Burnout

      Прошло две недели с тех пор, как все рухнуло. Четырнадцать дней с тех пор, как правда сорвалась с губ Льюиса, как чека от гранаты, взорвав хрупкое пространство, которое для себя создал Оскар. Четырнадцать дней с тех пор, как команда Ландо узнала, кто он на самом деле. И за эти две недели Оскар узнал, что значит, когда тебя терпят, а не когда тебе доверяют. По ощущениям, его отбросило обратно к началу. Только на этот раз все было еще хуже, потому что он знал. Он знал разницу между тем, чтобы быть частью чего-то, и тем, чтобы быть посторонним. Он знал о маленьких шутках, поздних ночных поездках, товариществе.       Теперь каждый день был похож на предыдущий. Он приходил в гараж вовремя, даже раньше, надеясь, что, возможно, сегодня все будет по-другому. И каждый день он наблюдал, как они собираются и исчезают по двое и трое, склонив головы друг к другу и перешептываясь о планах, которые ему не предназначалось слышать. Ландо больше даже не смотрел на него. Теплые улыбки Джорджа сменились формальными. Карлос совсем перестал его подкалывать. Они оставили его позади, как запоздалую мысль, как проблему, которую они еще не придумали, как решить. Дверь офиса захлопывалась. Жалюзи опускались. Он оставался стоять в открытом отсеке, в компании с запахами бензина и холодной стали.       Хорошую работу ему больше не давали. Никакой настройки двигателей. Никакой подготовки к гонкам. Никаких передач. Вместо этого они подсовывали ему объедки: помятый Сивик с погнутой рамой, нерабочий генератор на древнем Гольфе, фургон, вся подвеска которого была изуродована неизвестно от чего. Машины привозили разбитыми без объяснения причин, будто брошенные для того, чтобы он их разобрал, трупы. Ему не говорили, что с ними случилось. Не объясняли почему. От него просто ожидали того, что он исправит повреждения и будет держаться подальше. Что он и делал. Потому что что еще оставалось? Он склонялся над капотом до тех пор, пока не начинала болеть спина, руки не увязали в масле и металле, пока дневной свет за окном не становился оранжевым, а затем серым. Он не поднимал головы, притворяясь, что не слышит приглушенных голосов за дверью офиса, притворяясь, что не чувствует на себе их взглядов, колющих словно иголки, каждый раз, когда он двигался.       Это было мучение.       Не такое громкое, от которого хочется бить стены. А медленное, тянущее, проникающее в самые кости, из-за которого каждый день кажется чуть тяжелее предыдущего. Он думал, что отстранение от работы его разозлит, но этого не произошло. Оно просто сделало его усталым.       По крайней мере, Макс оставил его в покое. Больше никаких визитов в гараж. Больше никаких порезанных шин. Больше никаких напоминаний о том, что может случиться, если он выберет неправильную сторону. Льюис назвал вандализм предупреждением, но Оскар отмахнулся от этого, посчитав, что тот слишком драматичен. Он сам залатал повреждение за день; размеренное шипение воздушного компрессора и жжение резиновой пыли в носу почти успокаивали. Это было легко исправить. Проще, чем чинить хаос, в который превратилась его жизнь.       И все же, каждый раз, когда он слышал шаги снаружи гаража или слишком долго работающий на холостом ходу двигатель у ворот, его желудок сжимался. Он говорил себе, что это ничего. Просто кто-то проходил мимо. Просто очередной день. Но это чувство не покидало его.       Сегодня все было по-прежнему.              Гараж опустел где-то после полудня, остальные исчезли, не сказав ни слова, оставив Оскара заканчивать работу в одиночку. Снова. На этот раз он не стал дожидаться их возвращения. Воздух в мастерской стал затхлым, флуоресцентные лампы слишком ярко освещали помятую развалюху, которую он чинил несколько часов. Его руки были в ссадинах от того, что он счищал с них масло, а от худи все еще слегка пахло бензином. Он ушел, не заперев за собой ворота. Алекс займется этим, или нет. Какое это имело значение?              Когда он возвращался в свой район, с неба лил дождь: мелкие капли стекали по его щекам и цеплялись за ресницы. Он не стал надевать капюшон. Прохладный воздух приятно холодил кожу, помогая оставаться в реальности. Дорога домой вела его мимо привычных мест: та же букмекерская контора с облупившимся зеленым фасадом, та же закусочная с жареной курицей, где всегда под навесом толпилась та же группа мальчишек. Один из них поднял взгляд, узнал Оскара и быстро отвернулся. Наверное, один из парней Макса, подумал он.              В кармане завибрировал телефон. Сообщение от тети Хелен:       Вызвали на замену в ночную смену. В холодильнике пастуший пирог х              Он прочитал сообщение дважды, а затем убрал телефон обратно в карман толстовки без ответа. Мысль о том, чтобы снова сидеть в одиночестве в их квартире и ковыряться в разогретых остатках еды, вызвала в груди боль.              Впереди показался муниципальный район, его бетонные башни резко выделялись на фоне серого неба. Когда он свернул за угол в сторону квартала, то замедлил шаг. Что-то изменилось.              Там, у тропинки, где слегка прогибалась ограда, стоял мемориал. Этим утром его там не было.              Оскар нахмурился, щурясь от мелкого дождя. Десятки цветов, некоторые уже завядшие, лежали на земле связками букетов. Под старым зонтом мерцало несколько пластиковых свечей. Его ботинки шаркали по мокрому бетону, когда он подошел ближе, не отрывая глаз от маленькой фигуры, сидящей на корточках в центре.              Нико.              Социальный работник сгорбился, в складках его куртки собиралась вода. Сначала он не поднял глаз, только что-то поправил на земле, возможно, фотографию, и его рука задержалась, словно он еще не был готов отпустить.              — Нико? — позвал Оскар, и его голос прорезал шум моросящего дождя.              Нико обернулся. Выражение его лица смягчилось, когда он увидел Оскара, но это не отразилось в его глазах.              — Привет, Оскар, — мягко сказал он, поднимаясь на ноги с медленным, усталым вздохом. — Ты в порядке?              Оскар машинально кивнул, хотя его внимание уже переключилось на импровизированный мемориал. Свечи. Воздушные шары. Бумажный стаканчик с несколькими помятыми записками внутри. Затем его взгляд упал на фотографию.              Школьный портрет.              Мальчику на вид было не больше пятнадцати. Слегка загорелая кожа. Застенчивая, но широкая улыбка. Немного съехавший набок галстук. Все еще по-детски округлые щеки. Он выглядел слишком юным, чтобы уйти навсегда.              Рядом с фотографией лежал обрывок картона со вчерашней датой, нацарапанной черным маркером.              Оскар сглотнул — тяжесть в груди сменилась чем-то более острым.              — Что произошло? — тихо спросил он.              Нико замешкался. Его взгляд метнулся к фотографии, а затем вернулся к Оскару.              — Его звали Артур. Десятый класс. Иногда заходил в молодежный клуб, — произнес он мягко, словно боясь, что громкий голос потревожит образ мальчика. — Он шел домой из школы. Его ранили ножом недалеко от главной улицы. Полагают, это было из-за разборок по поводу районов. Его брат замешан во всем этом дерьме. Не в том месте, не в то время, возможно, даже не тот человек.              Челюсти Оскара сжались. Он отвел взгляд, и дождь вдруг стал казаться более тяжелым. Не было ни сирен, ни новостных фургонов. Только фотография, немного цветов и мальчик, который больше не станет взрослым.              — Я немного знал его, — добавил Нико отстраненным голосом. — Несколько раз он заглядывал. Всегда задавал вопросы о машинах. Я говорил ему, что ничего в них не понимаю, но Льюис был бы ему рад что-нибудь показать. Подобные глупые мелочи. Он говорил, что его брат, видимо, тоже увлекается машинами, но отказывается заниматься этим вместе с ним.              У Оскара скрутило живот.              Руки Нико теперь были в карманах, дождь пропитывал его рукава насквозь, но он, казалось, этого не замечал.              — Он был просто ребенком.              Оскар ничего не сказал. Не мог. Он смотрел на фотографию, на слишком широкий пиджак Артура и кривой галстук, и чувствовал, как тяжесть оседает свинцом у него в груди. Лицо мальчика казалось знакомым, будто он видел его где-то раньше.              — В любом случае, — сказал Нико, выпрямляясь с тихим стоном и стряхивая капли с пальто, — нам обоим лучше зайти внутрь. Дождь усиливается. Береги себя, хорошо, Оскар?       — Обещаю, — тихо ответил Оскар.              Он говорил серьезно или хотя бы хотел этого. Когда Нико развернулся и исчез в тенях района, Оскар задержался еще на мгновение, глядя на мемориал. Свечи снова погасли. Фотография Артура расплывалась из-за капель дождя, повисших на рамке.              Оскар засунул руки поглубже в карманы худи и отвернулся, чувствуя, проникающий в самые кости холод.              Теперь он чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что скулил из-за своего положения в гараже. Виноватым за то, что жаловался на понижение, в то время как мальчик, младше его двоюродного брата, истек кровью посреди улицы. По крайней мере, у него самого еще была жизнь.              Кроссовки слегка скрипели, когда он поднимался по бетонной лестнице, а каждый шаг становился тяжелее предыдущего. Под рукой скользили перила, а над головой устало мигали флуоресцентные лампы. Пахло сырым камнем и жиром. Тело ныло, но хуже всего было в груди: там было пусто и кисло, точно оттуда вырвали что-то важное и оставили там, куда ему не добраться. Добравшись до верхнего этажа, он машинально похлопал по карманам.              Ничего.              Он застыл, кровь под кожей похолодела.              Черт.              Он проверил снова, шаря руками сильнее, откинув капюшон, проверяя все возможные складки толстовки.              По-прежнему ничего.              Ключей не было.              Наверное, он оставил их в гараже. Возможно, бросил рядом с верстаком или положил в лоток у задней двери, как иногда делал, когда были заняты руки.              Оскар сжал губы и резко, раздраженно выдохнул через нос. Он прислонился назад к сырой стене на лестничной площадке, запрокинул голову и закрыл глаза.              Естественно.              Естественно, это должно было случиться. Будто сегодняшний день еще не вытянул из него достаточно.              Он оттолкнулся от стены с тихим рычанием и развернулся обратно к лестнице, спускаясь быстрее, чем раньше. Его шаги эхом отдавались от стен, смешиваясь с тихим гулом далеких сирен и мягким шорохом усиливающегося дождя снаружи.              Теперь его даже не волновал пастуший пирог.              Он просто хотел, чтобы этот день закончился.              Когда Оскар шел обратно через муниципальный район, небо нависало низко и тяжело, а дождь усиливался. Еще не совсем гроза, но тот самый непрекращающийся моросящий дождь, от которого насквозь промокало худи, а тротуар становился скользким и блестящим.              Австралиец уже собирался пройти мимо мемориала, не останавливаясь — он уже замерз, был мокрым и рвался за своими ключами, — когда заметил, как кто-то склонился над ним. Женщина. Ее плечи дрожали. Волосы прилипли ко лбу от дождя, а руки тряслись, пока она рылась в кармане пальто.              — Черт возьми, — со вздохом всхлипнула она, вытягивая руки и прижимая их к лицу. Ее скорбь разрывала воздух, словно сирена.              Оскар замешкался, затем осторожно шагнул вперед. Его голос прозвучал мягче, чем он ожидал.              — Все в порядке?              Женщина вздрогнула и резко подняла голову, удивленная.              — Господи! Вы меня напугали, — сказала она, быстро вытирая глаза. — Извините. Да. Простите. Я просто пытаюсь снова зажечь эти чертовы свечи, а этот проклятый дождь продолжает их тушить. — Она беспомощно указала на промокшие фитили и разбросанные чайные свечи, утонувшие в лужицах воска. — У вас случайно нет зажигалки? Не могу сосредоточиться.              Оскар залез в карман, нащупав пальцами холодный металл.              — Да, вот, — сказал он, протягивая ей зажигалку.              Она взяла ее с дрожащей улыбкой, глаза у нее были красными и воспаленными. Она попыталась зажечь ближайшую свечу, но ее руки тряслись, и пламя гасло каждый раз, когда его задевал ветер. Ее губы дрожали, когда она тихо ругалась, пытаясь вновь и вновь.              — Позвольте, — тихо сказал Оскар, — позвольте мне.              Она без возражений передала ему зажигалку, обхватив себя руками, пока он опустился на колени рядом с мемориалом. Он прикрыл пламя рукой, низко пригнувшись, и аккуратно зажег несколько уцелевших свечей. На этот раз пламя загорелось, оживая на фоне серого дня.              — Спасибо, — теперь тише сказала она, шмыгая носом. — Вы… вы знали моего сына?              Оскар замер на середине движения. Он поднял на нее взгляд; вопрос застал его врасплох.              — Вашего сына?              Она кивнула в сторону центра мемориала, где в треснутой рамке стояла заламинированная школьная фотография. Артур. Та же широкая улыбка. Та же синяя униформа.              Боже.              — Я… я искренне соболезную вашей потере, — осторожно произнес Оскар, понизив голос почти до шепота. — Я не знал его, нет. Я живу здесь недолго. Но мой сосед, Нико Росберг, он рассказал мне о нем. Сказал, что он был хорошим мальчишкой.              — Он правда таким был, — мягко сказала она, и ее губы тронула горько-сладкая улыбка. — Он обожал всех, особенно своего старшего брата.              Она указала на другую фотографию, спрятанную за букетом увядших лилий: на ней был Артур рядом с парнем постарше, возможно, лет двадцати с небольшим, они обнимались, как лучшие друзья.              Оскар наклонился, чтобы лучше рассмотреть.              Его желудок скрутило.              Шарль.              Это был Шарль Леклер. Чисто выбритый, моложе, но не узнать его было невозможно. Он улыбался мальчику, словно был готов защитить его от всего на свете. Вот почему лицо Артура показалось ему знакомым. Потому что Оскар видел те самые черты в выражении Шарля.              — Ох, — выдавил Оскар, его горло внезапно сжалось.              Женщина обернулась через плечо.              — Он как раз идет сейчас.              Оскар поднял взгляд. Шарль шел по асфальту быстрым шагом, с плотно натянутым на лицо капюшоном и глубоко засунутыми в карманы руками. Но он не плакал. Даже не выглядел грустным.              Он казался разъяренным.              Инстинкт Оскара сработал. Что-то в позе Шарля — напряженной, сжатой, как пружина, — ясно дало понять, что это не тот разговор, в котором он хотел бы участвовать. Шарль был опасен даже в лучшие времена. Это был не выход.              — Я оставлю вас двоих наедине, — пробормотал Оскар, отступая назад.              Женщина открыла рот, чтобы что-то сказать, возможно, поблагодарить, но Оскар с бешено колотящимся сердцем уже развернулся.              

      ***

                    Оскар добрался до гаража как раз в тот момент, когда дождь начал стихать и последние капли падали уже медленно и неуверенно. Небо над районом оставалось тяжелым и серым, лужи рябили под его шагами, пока он пересекал парковку. Он заметил, что внутри все еще горел свет: за широкими металлическими ставнями слабо жужжали лампы. Это значило, что кто-то все еще работал. Или, по крайней мере, все еще находился внутри.              Он не стучал.              Боковая дверь скрипнула, когда он приоткрыл ее, и в нос ему ударил запах масла и сигаретного дыма. Но за этим ощущалось что-то более резкое — медный привкус крови.              Дыхание Оскара перехватило.              Он сжал пальцы на дверном косяке, когда шагнул внутрь, однако тут же застыл на месте.              Там, в центре мастерской, к стулу был привязан мужчина. Его лицо было окровавлено и распухло, рот приоткрыт в стоне или крике. Оскар не мог понять. Команда стояла вокруг него, словно кружащие волки. Карлос. Логан. Джордж. Даже Алекс был здесь, только без его обычной дружелюбной ухмылки.              Но первым двинулся Ландо.              Рукава его одежды были закатаны до локтей, челюсти сжаты, одна рука прижата к боку в кулак. В другой он держал тряпку, которая выглядела так, словно ею уже пользовались, чтобы вытереть кровь.              — Говори мне, блять, правду! — крикнул Ландо, и его голос эхом отразился от гофрированных стен. Его рука метнулась вперед, ударив мужчину по щеке с резким хрустом. Голова мужчины резко дернулась в сторону, брызнули кровь и слюна.              Оскар вздрогнул, как будто это был он.              Это был не Ландо. Это не мог быть он. Не тот, кто молча давал ему сигарету в плохие дни. Не тот, кто позволял ему спать на своем диване. Не тот, кто обнимал его, пока он плакал.       Оскар отшатнулся, его сердце бешено колотилось, к горлу подступала желчь. Он прислонился к дверному косяку, заставляя себя дышать, оставаться незамеченным, не становиться частью этого. Но затем его плечо слишком сильно ударилось о ржавую петлю.              Дверь с громким лязгом распахнулась.       Все головы в комнате повернулись.              Оскар застыл на пороге, его промокшие кроссовки скользили по маслянистому бетону, и он смотрел на монстра, которого не был уверен, что узнает. Рука Ландо опустилась. Его лицо, искаженное яростью, с напряжением в каждой черте, изменилось при виде него.              — Выйди отсюда, — рявкнул Ландо. Его голос не был громким, но он был таким резким, что пронзил Оскара, как стекло. — Сейчас же.              Оскар не двинулся.              Ландо сделал шаг вперед, его лицо потемнело еще больше.              — Я сказал, иди на улицу и жди меня там, блять.              Наступившая тишина была удушающей. Оскар сглотнул. В груди у него заныло от чего-то среднего между страхом и предательством.              Это был первый раз, когда Ландо действительно напугал его.       Не просто поразил, не просто удивил. Он правда вызывал у него страх. Не потому, что Оскар думал, что ему будет больно. А потому, что теперь он увидел, как глубок этот мир. Как далеко был готов зайти Ландо. Как легко даже такому, как он, спокойному, уравновешенному, расчетливому, было стать кем-то совершенно другим.              Оскар медленно попятился, и дверь за ним скрипнула, когда он вышел в ночь.              Его руки дрожали.              Металлическая дверь даже не успела полностью захлопнуться, когда Ландо вырвался наружу. В его голосе звучало недоверие.       — Какого черта ты здесь делаешь?              Оскар развернулся. Промокшие кроссовки слегка скользнули по мокрому бетону.              — Я забыл свои ключи. Я не думал… я не знал, что вы все будете здесь. Я просто вернулся за ними, я…              Ландо шагнул ближе, его глаза сузились.              — Ты что? А?              Сердце Оскара все еще колотилось в груди. Он чувствовал, как адреналин бьется о ребра, перед глазами все еще стоял призрак того, что он видел.              — Что он делает там? Почему он связан, Ландо? — рявкнул Оскар, подняв подбородок и не собираясь отступать.              — Это не твое дело.                     — Это уже мое дело, Ландо, потому что я свидетель, — усмехнулся Оскар, проводя рукой по своим влажным волосам. — Я видел. Так что, может, начнешь, блять, говорить.       Ландо сжал челюсти. Снова пошел дождь, мелкий и холодный, заливая темный двор. Позади них над дверью гаража жужжала флуоресцентная лампа.              — Он шпионил за нами, — наконец произнес Ландо. — Передавал информацию Максу. Имена, время, места сделок — дерьмо, о котором он вообще не должен был знать. Так что мы его немного проучили. Ровно настолько, чтобы передать сообщение.              Оскар отступил назад — внутри у него все скрутилось от отвращения.              — И что, ты решил: давайте его пытать? Может, заодно и убьем? Вы уже привязали его к стулу, как в каком-нибудь гангстерском фильме.              — Не драматизируй, — отрезал Ландо. — Мы не собирались его убивать.              — Верно. Потому что насилие всегда заканчивается ровно тем, чего ты хотел, не так ли?              Ландо не ответил. Его челюсть задвигалась, зубы заскрежетали.              Оскар скрестил руки, понизив голос.              — Так вот, что вы сделали с Артуром?              Ландо моргнул.              — Какой еще, к черту, Артур?              Оскар уставился на него — недоверчиво.       — Ты не знаешь, — его голос стал безэмоциональным. — Господи. Вчера младший брат Шарля Леклера, пятнадцатилетний мальчишка, был зарезан возле моего дома. Там сейчас стоит чертов мемориал. Цветы, свечи, фотографии. Его звали Артур.              Ландо на мгновение выглядел оглушенным. Всего лишь на мгновение. Но это прошло.              — Ты серьезно думаешь, что я имею к этому какое-то отношение? — спросил Ландо, теперь уже тише, хотя напряжение в его позе не ослабло.       — Я думаю, ты играешь в блядскую опасную игру, — огрызнулся Оскар. — Ты уже разозлил Макса, ты делаешь шаги, которые не можешь контролировать, и теперь дети начинают умирать. Я не знаю, замешан ты в этом, но прямо сейчас все не выглядит хорошо.              Ландо шагнул вперед.              — Ты думал, я убью кого-нибудь?              Оскар стоял на своем.              — Я вошел и увидел, как ты избиваешь какого-то мелкого курьера, который, скорее всего, даже ничего не знает. Ты не выглядел собой, Ландо. Даже звучал не так.       Ландо на секунду отвел взгляд. На его ресницах блестели капли дождя.              — Я был зол, — пробормотал он.              — Нет, — дрожащим голосом сказал Оскар. — Ты был не просто зол. Ты был кем-то другим. И это испугало меня. Потому что человек, которого я видел там… это был не ты, Ландо. Это был мой отец.              Слова прозвучали ударом.              Ландо не ответил. Он открыл рот, снова закрыл.              — Оскар, я…       — Оставь, — с горечью в голосе оборвал его Оскар. — Ты и все остальные там, внутри. Джордж, Карлос, чертов Логан — вы все играете бандитов из фильмов. Но вы понятия не имеете, что делаете. Вы думаете, насилие делает вас сильными? Думаете, страхом зарабатывается уважение?       Он кивком головы указал на гараж.              — То дерьмо внутри? Так начинаются войны.              Ландо уставился в землю, сжав кулаки.       Оскар покачал головой, капли дождя стекали с его носа.               — Хотите и дальше исключать меня? Ладно. Но вы все будете продолжать принимать подобные глупые решения. Рискованные шаги. Никаких запасных планов. Никакого понимания того, как все это работает на самом деле.              — Оскар, — пробормотал Ландо. — Небезопасно иметь Пиастри…       — Ты забываешь, что я здесь единственный, кто в этом вырос, — бросил Оскар. — Я не просто механик, который всего лишь влип не пойми во что. Я разбираюсь в политике. Я понимаю, что такое молчание, иерархия, месть. Я знаю, к кому Макс прислушивается, кого он боится, кого использует.              Теперь он подошел ближе, на расстояние меньше фута.       — Если ты будешь продолжать заниматься подобным, действовать вслепую, поддаваться эмоциям, посылать подобные сообщения, у тебя будет много врагов. И не так уж много друзей. Доверься мне. Я же знаю.              Долгое время никто из них не произносил ни слова. Между ними шел дождь. Где-то на другом конце района залаяла собака. Позади них замерцал свет на складе.       Затем Ландо, наконец, заговорил.              — … Не хотел тебя пугать.              Оскар посмотрел на него. Мокрые волосы прилипли ко лбу.              — Да, что ж, все равно напугал.