, выслушал поток сознания, который Ричард без зазрения совести вылил на него практически сходу. И прижал к себе, оставшись рядом вместо того, чтобы выдать какую-нибудь отговорку и уйти. Хотя не был обязан, и Ричард об этом не просил. Почему? Значило ли это хоть что-нибудь, кроме жеста доброй воли, дани вежливости, нежелания бросать человека, которому паршиво, в одиночестве? Зачем ты это сделал, Гэвин? Вопросов, сомнений и неувязок было так много, что к моменту появления на работе голова у Ричарда раскалывалась — в значительно большей степени от них, чем от выпитого накануне. Впрочем, вино всё равно было лишним. Сделало его… порывистым и импульсивным. Таким, каким Ричард — в нормальном своём состоянии — не бывал никогда. И не напрасно, судя по всему. Выход из зоны комфорта оказался болезненным. Единственным плюсом ситуации было то, что она заставила его временно забыть о Конноре — и вздохнуть чуть легче, для разнообразия не третируя себя виной. В лаборатории в этот день было тихо. Всего пара клиентов с мелкими проблемами — AX400 с заклинившим механизмом в правой руке, AP700 с пожеланиями к апгрейду. Несколько часов отточенных до автоматизма процедур, которые Ричард при желании смог бы осуществить и с закрытыми глазами. Ничего особенного. Ничего выдающегося. Ничего, что спасло бы его от безостановочной рефлексии. Ричарду было даже немного жаль, что день выдался настолько свободным. Ему хотелось на что-нибудь отвлечься, перестать думать о Гэвине, вспоминать его руки, его губы, его усмешку — и всё, что Ричард натворил, чтобы испортить вечер. Найти какой-нибудь якорь, какую-нибудь тему, достаточно серьёзную и сложную для того, чтобы не прекращающий генерировать исходы вчерашней ситуации мозг занялся ею. Чтобы перестал подбрасывать ему новые и новые варианты развития событий. Вариант первый: Гэвин больше никогда не появится на пороге его лаборатории. Найдёт себе другого техника, в конце концов, их теперь предостаточно. Бери любого — из тех, что не полезут тебя слюнявить. Это было бы здраво. И, наверное, правильно. Хотя не вполне в стиле GV200. Вариант второй: Гэвин не станет молчать и закатит ему сцену, чтобы всё прояснить. Такая вероятность была значительно выше предыдущей уже потому, что Гэвин отличался на редкость взрывоопасным характером и своё неудовольствие жизнью и её конкретными элементами высказывал без стеснения, громко и всем желающим. Стал бы он щадить чувства Ричарда смягчением приговора? Чего ради? Гэвин был не из тех, кто наступает себе на горло. Следовательно, итог с выяснением отношений следовало рассматривать как основной и наиболее возможный из перечня. Но существовал ещё один — дерзкий и самонадеянный, лишённый каких-либо оснований. Вариант третий: Гэвину он… Нет. Это уж вряд ли. …неважно. Ричард не имел обыкновения тешить себя глупыми иллюзиями. Третьего варианта не было, а если и был, то вчера Ричард существенно понизил его шансы на воплощение в жизнь. Ни к чему было бередить себе душу пустыми надеждами, обдумывая то, чего не случилось бы. А всё равно бередил же, влюблённый идиот. Торчал в лаборатории, оборачиваясь на каждого посетителя и малодушно надеясь на то, что на этот раз это окажется Гэвин. Но Гэвин не приходил. Конечно, было нелепо всерьёз этого ожидать. Даже если принять на веру наиболее благоприятный исход — тот, в котором Гэвин спустил бы ему с рук пьяную выходку, — у него не было никаких причин мчаться к Ричарду во весь опор, только чтобы торжественно пожать ему руку и предложить забыть о том, что произошло. И потом, наверняка он ещё торчал в участке. По части трудоголизма — или отсутствия других развлечений и интересов, кроме работы — GV200 шёл с ним ноздря в ноздрю. Ричард знал это наверняка. В конце концов, он латал здесь Гэвина посреди ночи не раз и не два. Возможно, даже задерживался — намеренно — снова и снова. Чтобы быть здесь, если Гэвину понадобится помощь. Быть с ним, когда Гэвин будет в нём нуждаться. До чего оно всё-таки было глупо. Ричарду бы посоветоваться с кем-то, хоть с кем-нибудь, а обратиться было не к кому. Никого у него не осталось, кроме дяди — и Элайджа Камски был последним человеком (впрочем, теперь уже даже не им), к которому Ричард пошёл бы с подобной проблемой. У дядюшки была послушная, мягкая, одержимая им до последнего винтика Хлоя, и он почему-то считал, что ситуация его племянника схожа с его собственной. Как если бы в Гэвине было хоть что-нибудь от услужливой RT600. И хорошо, что не было. Ему шло быть собой, язвительным и насмешливым, грубоватым и порой невыносимо наглым. Быть Гэвином. Он был более настоящим, чем многие из окружающих Ричарда людей. Не его вина, что в эту искренность не входил стартовый набор щенячьей преданности Ричарду Стерну. Ричард вздохнул и оторвался от стола, за которым от нечего делать изучал модель оптической линзы. Пора было идти домой — за окном давно стемнело, а бесплодное ожидание делало его положение ещё более жалким. Он убрал линзу в ящик, прошёлся по помещению, убирая инвентарь, с сожалением заглянул в пустую комнатку слева, которую вчера делил с Гэвином, и закрыл дверь. Вернулся в самое начало лаборатории, туда, где располагалась стойка приёма. Подцепил с вешалки пальто. Задержался у стола, листая список клиентов, оказанных услуг и трат на расходники на интерактивном планшете. А потом звякнул колокольчик, оповещающий о новом посетителе. — Мы закрываемся, — сказал Ричард, не отрываясь от планшета. — Тебе пора усвоить понятие «нормированный рабочий день», Док, — хрипло ответил чудовищно знакомый голос, и Ричард едва не выронил планшет. Их глаза встретились. Гэвин вновь был в униформе, неожиданно хорошо сочетающейся с синими полосами его шрамов. В полутьме приёмной Ричард не смог разобрать, был ли он ранен. — Что-то случилось? — спросил он, почему-то перейдя на шёпот. И инстинктивно попятился, выпустив пальто из рук, когда Гэвин шагнул к нему. — Да, — отозвался GV200, сверля его странным, почти пульсирующим от напряжения взглядом. — Случилось. Ох, чёрт. — Вот как? — Ричард упёрся лопатками в стену позади стойки и замер. — И… что же? Гэвин остановился в нескольких дюймах от него — на мини-дистанции, высчитанной его протоколами с точностью до тысячной доли дюйма. — Ты поцеловал меня, — заявил он с этой своей ошеломительной прямотой, в равной мере невыносимой и влекущей. Но сейчас она заставила сердце Ричарда пропустить удар и болезненно сжаться. Второй вариант всё-таки оказался верным. Ожидаемый, но не ставший от этого менее мучительным расклад. — Я… мне жаль? — каркнул Ричард, осипнув практически в ноль. — Правда? — Гэвин приподнял бровь — ту, на которой не было скола. Теперь они стояли почти вплотную. Ещё немного, и Ричард соприкоснулся бы грудью с чужой, обтянутой тонкой тканью форменной куртки. Ещё немного, и Ричард бы… Иисусе. Стоило ли столько сдерживаться, чтобы, однажды сорвавшись, потерять какую бы то ни было силу воли. Потерять власть над собой и добровольно передать её в твои руки. — Нет, — пробормотал Ричард вслух, избегая смотреть Гэвину в глаза. — Мне должно быть жаль. Но я… — Но ты? — поторопил его безжалостный GV200, когда он запнулся. Чёртов механический дьявол. — Что ты хочешь от меня услышать? — устало спросил Ричард, потерев налившийся болью висок. Неопределённый малопонятный диалог нервировал, а близость Гэвина будоражила, потихоньку лишая его выдержки, и с этим нужно было что-то делать. Ричард попытался. Попробовал обойти Гэвина справа — и потерпел неудачу: GV200 мягко, но неумолимо прижал его к стене, вновь выставив вперёд ладонь. Так же, как сделал вчера. С той только разницей, что в прошлый раз этот жест был призван оттолкнуть его. А сейчас?.. — Правду, детка, — Гэвин незнакомо дёрнул губами, и сквозь его извечную усмешку проступила вдруг горькая гримаса. — Меня конкретно заебало долбить себя в микросхемы сомнениями. Сомнениями? Ричард судорожно облизнул пересохшие губы. Взгляд Гэвина повторил движение его языка, и на мгновение — всего на одно — давление чужой руки на его грудную клетку сделалось практически невыносимым. Ричард прерывисто вздохнул от дискомфорта, и оно сразу же ослабло. Значит, хочешь правду. Ладно. Пусть будет она. — Я сожалею, что сделал это, — прерывисто произнёс Ричард, и Гэвин отшатнулся; попытался отшатнуться — Ричард успел поймать его за запястье, удержать рядом с собой. — Это было глупо и неправильно. Мне следовало сначала спросить. — О чём, мать твою? — прорычал GV200, уставившись на него исподлобья. — О том, согласен ли я стать площадкой для твоих экспериментов? Каких ещё экспериментов? — О том, хочется ли тебе того же, чего хотелось мне, — тихо ответил Ричард. — Чтобы это не было… насилием. И Гэвин застыл неподвижной статуей. Будь на нём диод, и он сейчас горел бы красным. Ричард откуда-то знал это наверняка. Он прикрыл глаза. Рассчитывать на то, что Гэвин мог не уловить и не распознать подтекста его слов — не озвученного, но отчётливого я так давно хотел и не решался поцеловать тебя, — не приходилось. И, если до сих пор у GV200 ещё могли оставаться какие-либо сомнения касательно мотивации Ричарда, то теперь… — Ч-что ты… …они исчезли. Так же, как исчезло из его безвольных пальцев чужое запястье, когда Гэвин дёрнул рукой. И отступил на полшага. И — одним красивым слитным движением — опустился перед ним на колени. Взявшись за ремень на его брюках. Да что ты творишь. Ричард подавился воздухом. Обездвиженный и распятый напротив этой проклятой стены. — Гэвин… — потерянно произнёс он, едва GV200 расправился с пряжкой и вжикнул ширинкой. — Заткнись, Ричи, — в модуляциях чужого голоса скрипели несмазанные петли. — Просто… будь хорошим мальчиком. И стой смирно. — Окна… — попробовал Ричард, которому ещё хватило благоразумия вспомнить о том, где они находятся. — Любой прохожий… увидит… Гэвин на мгновение оторвался от возни с его боксерами и поднял голову. Взглянул на него — с этого бесстыдного ракурса. Снизу вверх. И оскалился изувеченным, истерзанным, абсолютно потрясающим ртом: — Да насрать. Ричард судорожно вздохнул. Это было неправильно. Этого… не должно было быть. Не вот так — с Гэвином на коленях; с Гэвином, приспускающим его брюки; с Гэвином, с оттягом проезжающимся кольцом пальцев по его члену; с Гэвином, — О, Б-боже… берущим у него в рот. В горячий, тесный, шёлковый изнутри, влажный от синтетической слюны рот с гибким подвижным языком, усыпанным датчиками и сенсорами. Очень чувствительными, наверняка выкрученными на максимум. Как поверх них ощущался?.. мой стыд мой восторг мой голод по тебе …кажется, охнули и застонали оба. А потом Гэвин сглотнул, и взял глубже, пропуская член в горло, и завибрировал им — тугим, гладким, идеально сжимающимся вокруг. И Ричард то ли всхлипнул, то ли закричал; в его бёдра впились шарнирные пальцы, лишённые скина; переползли на задницу, сжав бесстыдно и сладко; его трясущаяся ладонь легла на абсолютно голый, лишённый сейчас имитации волос затылок; и Гэвин — будто эта ласковая робкая просьба могла быть приказом — придвинулся ближе, принимая на всю длину. господи Ричард взвыл. Гэвин — там, под ним, на нём, вокруг него — взвыл тоже, или захрипел, или заскрипел, будто что-то в нём выходило из строя, разрушалось, безнадёжно и бесповоротно ломалось. ты просто И сглотнул ещё раз. Не переставая вибрировать — глоткой, нёбом, языком, всем своим восхитительным функционалом, который Ричард исступленно обожал здесь и сейчас каждой своей клеточкой. сводишь меня Ричард вслепую поднёс ко рту собственную руку, зажмурился — до расплывшихся под веками кругов — и, крупно содрогнувшись и вцепившись зубами в запястье, с ума спустил в это тесное жаркое горло. Сердце колотилось как бешеное, мир перед глазами расплывался в неразборчивое марево, ноги были ватные. Если бы Гэвин не продолжал держать его за бёдра, придавая равновесие, Ричард уже, наверное, упал бы. У него целую вечность не было — вот так, до потери пульса, до полной утраты самоконтроля, на голом обнажённом желании, которое не терпело условий и границ. Пару лет уже не было вообще никого. И никогда не было — Гэвина. Этого бесстыдного, непристойного, исключительно порочного Гэвина, вылизавшего его всего — от напряжённого живота до внутренней стороны бедра, пошедшей мурашками. Натянувшего на него брюки вместе с бельём. Вернувшего на место его ремень. Поднявшегося на ноги — с кошачьей гибкостью, не угадывающейся в этой модели. И стёршего что-то с его щеки с мягким: — Чёрт возьми, Ричи. Его голос не сбоил и не хрипел — так, как это делал бы человеческий; и это маленькое свидетельство его непринадлежности к людям странным образом заставило Ричарда улыбнуться. А может, и влюбиться заново — когда Гэвин дёрнул его на себя, обнял за поясницу и поцеловал, на этот раз по собственной воле. Когда прижался к нему корпусом, сильным и жёстким, с бешено качающим синтетическую кровь тириумным насосом в глубине груди, пульсирующим, как настоящее сердце. С — Иисусе, так ты установил апгрейд — твёрдым членом, проехавшимся по его бедру в исключительно неприличной имитации толчка. С ухмылкой, которую Ричард вырвал, выпил, выкрал с его губ, отчаянно и жадно целуя в ответ. Дьявол, какой же он был невозможный. Совершенно немыслимый. Неповторимый. Жмущийся, льнущий, трогающий — везде. Вылизывающий его кадык, выглаживающий его язык своим, притирающийся к нему всем телом. И в какой-то момент шепнувший, так, словно они возвращались к прерванному диалогу, который сам Ричард считал закрытым: — Будто я мог не хотеть того же, придурок.