Во благо

Занятий себе придумывает Арсений несчётное количество. «Безопасность» о которой толковал Макар, не что иное как доверие, которое Арсений предавать не думал. Оказывается, что девицам тоже помощь в сватовстве нужна. Прознав о том, что он не будет её лапать и складывать на постель, сразу стали говорить да советоваться с ним. Так ему особо доверилась подруга, которой тоже… не по сердцу мужчины. – Говоришь, что с крайнего дому Оксана тебе по душе? – Почему-то теплее становится от этого знания Арсению. – Да ты глаза её видел? – Обмахивается заморским веером Иринка. – А голос какой? А вышивает как? Видел, как она мужиков строит? Кто бы не очаровался? Ира смотрит на Арсения. – Ты не очаровался бы, ясно. Но мне-то как быть? – Прийти и сказать, что быть с ней вместе хочешь. И на обходе посевных с ней миловаться хочешь. – Ага, удумал хорошо. А коль она меня пошлёт? Арсений вздыхает. Неужто все влюблённые так глупеют очевидно? Про себя думать так как-то обидно становится. Он-то не влюблён. – Тут уж я тебе не советчик. В нашем деле либо пан, либо пропал. – Да ты сам по кому тоскуешь, – замечает она, голову наклоняя вбок, – что он натворил? – Ой, не спрашивай. Видеть его не хочу! – Встаёт к окну и руки скрещивает. – Арсений, – вздыхает Ира, на перины свои кидая веер, – сам себе противоречишь. Вон как глаза горят, а по тому, кто безразличен так не мучаются. Он что, красив настолько, что ты из-за него места себе не находишь? – Неважно. Всё, отстань. – Не, давай уж уговор, – настаивает Ира, – я к Оксанке сегодня вечером пойду, а ты со своему хоть шанс дай. Кто преуспеет быстрее, тот другому должен… ну не знаю. Пирог. Арсений вздыхает со всей силы. – Я тебе сразу могу выдать, коли надо. – Да ну Арсений! Дело же не в выпечке, а в счастье. Так что давай, – протягивает мизинец, – договор? Он закатывает глаза, пока перед ними не оказываются чужие пальцы. Понятно, дочь Кузнеца любого из-под земли достанет! – Договор, – пожимает своим мизинцем и бежит почти, попрощавшись скромно. Отец все те дни, что наблюдал несусветные усилия по дому, только и говорил, что Арсений тоску свою затруживает. Тот пыхтел, но продолжал в доме перестановку. На шестой день, перед отходом ко сну, Арсений замечает во тьме ночной дребезжание кристалла и тихое «пссст». И лишь сейчас он думает, что мог бы не дать магу высказаться, если камень был повреждён сильно. Арсений осторожно поднимает с пола кристалл, заламывая брови на тёмную трещину почти посередине. – Я уж подумал, что не получится к тебе воззвать, – голос слабый, будто все силы ушли на то, чтобы наладить связь. Арсений молчит, он злится ещё, но с Иркой договорено, что он даст ему слово оправдаться. И маг пытается, подбирая слова опасливо: – Могу я… объясниться? – робко так, тихо, Арсений не сдастся, скрестив руки на груди. – Я тебя слушаю. – Даже если Журавль и мог бы до меня донести приглашение, я бы не пришёл… Арсений усмехается зло, уже почти роняя из руки кристалл, но решает, всё же спросить: – Я тебе противен? И звучать бы уверенней, да голос всё равно надламывается, выпуская на свет страх. – Что ты, совсем не так. – И вот сейчас вцепляется в каменюку Арсений, хлопая глазами, словно рыбу на сушу выкинули. Как это? Магу он… приятен, получается? Что такое? – Просто я… – Мнётся что-то, не желает договаривать, но кашляет Арсений, додавливая. – Прийти к тебе не могу – В смысле… – Страх захватывает больший, чем прежде. – Ногами? – Ногой. Арсений чудится, что он оступился и падает с горы, так сильно пропадает дыхание и в глазах словно темнеет. Он неверяще мотает головой, садится на постели и прикусывает губу до боли. – Ты хотел знать, чем я расплатился за приворот? «Да духи рода, это тут причём?» – отчаянно трясётся Арсений, испытывая тоску сильнейшую. – Так вот тем, что одна нога ничего не чувствует и опираюсь я на неё с трудом. Торопится дыханье сбежать, точно так, Арсений за сердце хватается и… горько ему до ужаса. – Я приворожил к себе человека, что мне мил был. Только он и месяца не продержался. Арсений волоса едва не рвёт на себе. Не на доверителях пробовал, а на самом себе. И кто теперь чувствами играет? – Лучше уж живой, но не твой, чем твой, но мё… – Не говори! Арсений закрывает лицо двумя руками, откладывая на простыни камень. Он взолнован, напуган и сожалеет бесконечно. Это же сколь нужно быть без ума от молодца, чтобы такое сотворить? А может и не любовь это, раз уберечь ни себя, ни милого не смог. Арсений ловит искры мыслей, но все гаснут, едва их коснёшься. На той стороне звучат склянки, шорох травы и треск костра. Арсению вдруг надо знать: – А если бы ты мог… – Вдох и взгляд в окно. – Пришёл бы? В ответ только горький смешок в пустоту и гаснущий рядом кристалл, треснувший напополам. Арсений молча плачет, кутаясь в одеяло. Ему так тоскливо, так не по себе, что выть охота, что хоть стой, хоть падай. Если бы только он мог что-то сделать, исправить как-то. Он же ему пирог обещал... Арсений садится на постели медленно, понимая, что ему делать теперь. Он сам себе кивает, снова вытирает слёзы и теперь намеревается уснуть. Проснуться надо пораньше. Его отец застаёт на кухне с первыми петухами. Арсений одет и собран, обматывает тканью подостывший пирог. – Ты далеко? – спрашивает тот, пока Арсений перекидывает сумку через плечо. – Не очень, – пожимает он плечами. – За суженым? Арсений усмехается. – Надеюсь, что да. – Вот это правильно, – подходит к полке со специями отец, снимая сверху глиняный горшочек и достаёт камень на шнурке, – держи, пригодится. Семейная ценность. Арсений кивает, принимает дар и обнимает папеньку. Замечает только на полпути, что камень этот ну очень похож на треснувший кристалл, что для связи с магом его нашёл ранее.