Цветами устлана дорога к тебе

      Три дня Чонгук провёл в реанимации. Тэхёна пускали туда лишь на несколько минут, и то — с подачи брата, который обо всём договаривался. Киму было важно самолично видеть состояние Чона, чтобы наблюдать, есть ли хоть минимальная динамика улучшений. Всё же опыт в заботе после инсульта у него уже был, и знаний в этой сфере доставало. Состояние Чонгука в целом было стабильным: они успели в «золотой час», а значит, есть все шансы, что Чон со временем вернётся к прежней, полноценной жизни.       Стабилизировав состояние Чонгука, врачи провели всевозможные анализы и оценили степень поражения, которая, к счастью, в понимании Тэхёна, была небольшой. Чону назначили тромболитическую терапию, мониторили дыхание, давление, уровень сахара и контролировали глотание. Благо, до искусственной вентиляции лёгких не дошло.       Первый день проходил в окружении жужжащих врачей, второй — ничем не отличался. Едва дверь закрывалась, открывалась вновь. Сначала к нему пришёл молодой физиотерапевт, на протяжении двадцати минут проверяя его двигательные функции и детально расписывая программу по их восстановлению. После к нему вошёл хмурый психиатр, изучая его психическое состояние и составляя ему дополнительную терапию. Едва больничная комната затихла, и Чонгук смог в спокойствии вздохнуть, та снова погрузилась в тихий шум, который появился с визитом Тэхёна. Ким молча, не торопясь, шёл к нему, внимательно осматривая медицинскую аппаратуру, которой Чон был окружён. Тэхён явно уже пообщался с врачами и зашёл к нему всего на пару минут, чтобы лично посмотреть, как он себя чувствует.       В противовес Тэхёнову «степень поражения, к счастью, небольшая» врачи оценили состояние Чонгука как состояние средней тяжести. Инсульт затронул левое полушарие, из-за чего у Чона присутствовала умеренная правосторонняя слабость и была нарушена речь, но без тяжёлых когнитивных нарушений. Рефлексы Чонгука сохранены, он также мог вразброс говорить короткие слова, но плохо понимал команды. Сильнее всего инсульт сказался на правых конечностях: руку поднять Чон не мог, а ногой двигал слабо. В довесок психиатр предупредил, что пациент очень подавлен.       Подавленность Чонгука не заметить было невозможно. Ким не знал, как проходили визиты врачей, но его короткие появления не заставляли Чона даже отвести взгляд от окна, к которому Чонгук, казалось, прирос глазами. Тэхён негромко позвал его, но никакой реакции не последовало. Не дождавшись даже кивка, Ким тяжело вздохнул и покинул палату, уступая место вновь явившемуся физиотерапевту.       На третий день Чонгук уже смог выполнить простые команды: «покажи рукой», «закрой глаза». Лучше понимал речь и мог отвечать кивками, но его собственная речь по-прежнему была затруднена. Правые конечности тоже дали положительную динамику восстановления: они были всё так же слабы, но шевелились активнее, чем в предыдущий день.       Ни врачи, ни медперсонал не оставляли его в покое. Палата была похожа на проходной двор: если не терапевт, то Тэхён, если не Тэхён, то медсестра, если не медсестра, то терапевт — и так по кругу, без остановки. Чонгук чувствовал себя безвольной куклой в руках кукловодов, которые то и дело мучили его. Его заставляли принимать сидячее положение, стимулировали чувствительность, восприятие речи, принуждали к дыхательной гимнастике и звуковой артикуляции… Логопед, физиотерапевт, психиатр, реабилитолог, невролог, диетолог, эндокринолог, кардиолог…       Чонгук не мог дождаться, когда это всё уже закончится и его переведут в обычную палату, где количество посетителей, по его мнению, уменьшится. Но всё же то количество времени, что с ним занимались на протяжении трёх дней, помогли ему довольно быстро вернуть то, что инсульт свёл на нет. Под вечер третьего дня в реанимации он уже мог сидеть с поддержкой, правая нога сохраняла слабость, но чувствительности не была лишена и оставалась подвижной, а вот рука… Чонгук мог делать лишь минимальные движения пальцами — и те с огромным усилием.       Психоэмоциональное состояние Чонгука оставляло желать лучшего. На протяжении трёх дней в реанимации у него сохранялась апатия и нежелание видеть кого-либо, даже врачей. Но если с врачами тот видеться был обязан, реагировать на них и выполнять всё, что те говорят, то присутствие Тэхёна напрочь игнорировалось. Чонгук удостоил его взглядом лишь в первый его визит, сразу же после госпитализации, а последующие его визиты встречались тотальным игнором. Как бы Тэхён ни старался к нему подойти поближе, как бы ни старался наладить с ним зрительный контакт, Чонгук либо глядел в окно, либо закрывал глаза. На всех врачей реагировал, на Кима — нет, а Джиу к нему в реанимацию не заходил.       Причин такому поведению Чонгука много — Тэхён старался их понять, но не мог. Не мог не испытывать пустоту после каждого звука закрывающейся двери реанимации. Не мог не прятаться по вечерам после больницы в винном погребе, откупоривая очередную бутылку вина. Он сидел там по несколько часов, скрываясь от детей, вопросов, взглядов… Говорить не хотелось. Поэтому Ким, как ребёнок, сбегал в погреб, прячась, чтобы посидеть в тишине и подумать в одиночестве.       Думал он много, и радостного там было мало. Любая мысль, какой бы она ни была, сопровождалась каплей соли. Больше двадцати лет прошло с тех пор, как жизнь развела их. Одна пятая века прошла с тех пор, как Чонгук сбежал с сыном в Америку, оставляя его за спиной в морозной Корее. Двадцать один год прошёл — они снова встретились.       По истечении трёх дней в реанимации Чонгука перевели в одноместную обычную палату. Что Чон, что Ким были этому рады. Чонгук надеялся, что теперь его дни в больнице будут проходить поспокойнее, раз критический период миновал; а Тэхён верил, что, находясь рядом с Чоном, сможет помочь ему выбраться из омута депрессии и вернуться к прежней жизни.       Реальность от ожиданий отличалась кардинально.       Войдя в палату с небольшой дорожной сумкой на плече, Ким коротко перекинулся приветствиями с логопедом, который как раз закончил работу с Чонгуком, и, бросив сумку на пол, подошёл к Чону ближе. Состояние речи всё ещё было затруднённым, но врач заверил, что это нормально, и, несмотря на то что кажется, будто улучшений нет, они есть — восстановление не стоит на месте, малыми шагами Чонгук движется вперёд. Он мог произносить короткие слова не путая буквы. Слова, в которых было несколько слогов, давались Чону сложнее. Он пока произносил лишь первый слог и слегка заикался, но это уже являлось большим успехом. Ким помнил состояние Лии после инсульта, и Чонгук с ней вровень не шёл. Можно сказать, что Чонгука инсульт задел по касательной, да и рвение к восстановлению у него слишком сильное. Определённо хотел вновь поскорее исчезнуть.       Эмоциональное состояние не улучшалось — Чонгук всё так же был подавлен и апатичен. Смотрел тот лишь на врачей, на сына, когда Джиу приходил, а Тэхёна не удостаивал даже мимолётным взглядом. Врачам доставались короткие ответы: «Да» и «Нет»; а Джиу с Тэхёном не доставалось ничего. Едва дверь за медперсоналом или сыном закрывалась, Чонгук отворачивался к окну и подолгу разглядывал небо. Абсолютное игнорирование со стороны Чона давило на Кима. Это он, Тэхён, должен демонстративно вести себя холодно, да и по-хорошему ноги его быть здесь не должно, это ведь он в прошлом потерпевшая сторона. Но Ким здесь, рядом, вновь с открытыми душой и сердцем…       Пятый день был для Чонгука более физически изнуряющим: реабилитолог предпринял первую попытку поставить его на ноги и сделать несколько шагов с ходунками. Когда-то Чон ставил Джиу за ходунки, а теперь он стоял за ними… Чонгук заново учился сидеть, стоять, двигать руками и ногами, сохранять баланс и координацию тела — легко это не давалось. Каждое движение требовало огромного вклада сил, но Чонгук выполнял всё. Несколько раз он едва не упал — благо, Тэхён был его дополнительной страховкой. Но Чону было бы проще упасть, чем чувствовать поддержку Кима.       На настенных часах пробило шесть — и Чон устало выдохнул, наблюдая, как за реабилитологом закрывается дверь. Жаль, правда, Тэхён оставался. С одной стороны, его присутствие было бессмысленным: в больнице множество медперсонала, а учитывая, что Джиу оплачивал все расходы по самому дорогому пакету, за Чонгуком будут увиваться и следить за каждым чихом. С другой стороны — присутствие Тэхёна действительно мотивировало поскорее привести себя в нормальное состояние, чтобы покинуть Чеджу.       Находиться рядом с Тэхёном было невыносимо. Понимание, что в данный момент он от Кима зависим, ещё хуже сказывалось на психоэмоциональном состоянии Чонгука. Его нужно кормить, мыть, поить, одевать, расчёсывать, потому что самостоятельно он всё ещё был не в силах функционировать. Вместо хотя бы молчаливой благодарности Чон лишь куксился, сжимал губы в тонкую линию и продолжал игнорировать. — Чонгук… — тихо обратился Тэхён, не выдерживая тягости молчания. Никакой реакции вновь не последовало, и он не стал продолжать.       Чонгук сидел на больничной кровати, по-прежнему глядя в окно, будто там что-то интересное происходило. Тэхён понимал, что Чону тяжело — у него вмиг жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Он был живым, активным, трудолюбивым человеком — и в одно мгновение инсульт сделал из него слабого, которому заново нужно учиться ходить, говорить, двигаться. Тэхён старался всеми силами помочь ему, облегчал пребывание в больнице как мог, но игнорирование давило.       Джиу не раз пытался поговорить с Кимом: спускался к нему в винный погреб, когда Наён засыпала. Они разговаривали немного, и Тэхён странно себя ощущал рядом с ним. Он не видел перед собой взрослого человека, видел трёхлетнего малыша, который широко улыбался, лез к нему на руки, забирал его грусть и усталость… Вот только в реальности напротив был взрослый двадцатичетырёхлетний молодой человек, глядя на которого, Ким чувствовал безграничную пустоту и тяжесть утерянных лет. Раньше Тэхён знал о Джиу всё, а сейчас он не знает о нём ничего. — Чонгук… — вновь обратился к нему Ким, не выдерживая гнетущей тишины, и едва весомо заправил Чону волосы за ухо, чтобы не попадали в глаза. Никакой реакции снова не последовало: Чонгук, как смотрел в окно, так и продолжил. Но Тэхён всё же не остановился в этот раз: — Я могу догадаться, почему ты не хочешь на меня смотреть и хоть как-то реагировать, но к сыну-то хоть будь лояльней. Он и так в шоке, что встретил мёртвого меня, за тебя волнуется сильно… — Э… не я… это, — спотыкаясь почти об каждое слово, медленно выговорил Чонгук, всё так же глядя в окно. — Что? — переспросил Тэхён, не совсем понимая и едва разбирая, о чём тот говорит. — Не я… — вновь повторил Чонгук. — Это… я… не… — рвано и с длительными паузами Чон пытался что-то сказать, но не встретив понимание его речи, наконец оторвался от окна и заглянул Тэхёну в глаза.       Тэхён мгновенно прирос к его чёрным омутам, пытаясь отыскать ответ в них. Смотреть прямо в глаза Чонгуку было неистово мучительно. Ким завис. Когда-то он смотрел в них и горел, а сейчас смотрит и будто бьётся о бетонную стену. Между ними расстояние в два десятка лет, сотни перемен и изменений, тысячи поворотов, миллионы ошибок и уроков. За Тэхёном стоят обида, боль, утрата; за Чонгуком — вина, предательство, потеря.       Тэхён постепенно утопал в чёрных пучинах. Утонул бы, если бы брови Чонгука не поползли возмущённо вниз — молчание после брошенной фразы стало ему невыносимым. Моргнув несколько раз, Тэхён вынырнул из своего омута и прокрутил в голове то, о чём говорил ранее, чтобы понять, что Чон пытался ему сказать. — Не ты сказал Джиу, что я умер? — спросил Тэхён, зацепившись за единственное, к чему можно было притянуть фразу: «Это не я» — вроде именно это Чонгук пытался ему сказать.       Чон заторможенно кивнул и услышал, как Ким тяжело выдохнул.       Находиться рядом с Тэхёном было для Чонгука задачей со звёздочкой. Видеть его, наблюдать за ним, пока тот не видит, принимать его заботу — неистово сложно. Невыносимо кошмарно быть обузой для когда-то самого родного человека. В прошлом Чонгук был тем, кто был сильным, решал все проблемы, прятал Тэхёна за своей спиной, а сейчас он говорить не мог, даже за кружкой потянуться был не в силах. Худшее во всём этом — понимание, что с ним в больнице спит тот, кого он предал. За это он себя до сих пор не простил и никогда не простит.       Из любви, уважения, благодарности и памяти Чонгук чувствовал себя обязанным сказать Тэхёну хоть что-то — это не он придумал историю со смертью. Возможно, будь его речь более связной, Чон произнёс бы чуть больше слов, но в данный момент смог лишь обронить смешанный набор букв, обратить короткий взгляд, а следом обратно отвернуться к окну.       Ким Тэхён слишком хорош для него — Чон Чонгук в очередной раз в этом убедился. — Чонгук, — вновь тихо обратился Ким, но тот больше не взглянул на него, — просто не прогоняй меня, ладно? — добавил ещё тише. — Не хочешь смотреть — не смотри, не хочешь разговаривать — не разговаривай, но принимай мою заботу. Не думай о том, что было, — попросил Тэхён.       Последующие два дня Чонгук с помощью логопеда подбирал слова, пытался читать и из раза в раз повторял за врачом короткие фразы. Дополнительно он старался проговаривать простые слова, чтобы улучшать речь, но озвучивал лишь нужду: «есть», «помоги», «я встаю». Он стал сильнее держаться за Тэхёна, когда тот его поддерживал при ходьбе, но всё так же не смотрел на него и не говорил о чём-то помимо необходимости. Правая рука оставалась слабой и малоподвижной — Тэхён чувствовал это в силе хватки. Левая ладонь крепко сжимала Кимову руку, а правая едва могла пошевелить пальцами.       К нескольким обязательным врачам, которые наведывались к Чонгуку каждый день, прибавился ещё один — эрготерапевт. Врачи контролировали едва не каждое его движения. Чон заново учился чистить зубы, рисовать круги на бумаге, умываться… Делать всё это приходилось левой рукой, потому что правая не могла держать зубную щётку и ручку сжать была не в силах.       Отчётливее всего изменения были заметны в психоэмоциональном состоянии — оно ухудшалось. Врач предупреждал, что в период шестого-седьмого дня у пациента может возникнуть эмоциональная лабильность, но Тэхён не думал, что на Чонгуке она отразится.       Несколько дней апатии и глубокого наблюдения за небом за окном сменились яркой эмоциональностью. По утрам Чонгук злился, стоило не удержать в руке ложку или уронить зубную щётку на пол. В обед он гневно бросался ходунками, когда ноги дрожали, и больше десяти метров он пройти не мог. Вечером молчаливо плакал, провожая спину Джиу, и продолжал сохранять целостность стены между ним и Тэхёном.       Психиатр работал с Чонгуковой фрустрацией, но результатов Тэхён не видел. Эмоции Чона менялись со скоростью света, и разгон от гнева до холодной апатии занимал долю секунды. Разговаривать с ним врач не собирался, лишь выписывал больше медикаментов: витамины и антидепрессанты. Ким глядел на всю ту кучу таблеток и тяжело вздыхал, понимания, что, вероятно, Чонгука уже тошнит от такого количества препаратов, но поделать ничего не мог. Тэхён исправно контролировал приём таблеток и продолжал с ним разговаривать — зачастую ни о чём, рассказывая интересные факты про Чеджу, не более. Но даже такое простое, необременённое заполнение тишины успокаивало Чонгука каждый вечер и помогало постепенно засыпать.       Вторая неделя была для Чонгука ещё более трудной в плане восстановления — от него не только врачи требовали прикладывать больше усилий, но и сам Чон требовал от себя почти невозможного в его ситуации. Он хотел встать и без поддержки ровно пойти, заговорить без пауз и чётко, расписать правую руку и наконец начать полноценно функционировать. Но так не бывает, поэтому оставалось лишь сильнее выкладываться во время реабилитационных часов. Не обращая внимание на дрожь в ногах и небольшую силу, которая сохранялась лишь в левой руке, Чонгук с опорой ходил по коридору, не позволяя Тэхёну его поддерживать. Пару раз он даже предпринял попытки спуститься с лестницы, но всё заканчивалось падением.       Чонгуку было тяжело — Ким это видел, — но Чон готов был из кожи вон лезть, лишь бы поскорее вновь получить возможность полностью себя обслуживать и вернуться обратно в Сеул, к себе. Потому вскоре Чонгук отбросил от себя ходунки, которые бесили его до дрожи в коже, и сменил их тростью. Ходить с ней было в разы сложнее, но Чон продолжал кое-как передвигаться, опираясь на трость, недовольно кряхтя и регулярно ругаясь.       Речь постоянно улучшалась — занятия с логопедом имели большой успех. Чонгук старался говорить более длительными предложениями, читал короткие рассказы и самостоятельно исправлял собственные ошибки в речи.       Правая рука тоже не стояла на паузе в восстановлении. Пусть с ней работа шла медленнее и тяжелее всего, всё же на второй неделе были замечены улучшения. Чонгук начал сгибать конечность в локте и мог ухватить мягкий предмет. Сжать его и удержать не получалось, но процесс был запущен.       Каждое продвижение на пути восстановления сопровождалось похвалой Тэхёна. Ким не уставал повторять, что Чонгук хорошо справляется и его успехи отчётливо заметны. Он искренне болел изо всех сил и поддерживал, помогал, но… Тэхёну казалось, что его забота Чонгуку была не нужна, и Чон всячески это демонстрировал: молчал, смотрел в окно, отталкивал. Снаружи они выглядели по-разному в отношении друг друга: Тэхён был подавлен, Чонгук — раздражён; а внутри корень проблемы выглядел одинаково — оба чувствовали себя обузой друг для друга.       Джиу регулярно повторял Киму, что ему пора бы отдохнуть, поехать домой, с дочерью увидеться, а не ночевать в больнице вот уже неделю. В больнице ведь множество медперсонала, в обязанность которых входит наблюдение за пациентом, да и сам Джиу мог остаться с отцом — с этим не было никаких проблем. Его слова тоже болезненно отзывались в сердце. Внутри, по венам, растекалась горькая, ядовитая жидкость, которая отравляла: всё, что было, давно утеряно, а сейчас — это лишь обстоятельства, отягощавшие душу каждого.       В прошлом Тэхён нужен был Чонгуку с Джиу, а спустя двадцать лет такой нужды не было, теперь они чужие люди, да и позаботиться о них есть кому. Возникало ощущение, что последние события не были бы столь трудным периодом в жизни каждого, если бы в них не появился Ким Тэхён, который вновь оказался рядом и вытащил запрятанное прошлое наружу.       В голове вновь витали сотни вопросов и предположений, которые душили, как и в тот день, когда он закрыл за собой дверь. Может, не встреть Ким Лию снова спустя год после ухода, у него бы не родилась дочь? Может, не родись Наён, он бы никогда не увидел на своём пороге Джиу? Может, переедь Тэхён в Японию, он бы никогда снова не увидел Чонгука?       Существовало столько разных «может», которые не привели бы Тэхёна в эту точку, но всё сложилось так, как сложилось. Тысячи потерянных дней не отравляли так, как последние две недели в его жизни. По-хорошему, лучше бы уйти, чтобы не травить душу ядом, а следом не плеваться кровью, умирая, — но Тэхён оставался. Он ещё немного побудет рядом, а затем позволит Чонгуку вновь уйти. — Тэхён?       Его имя, неуверенно слетевшее с чужих губ, заставило Кима повернуться на звук. Чонвон и Хисук замерли на пороге распахнутой больничной палаты, осматривая изменившегося, когда-то хорошо знакомого парня, который был частью их семьи. — Здравствуйте, — проговорил Тэхён и склонился в уважительном поклоне.       Первой опомнилась госпожа Чон. Заметно постаревшая женщина, но всё с теми же мягкими чертами и спокойными глазами, подошла к нему и крепко обняла, шепнув: «Спасибо». Простое слово подвело его к краю, переполняя сосуд выдержки, но ни место, ни время не подходящее, чтобы позволить себе роскошь слёз.       Приветственно постучав внука по плечам, Хисук опустилась на больничную кровать и принялась всячески ощупывать сына, стирая одинокие слёзы, из раза в раз жалостливо повторяя его имя. — Мам… — недовольно протянул Чонгук, стараясь оттолкнуть женщину от себя.       Присутствие людей доводило Чона едва не до бешенства. Он всего лишь хотел бы побыть в тишине и в одиночестве. Но рядом постоянно десятки снующего медперсонала, Тэхён, сын, ещё и родители прилетели. Смотрят на него глазами жалостливыми, будто жизнь оборвалась… Может, и оборвалась, но их жалость во взглядах и голосе доводили до ярости. Он не немощный! Ещё парочка дней — он и пойдёт сам, и помоется сам, и будет снова полностью самостоятельно функционировать. Всего пара дней…       Чонвон не торопился ни взгляда от Кима отводить, ни подходить к кровати сына. Лишь внук, подошедший приветственно пожать руку, привлёк его внимание, заставляя отвлечься от Тэхёна. Чонвон так и не ступил дальше порога палаты, только молчаливо кивнул сыну. Чонгук был ему за это благодарен. Жалость, слёзы, прикосновения, десятки ненужных слов — неприятный ультразвук, который раздражал слух, и Чонгук искренне рад, что отец это понимал и оставлял его в тишине хотя бы со своей стороны.       Тэхён стоял слегка потерянным посреди больничной комнаты, не зная, куда себя деть. В данный момент он был здесь явно лишним. К тому же напряжение и так всегда витало в палате, а теперь оно достигло пика, к которому добавился дискомфорт.       Джиу, завидев его ступор, решил проблему самостоятельно: он пустил руки на напряжённые плечи своего второго отца и подтолкнул его к Чонвону, передавая в руки дедушки. Рука Чонвона заменила ладони Джиу, и дверь палаты осталась за спиной Кима. Следом и больница осталась позади.       Тэхён не знал, куда они направлялись: Чонвон ни слова не обронил, а Ким и не спрашивал. Он безвольной куклой шёл рядом, и куда его вели, было не важным. Тэхён подозревал, что больницу он покинул с подачи Джиу — ему необходимо подышать воздухом вне белых стен, пропитанных антисептиками. Хотя дышать прохладным воздухом Киму не очень-то хотелось, хотелось увидеть дочь… Они не виделись почти две недели — Наён вернулась в Сеул и оставалась там, не приехав домой на выходные. Если бы она прилетела — Тэхён её ждал, — он бы поспешил домой. Но учёбы было много — сообщила в сообщении дочь, — спешить домой смысла не было.       Небольшой уличный ресторанчик через дорогу от больницы встретил их звонкой мелодией колокольчиков, что висели на двери. Чонвон молчаливо указал ему на стол рядом с окном и, поймав официанта за руку, не глядя в меню, сделал заказ.       Осень в этом году быстро наступала на пятки — Ким, выглядывая в больничное окно, каждый день удивлялся количеству опавшей листвы. Октябрь подходил к концу — тёплый сезон заканчивался, уступая место холодам. По новостям передавали, что над ними навис циклон, вот беспросветное небо и обрушивало ливни и холод.       Переключив внимание на тарелку, что опустилась перед ним, Тэхён подхватил ложку и зачерпнул немного супа. Чонвон наблюдал — Ким чувствовал взгляд на себе, но никак не реагировал. Тяжёлый, шумный вздох разрезал пространство, а следом Тэхён услышал, что Чон откручивает крышку бутылки и разливает алкоголь по стаканам. — Пей, — сказал Чонвон, стукнув своей Кимову рюмку. — Мы не уйдём отсюда, пока не выпьем то, что стоит на столе, — предупредил следом.       Опустив ложку в тарелку супа, Тэхён отвлёкся от еды и взглянул на поверхность стола, пересчитывая бутылки. Он-то не против выпить, но не тогда, когда нужно вернуться в больницу. — Я не могу, — произнёс Ким, заглянув в усталые глаза Чонвона. — Мне ещё к Чонгуку идти. — Ничего не произойдёт, — заверил Чон. — Уверен, тебе пойдёт на пользу здесь посидеть. Две недели от Чонгука не отходишь, мне внук всё докладывает, — сообщил Чонвон, и Тэхён усмехнулся, прикрывая глаза. Разорвав зрительный контакт и сложив руки на груди, Ким откинулся на спинку стула, дожидаясь, как Чон продолжит: — Не буду скрывать: странно видеть тебя спустя столько лет. В моей памяти ты остался молодым парнем, который вмиг исчез, поэтому видеть тебя сорокалетним непривычно… Но я рад увидеть тебя вновь. Давай за встречу, — проговорил Чон и поднял рюмку.       Тэхён не противился. Последовав примеру Чонвона, он тоже поднял рюмку и залпом выпил, не отворачиваясь от Чона. По этикету следовало бы отвернуться и прикрыться, но им двоим не до него.       Едва рюмки опустились на стол, Чон сразу же обновил их. В молчании за считаные минуты они выпили бутылку соджу, и лишь после того, как один сосуд из-под алкоголя опустел, Чонвон заговорил вновь: — Трудно?       Тэхён отрицательно мотнул головой, подхватывая кусок мяса с гриля. — Врёшь, — бросил Чонвон и открыл вторую бутылку соджу. — Врёшь, — повторил он, убеждаясь в своей правоте. — С отцом давно разговаривал? — Мы редко общаемся, — честно сказал Ким. — После моего отъезда из Сеула и поспешного увольнения наши с ним отношения вернулись едва не к такому же тотальному молчанию, как в мои двадцать. Честно, не вспомню, когда мы созванивались в последний раз. — С кем ты тогда говоришь? — поинтересовался Чон. — Да мне не о чем говорить, — ответил Тэхён, набирая побольше лапши. — Снова врёшь, — поджав губы, проговорил Чонвон. — Точно не сейчас. Уверен, тебе есть что сказать.       Тяжело выдохнув, Ким вновь отложил приборы и, устало откинувшись на спинку стула, заглянул Чонвону в глаза. Алкоголь понемногу начинал действовать в крови — организм расслабился. Тэхён сложил руки на груди и на мгновение прикрыл тяжёлые веки. Даже если ему есть что сказать — какой от этого толк? Это поможет Чонгуку побыстрее восстановиться? Поможет наладить отношения с дочерью, которые вмиг изменились? Поможет заполнить пустоту внутри? Придаст сил? Избавит от непрекращающегося потока мыслей? Вернёт время вспять? Облегчит ему жизнь?       Нет! — Что вы хотите от меня услышать? — обессиленно спросил Тэхён. — Всё, что ты скажешь, — ответил Чонвон и вновь наполнил рюмки.       Тэхён осушил налитый ему алкоголь, заполнил стопку снова, осушил её и лишь после заговорил: — Ну, смотрите, — вновь опёрся спиной на спинку стула, заглядывая Чонвону в глаза, — ситуация такая: моя дочь встречается с моим сыном, которого Чонгук больше двадцати лет назад увёз непонятно куда, не позволяя даже общаться с ним, окончательно и бесповоротно отрезав меня от того, что раньше называлось семьёй. Сейчас я вижу их двоих на пороге: Джиу ошарашен тем, что его умерший отец воскрес, а у Чонгука случается инсульт. В результате мне приходится объяснять Джиу, как же так получилось, вытаскивать прошлое наружу; с дочерью отношения портятся, а Чонгук за две недели — мы отбросим фразы, сказанные мне с просьбой о помощи, — сказал мне только три слова, — на одном дыхании выпалил Тэхён и выпил очередную рюмку соджу, которую наполнил Чонвон, стоило ему договорить.       Громкое молчание окутало их на непродолжительное время. Тэхён прикрыл глаза и закинул голову назад, опираясь о ребро стульчика. Он чувствовал себя слабым человеком, разваливающимся, как карточный домик, но в то же время необходимо было прятать собственные уязвимость и упадок сил, создавая иллюзию сильного человека, у которого мир не рушится. Жаль, что его кропотливо перестроенный мир уже рухнул: прошлое наступило на пятки, а нынешнее убежало прочь. — Как думаешь, что будет дальше?       Тэхён в очередной раз тяжело вздохнул, следом проговаривая, обращая на Чона взгляд: — Через несколько дней Чонгука выпишут из больницы. Дальнейшее восстановление может проходить в реабилитационном центре или дома, поэтому он вернётся в Сеул. Что будет с детьми — не знаю. Не знаю, как вновь сблизиться с Наён. Странно не видеть её на выходных, не слышать её голос, а наблюдать лишь короткие, холодные сообщения. Всё, — закончил Ким и опустошил рюмку. — Ужасно, если честно, — разбито выговорил Тэхён. — Когда Чонгук увёз Джиу, и я никак не мог до него дотянуться, я чувствовал себя так же, как сейчас по отношению к дочери. Ощущение, что я снова теряю ребёнка, — закончил он и посмотрел в потолок, чтобы не позволить слезам стечь по лицу. — Тэхён… — протянул Чонвон, привлекая к себе внимание. Столкнувшись с не кровным сыном глазами, он продолжил: — Всё будет хорошо — говорю тебе как поживший жизнь отец и дедушка. Не всегда будет хорошо, но временами жизнь будет меняться с чёрного на белое, с белого на чёрное. Хотя кому я это говорю, — пустил смешок Чон, — ты и сам это прекрасно знаешь. Давно уж не юнец… Рано или поздно, но дочь оттает к тебе. Позволь ей просто переосмыслить то, что случилось. Что касается моего сына… Могу сказать как тот, кто знает его как облупленного: ему сложно быть перед тобой столь слабым человеком. К тому же он себя не простил… — Вы знаете? — поинтересовался Ким, вопросительно вскинув брови. — Да, — кивнул Чон. — Он как-то напился и рассказал.       Тэхён горько поджал губы. Он не знал, что сказать. Да и нужно ли? Чонвон от него ничего не требовал: хочешь говорить — говори, но можем помолчать.       Тэхён чувствовал себя комфортно рядом с Чоном, тот был для него вторым отцом. Смело можно сказать, что Чонвон был к нему ближе, чем родной отец что в прошлом, что сейчас. Мингю он бы не смог так выговориться. Тот вообще не терпел упоминания Чонгука в любом контексте. Те три года жизни в семье Чон для Мингю не существовали, он их просто вычеркнул — прямо как их с Джуном из наследства, в наказание за разочарование.       Постепенно Тэхёну становилось легче. Они прилично выпили и дошли до той кондиции, когда Ким смог отпустить все заботы и тревоги, позволяя себе вести себя свободно. Чонвон показал ему взросление Джиу, рассказывая самые занимательные истории, а Ким в ответ делился своим опытом воспитания дочери, обещал познакомить их и пригласил в свою новую гончарную студию на Чеджу.       Чонвон придал ему сил, дал надежду, что всё образуется. Да, легко не будет, но когда-то жизнь точно вернётся в спокойное русло. Сейчас Тэхён, можно сказать, прикован к чёртовой карусели, которая вращает его без остановки по кругу, но его время на ней истечёт, и ноги вновь коснутся твёрдой земли.       Время близилось к закрытию больницы, и Чонвон поторопил его закончить ужин. Холодный осенний воздух сопровождал их до входа, где Джиу с госпожой Чон дожидались их, пристально осматривая, в каком состоянии они возвращались. Пусть выпито было прилично, съедено тоже было достаточно, так что вдрызг пьяными они не выглядели, даже шли ровно, хоть и медленнее обычного.       Оказавшись рядом с Хисук и Джиу, Чонвон и Тэхён крепко пожали друг другу руки, а следом Чон притянул его к себе, по-отцовски похлопывая по спине, напоминая, что, что бы ни происходило, Ким всегда может позвонить ему, добавив, что ему жаль, что Тэхён не сделал этого раньше. Короткое прощание — и Чоны старшие покинули их с Джиу, отправляясь в аэропорт, а они остались вдвоём недалеко от входа в больницу, молчаливо переглядываясь, пока парень не нарушил молчание: — Ты как? — Не знаю даже, как описать, — признался Тэхён. — Вроде неплохо — время с Чонвоном пошло на пользу; а вроде и никак, — пожал плечами Ким. — Сам-то как? — Получше тебя, — бросил мягко сын, заставив Тэхёна усмехнуться. — Не волнуйся насчёт Наён, — попросил, — я говорил с ней. Стадия принятия прошла. Наён скучает. Отец тоже, кстати, — легко посмеиваясь, добавил Джиу, вызывая у Кима скептический, недоверчивый взгляд. — Всё время на дверь смотрел, бабушку вообще не слушал и кивал невпопад. Я улетаю сегодня — нужно работать. На следующих выходных приеду вместе с Наён. Кстати, — не унимался Джиу, — отец остаётся с тобой. Ты же его не прогонишь? — А Чонгук захочет со мной жить? — спросил Тэхён, разглядывая сына, фокусируясь на его милой, тёплой, лёгкой полуулыбке. — У него выхода нет, — сообщил парень. — У бабушки с дедушкой отец жить не будет, я не смогу быть с ним постоянно, а в реабилитационный центр он ехать не хочет, так что у вас двоих нет выхода.       Тэхён утвердительно кивнул, не собираясь бросать Чонгука в трудную для него минуту, и бегло взглянул на время. Осталось всего десять минут до закрытия больницы. Ким в любом случае успеет войти, ведь уже стоял на пороге, но вмиг забыл о времени и о Чонгуке, когда руки Джиу крепко обняли его. Первые пару секунд Тэхён провёл в оцепенении, а позже, несмело, обвил руками сына в ответ. — Спасибо, — шепнул Джиу. — За всё спасибо, — повторил вновь и разомкнул руки. — Надень маску, — посоветовал он с лёгкой улыбкой на устах и протянул кусок защитной ткани. — Я вернусь с Наён на выходные, — добавил сын и поспешил покинуть территорию больницы, активно маша рукой на прощание.

***

      Провести полдня с жужжащей над ухом матушкой — не то, чего хотелось бы Чонгуку. Он любит своих родителей — это безусловно, — но ему бы хотелось тишины, а не несколько часов слушать о том, какой он бедный-несчастный, что пережил инсульт и теперь ему нужно проходить длительное восстановление. Но по факту ему нужно заново учиться ходить, есть, писать, говорить…       Джиу, конечно, тормозил бабушку, напоминая, что отцу необходим отдых, а временами выпроваживал её сходить за кофе, чтобы дать Чонгуку пару минут перерыва от шума, но несколько часов с Хисук рядом всё равно сильно утомили отца. Чонгука врачи и процедуры так не выматывали, как волнующаяся матушка, которая даже ложку не позволяла ему самостоятельно поднять, чтобы вдруг не облился горячим супом. — Куда… э… отец Тэ-Тэхён… повёл? Увёл? — с заминкой спросил Чонгук, когда они остались наедине. — Не знаю, — ответил Джиу, и отец взглянул на него исподлобья. Парень закатил глаза, продолжая: — Поговорить хотел.       Чонгук смотрел на сына, прожигая глазами, требуя больше информации. — О чём? — предположил следующий вопрос Джиу. — Я действительно не знаю, — сказал честно, поправляя покрывало. — Ты быстро восстанавливаешься, — сообщил, присев на больничную кровать. — Я не терроризирую тебя вопросами, потому что понимаю — сейчас это лишнее, и папа попросил, — добавил вскользь. — Не знаю, что творится в твоей голове, но мы с дедушкой приняли решение, что восстанавливаться тебе будет лучше здесь. У умершей жены папы тоже был инсульт — он знает, как правильно ухаживать и помогать. К тому же остров — воздух чище, море, дом хороший… — Н-не хочу… нет, — бросил Чонгук, отворачиваясь к окну, где небо всецело разделяло его настроение — глубокий серый цвет так и норовил разразиться грозой. Он бы тоже разразился, да сил столько не было. — У тебя нет выбора, — невозмутимо произнёс Джиу. — А… с каких… э-э… пор… моё… мм… н-не слушают? — обратив хмурый взгляд на сына, Чонгук, как можно более ясно, пытался построить волнующий его вопрос. — С моего восемнадцатилетия, — растянулся в ехидной улыбке Джиу. — Растил… на голову… себе… вот… — говорить чётко не мог, но бурчал, не унимаясь, снова отворачиваясь к окну, дверь всё равно никто, кроме матушки, не открывал. — И я тебя люблю. Но тебе правда будет лучше здесь. — А… Тэхён кто… спраш… спрашивал? А кто… Тэ-Тэхёна… спрашивал? — повторил вопрос Чонгук, пытаясь строить фразы правильно. — А что тут спрашивать? Он живёт с тобой в больнице… — начал Джиу, но отец его тут же прервал. — Он… мм… как… должен… ну… — спотыкался о каждое слово Чон, пытаясь подобрать нужное. — Вынужден. Да. — Нет, хочет, — добавил парень и заметил, как отец поджал губы. — Тебе тяжело из-за этого? — Легко! — саркастично бросил Чонгук. — Не… видно? — Очень даже. Так, может, поговоришь? — поинтересовался Джиу, но не получил ответа. — Вот и молчи, — добавил. — Ещё пару лет — будешь старым, сморщенным, никому не нужным. — Спа-спасибо, сын… эти… слова… — Небольшая фраза разбивалась на паузы и сопровождалась тяжёлыми вздохами от невозможности произнести всё цельно и быстро. — Ждал… мм… двадцать… года… — Раздражённый вдох вновь стал точкой между предложениями. — Жаль… рука… слаба… подза… подзатыль… н-не могу. — Ты же знаешь, я не со зла, — смягчился голос сына. — Ты подумай. Может, жизнь даёт тебе второй шанс? Два одиночества вновь сошлись… — Где… мама? — завошкался в постели Чонгук, с надеждой взглянув на дверь, ожидая, что сейчас та распахнётся, и кто бы там ни был — он будет рад любому, лишь бы не слушать больше Джиу. — Пусть… пусть лучше… тут… жуж-жужжит… хоть… Тэхёна… н-не говорит. — А что? Душу травит? — не унимался парень, фраза за фразой добивая отца. — Может, тебя… ну… гнать… с работы? — поинтересовался Чонгук, левой рукой сгоняя сына с постели, прогоняя от себя подальше. — Это незаконно, могу ткнуть в конкретный параграф.       Напряжённое лицо Чонгука слегка разгладилось: брови перестали быть нахмуренными, взгляд снова вернулся к сыну — внезапно он почувствовал лёгкость на душе. Как и говорил когда-то Тэхёну: вырастет, тоже в Конституцию тыкать будет. И в Конституцию тыкал, и в кодекс — его копия. Благо, не точная. Джиу похож на него характером и внешностью, но не похож поступками — в нём нет инфантильности и есть понимание ответственности, чего не было у Чонгука в его возрасте. Хоть что-то хорошее он сделал в этой жизни… — Я улетаю через пару часов. У нас появились некоторые трудности в офисе, — сообщил Джиу. — Но на выходные вернусь, так что сильно по мне не заскучаешь.       Дверь палаты распахнулась, прерывая гляделки сына и отца. Завидев на пороге матушку, Чонгук отвернулся к окну, замолчал, делая вид, что говорить совсем не в состоянии, а всё, что он мог, — смотреть на небо за окном и заторможенно кивать.       Чонгуку не хотелось говорить — сын исключение, — поэтому и молчал со всеми остальными, если не было необходимости попросить о помощи. А что ему говорить, раз на то пошло? Матушке скажешь слово — она тебе двадцать, отец отсутствовал, а с Тэхёном он заговорить никак не мог. Едва хотел что-то произнести помимо нужды, хотя бы простое «Спасибо» обронить — голос пропадал, как у Русалочки, вот только полноценно ноги функционировать не начинали. Физически он всё же имел возможность ходить, но метафорически ноги не могли сдвинуться с места, на котором Чон застыл в тот проклятый день. Как бы он ни старался, не мог ни шага сделать в сторону Тэхёна — человека, которого он предал. Ни одно «Спасибо» не передаст благодарность за заботу, которую Чонгук получал с его стороны и не сотрёт усталость с карих глаз; ни одно «Прости» не оправдает его побег в Америку лишь бы дистанцироваться и не видеть страдания Тэхёна, не восполнит потерянные годы жизни Джиу, не залечит раны и не уменьшит чувство вины, которое дышит каждый раз при взгляде на Кима. Чонгук сделал Тэхёна отцом, полюбил его, влюбил в себя, сделал счастливым, подарил ему семью — и разбил. Возвысил к небесам и бросил на землю, уничтожая всё, что они построили, одним днём. Как после этого говорить с ним? Как после этого с радостью принимать его заботу? Как после всего иметь наглость смотреть на него? Пусть прошло двадцать лет, они не стёрли ни грамма горечи ответственности за то, что он сотворил. Вот Чонгук и молчит, и смотрит лишь мимолётно, стараясь делать это незаметно для Кима, и злится, что несмотря на предательство и разбитую жизнь, Тэхён находится рядом и сносит его гадкое поведение. Ему давно за сорок, а ощущение, что в данный момент он на порядок младше собственного сына.       Время от времени поглядывая на часы, Чонгук ждал, когда пробьёт восемь вечера, чтобы посетители оставили его в тишине. Так и случилось — мама с Джиу покинули палату. Это дало надежду, что вскоре в дверях появится Тэхён — с ним как-то спокойнее. Но он не появился. Матушка с сыном ушли, а Тэхён не явился.       Так проходили минуты и часы, Чонгук глазами прирос к двери, но та никак не распахивалась вновь. Пусть он и молчит почти всё время из-за тяжести вины, Чон также испытывал и другие чувства. Бесконечная любовь и благодарность разрывали сердце на части каждую ночь, когда Тэхён, думая, что он уснул, осторожно прикасался к его волосам и держал за руку, проговаривая, что всё обязательно будет хорошо. Любовь душила Чонгука и в то же время придавала сил — парадокс.       Дверь наконец открылась — в темноту палаты просочился луч света из коридора, не только освещая темень комнаты, но и освещая темень жизни Чонгука. Тэхён не включил общий свет. Он осторожно закрыл дверь и неспешно прошёл к настольной лампе, освещая комнату мягким сиянием. Развернувшись к Чонгуку, Ким застыл, как олень при свете фар, словив взгляд чёрных глаз, которые неожиданно смотрели на него в упор. — Меня не отпускал Чонвон, — выпалил Тэхён первое, что пришло на ум, не зная, что ещё сказать.       Чонгук глядел на него, не моргая. Он смотрел, ждал, молчал…       Стянув с лица маску, Тэхён негромко произнёс, не понимая, что Чон хотел бы от него услышать или получить: — Если ты хочешь что-то узнать, то просто спроси. Нужна в чём-то помощь? — предположил Ким. — Н-не будь… т-таким… — с большими усилиями и очень устало выговорил Чонгук. — Каким? — Прекрасный… Как… яд… травит. — Да разве я могу иначе? — усмехнулся Тэхён, теряясь в чёрных глаза. — Ты мой родной человек… — Тэ… Тэх… — сделав паузу, не в силах выговорить имя, Чонгук глубоко вдохнул и на выдохе попробовал вновь: — Тэхён… — Чонгук, даже если ты будешь меня прогонять — я останусь. И ты останешься…       Это были последние слова, произнесённые в ночной тишине палаты. Чонгук прикрыл глаза и отвернулся к окну, готовясь ко сну, а Тэхён скрылся в уборной, желая смыть с себя усталость этого дня. На сегодня они наговорились.

***

      Выписка Чонгука произошла наутро, правда, из больницы они вышли лишь после обеда. Заполнение документов на выписку, проверки и рекомендации врачей, очередные анализы… Бумажная волокита заняла половину очередного серого дня на Чеджу.       Покинув больничные стены, Чонгук почувствовал, как прохладный ветер ударил в лицо и заставил поёжиться. Он снова на свободе — хотелось бы так сказать, но Чон из одного замкнутого пространства, что разделялось с Тэхёном, отправлялся в другое замкнутое пространство, которое придётся и дальше разделять с Кимом. Радовало только то, что врачи не будут постоянно воздух гонять, и мир расширит свой горизонт за пределы больничного окна.       Едва они переступили порог дома, как Тэхён сразу же принялся переделывать пространство под возможности Чонгука. В гостиной на первом этаже Ким обустроил два спальных места, чтобы избавить Чона от рисков упасть на лестнице, и сам переместился вниз, чтобы держать Чонгука в поле зрения и слышимости. Ведь как бы хорошо тот ни восстанавливался, существовал риск повторного инсульта, а повторный будет страшнее, если его не заметить. Посуда с верхних ящиков перекочевала на кухонную поверхность, чтобы к ней не нужно было тянуться и чтобы Чонгук постепенно налаживал свой быт. В коридорах свободно расставленные по полу цветы пришлось кучковать группами, чтобы перемещаться было легче и проще. Любимые ворсовые ковры пришлось скрутить, а в ванной пол, наоборот, — застелить полотенцами, минимизируя возможность поскользнуться на разбрызганной воде.       К счастью для Чонгука, Тэхён не носился с ним как с немощным. Помогал, поддерживал при ходьбе — это безусловно, — но также позволял обслуживать себя самостоятельно. Чон был ему благодарен за небольшую свободу, хоть и не говорил об этом словами. Он мог самостоятельно сделать себе чай или попытаться приготовить завтрак без надзора Кима, а если вдруг что-то проливал или разбивал, то Тэхён не летел, как ужаленный, тут же его отодвигая, сетуя и убирая последствия. Ким, конечно, выходил на звук, чтобы проверить, не случилось ли чего серьёзного, но не лез убираться или разбираться с готовкой до момента, пока Чонгук не попросит о помощи.       Жизнь с Тэхёном в больнице и в доме была разной. Восстановление вне больничных стен проходило в более активном режиме: Ким занял едва не каждый его час различного вида занятиями, которые должны были помочь в реабилитации. Утренняя зарядка, восстановление письма, занятия с физиологом, сессии с психологом, плавание, короткие прогулки у дома… Во всей этой какофонии были лишь двадцать священных минут в день, когда Тэхён оставлял его в одиночестве в саду, позволяя просто подышать осенним воздухом.       Всё же загруженная программа реабилитации, составленная врачами и дополненная Тэхёном, дала хорошую динамику восстановления. В широких стенах дома он быстрее возвращался к себе, чем в узких больничных. Речь становилась более внятной: заминки присутствовали, но проскакивали реже, а не после каждого слова. Правда, разговаривал он со всеми, кроме Тэхёна, в том числе говорил сам с собой, сидя вечером в саду. Тэхён, видимо, решил последовать его примеру, поэтому в какой-то момент перестал отзываться. По делу задавал два-три вопроса о самочувствии, не более. Это сказалось на Чоновой бессоннице. В больнице необременённые его участием монологи Кима о Чеджу влияли на засыпание, как мелатонин, а домашняя тишина, в которой слишком отчётливо были слышны шаги часов, не позволяла даже толком вздремнуть.       Ходьба имела большие успехи, чем речь. Чонгук мог удерживать баланс, в целом мог даже самостоятельно ходить, но в целях безопасности — так как чувствовал, что правая нога восстановилась не до конца, в ней всё ещё сохранялась лёгкая дрожь при ходьбе, — Чон передвигался с помощью трости. Ему всего-то сорок семь, а он уже как старик с палкой по дому ходит.       Руки — это отдельная боль. Левая не пострадала при инсульте, Чонгук мог пользоваться ей, как и раньше, а вот правая… Рука восстанавливалась медленнее всего. Ручка постоянно выскальзывала, крепко сжать пальцы Чонгук не мог. Поднять что-то тяжелее газеты было затруднительным. Правая конечность продолжала быть слабой, и что бы Чон ни делал, она оставалась такой. Это расстраивало и злило, потому что правая рука была его основной, и нормально функционировать без неё он не мог.       Психоэмоциональное состояние Чонгука улучшилось в стенах дома, но сон, как уже говорилось, ухудшился. Пусть он всё ещё оставался в заточении строгого режима и в замкнутом пространстве, всё же свободы у него было побольше. Хотя бы вечером Чонгук мог наконец остаться один на один с собой на короткие двадцать минут, но и это было для него спасением.       Возвращаясь после вечерней посиделки в саду, Чонгук всегда оказывался свидетелем коротких разговоров Тэхёна с Наён в компании бокала вина в руке. Не нарушая Кимово пространство, он проходил в гостиную и в темени комнаты окунался в ностальгию. В давно минувшем прошлом они делили вечера на двоих, так же на кухне, с любимым красным, разговаривая обо всём и ни о чём, то смеясь, то плача, то поддерживая друг друга, то грустя. Чего только не слышала их кухня за три года, что они были вместе.       Три года… Ничтожно малый отрезок времени в сравнении с двадцатью одним безвозвратно утерянным годом.       Неделя не бесследно, но подходила к концу, следовательно, осталась ещё одна до дня, когда они вновь распрощаются.       Заслышав, что Тэхён прощается с дочерью, Чонгук подхватил трость и поднялся с дивана. На часах было девять вечера — остров давно погрузился в темноту, в доме тоже света почти не было, лишь на кухне, где сидел Тэхён, он горел, долетая до других комнат на первом этаже. Осторожно ступая по полу в специальных тапках, которые не скользят — их тоже предусмотрительно купил Ким, — опираясь на трость, Чон неспешно добрёл до кухни. — Как ты… э-э… ещё н-не спился? — спросил Чонгук, присаживаясь напротив.       Наверное, подобный вопрос — не то, с чего нужно начинать любой разговор. Но Тэхён не услышал в нём укора, наоборот, — легко усмехнулся и, отложив телефон, вскинул глаза, вновь притрагиваясь к алкоголю. — Я же не бутылками пью, а так: бокал перед сном для лучшего сна. В лечебных целях, а не в убийственных. — Сп-спасибо, — негромко произнёс Чонгук, глядя ему в глаза. — И… и прости. Прости, что… забрал… сына. — Мне тоже есть, за что сказать тебе спасибо, — проговорил Тэхён, сделав очередной глоток вина. — Я был счастлив с тобой, — добавил, мягко улыбнувшись. — А… а после?       Впервые за всё время их совместного пребывания между ними не ощущалось напряжения. Казалось, они снова в прошлом, где не было боли и потерь, но разум подсказывал — это иллюзия. Между ними пропасть. Они оба могут на мгновение прикрыть глаза и протянуть руку навстречу друг другу, но шаг сделать не получится. Они встретились и вскоре разойдутся. Поэтому, зная, что конец рядом, могли позволить себе немного открыться. — По-своему был рад, когда появилась Наён… Но тех чувств, которые я испытывал с тобой, не довелось прочувствовать вновь. Да и не хотелось. Разбитое склеили, а оно всё равно пропускало… — Я… я изме… изменил тебе не… не потому, что… — Чонгук сделал глубокий вдох, набираясь сил закончить фразу, — не потому, что разлюбил… или… — сделал небольшую паузу, морща лоб, — не любил вовсе, — сказал Чон, заставляя лёгкость, что сохранялась на лице Тэхёна, кануть в небытие.       Ким, услышав это, заметно напрягся. Нахмуренные брови сползли к носу, а глаза стали тусклыми, будто свет внутри них погас. Чон наблюдал за ним, теряя смелость признания. Вытаскивать наружу события того дня не хотелось. Но он делал это, потому что только честностью мог отплатить Тэхёну за всё, что тот для него сделал. Нужна ли ему эта честность — Чонгук сомневался. Но испытывая стресс от вытащенных на поверхность камней, Чон более рвано и с длительными заминками продолжил: — В… в какой-то момент я… я начал… э-э… пара… параноить. Для меня ты был… — Говорить получалось с трудом, но Чонгук, прерываясь на паузы и вдохи, продолжал: — совершенством. А я… на тво… твоём фоне… я казался себе… никаким… — Ты придурок? — прервал его Тэхён, гневно выпалив. — Д-да, — кивнул, соглашаясь. — Ты говоришь мне это спустя двадцать лет? — яростно спросил Ким, будучи поражённым и сбитым с толку словами, что прозвучали.       От усталости и шлейфа расслабленности от вина не осталось ни следа в теле Тэхёна. Огонь злости пылал внутри, сжигая его, заставляя дышать пламенем от услышанного. Короткая фраза, словно молнией сверкнула в сердце, метко попадая в затянувшуюся тромбоцитами рану, вновь заставляя её кровоточить. — Я… думал… что… если ты… э-э… полюбил меня не… не из… искренних… побуждений, а… из нужды? — медленно говорил Чонгук, пытаясь подбирать правильные слова и говорить более ровно, но речь сохраняла рваный поток — эмоциональное напряжение ухудшало ситуацию. Чон сделал паузу на глубокий вдох и продолжил: — Ты был… закрыт… мной… в четы… четырёх стенах. С сыном. Пришлось… жить со мной и… и растить ребёнка за двоих… Это… казалось… э-э… очевидным… что… у тебя… будут чувства… — Ты меня полюбил, потому что был заперт со мной в четырёх стенах? — в очередной раз прервав Чона, не желая слышать его откровение, с вызовом бросил Тэхён. — Н-нет! — резко выдохнул Чонгук и отрицательно мотнул головой. — Так в чём твоя проблема?! — повысил голос Ким, срываясь. То ли вино, то ли усталость сорвали с него тормоза, не позволяя контролировать эмоции и фильтровать то, что вылетало из его рта. — Ты отнял у меня двадцать лет жизни с собой и сыном, потому что, блять, не смог поговорить о том, что у тебя в голове?!       Чонгук сильно зажмурил глаза — громкость голоса Тэхёна пульсировала болью в голове и пугала. Он всё ещё оставался слабым как в физическом, так и в психологическом плане, поэтому говорить стоило бы о чём-то хорошем, а не о болезненном предательстве, к тому же столь эмоционально.       Чон молчал, ощущая на себе цепкий взгляд Кима, но не находил сил продолжить. Он смог лишь поднять веки и наблюдать за взбешённым Тэхёном. Тот одним глотком осушил бокал до дна, вскочил с насиженного места и понёсся прочь на второй этаж, куда почти не поднимался за время, что они здесь. «Не стоило начинать», — думалось Чонгуку, провожая спину Тэхёна. «Достаточно бесед!» — дал понять Ким. Ему слышать ничего не хотелось.       Поджав губы, Чонгук пожалел, что заговорил об этом, — лучше бы молчал. Отсутствие возможности полностью контролировать своё психоэмоциональное состояние, вдобавок общая подавленность от антидепрессантов вылились в молчаливые капли соли, что стекали по щекам, пока Тэхён отдалялся от него, уходя прочь.       Ким тяжело ступал по лестнице, сыпя проклятиями, ненавидя всё и вся за то, что ему вновь наносят рану, вновь причиняют боль, к тому же такой дурацкой инфантильностью… И всё это он узнаёт спустя годы! Тэхён столько лет раздумывал, что же он сделал не так, перебирал варианты, почему произошло то, что произошло, а ответ оказался на поверхности. Да и какой! Чонгук посчитал себя недостойным и не смог сесть напротив, чтобы поговорить. По-человечески просто рассказать, что его беспокоит.       Последняя ступень — Ким замер. Вскинув голову к потолку, он тяжело вздохнул. Тэхён ведь тогда тоже о многом думал и молчал, игнорировал красные сигналы, без слов принимал любые изменения в Чонгуке, всё оттягивал момент поговорить о тревогах, потому что «не время», «пройдёт», «настроение не то», «и без того день тяжёлый»…       Поздно стало… Сейчас тоже поздно. Но осознав, что в прошлом он так же упорно молчал, растеряв злость и ярость, Тэхён вернулся на кухню. Он опустился на стул напротив Чонгука, молча наполнил пустой бокал, осушил его залпом и, всмотревшись в разбитые, мокрые чёрные глаза, сказал следом: — Говори дальше. — С-со временем я… — Чонгук прервался на вдох. — Я потерялся в тебе… насто… настолько, что… если бы ты ушёл… для меня э-э-это… был бы конец, — ком в горле заставил сделать паузу. Как бы ни хотелось опустить глаза, вперившись ими в столешницу, Чон продолжал смотреть прямо. — Я… я любил тебя… слиш… слишком сильно. Твой уход… я бы не… не пережил. Не смог бы… — очередная пауза, — жить, если бы ты… бросил.       Пальцы левой руки потянулись к виску, напряжённо его растирая, надеясь, что это поможет поумерить головную боль, но никакого толку не было. — Полтора… полтора года ты был дома… а потом… начал работать, встречать… людей, — Чонгук прервался на шумный вдох. — Мысли… эти, что ты… найдёшь кого-то… лучше… — последовала короткая пауза, — они… не отпускали. Давили. Жуж-жужжали в голове… душ-шили, — Чонгук запнулся, голос слегка задрожал. — И я… я в них… утонул. Я… впервые… полюбил. Полюбил… страшно, — с огромными усилиями продолжал говорить, ведь силы быстро заканчивались. — Чтобы не быть… не быть убитым тобой… я… я сам… нанёс удар.       Чонгук активно заморгал, пытаясь стереть картины того дня, что внезапно возникли перед глазами. — Всё было… как в тумане. Вспышка… и я понимаю, что… чужой человек, — голос оборвался. — Потом… по городу… думал, что… наделал. Пришёл… Сказал. Идиот. Мудак… Зови, как хочешь, — сказал Чон. — Я… я просто хотел… выжить, — как бы больно ни было, признался Чонгук. — Не мог… остаться после… этого. Не мог видеть, как… своими руками… я дал тебе счастье… и… разбил тебя.       Чонгук замолчал, переводя дыхания, и едва слышно добавил: — Дверь за тобой… я… Джиу… и мы… в Штаты. Я… сбежал. Я трус.       Тэхёна отравляло всё: вино, которое ударило в голову; слова, которые словно пули, безжалостно разрывали свинцом сердечные ткани; воздух, которым он дышал вместе с Чонгуком. Слушать его откровение было невыносимо. Хотелось кричать, крушить, даже драться хотелось, потому что Тэхён не собирался уходить, как бы тяжело ни было, не думал разрывать отношения и рушить то, что они построили. Он бы не посмел. Не смог бы. Ни за что не сделал бы этого. Тэхён любил и ценил то, что у него было. Ценил каждый взгляд, каждую улыбку. Каждая ссора была для него ценной, что уж говорить о времени, которое не получится выценить. Он был самым счастливым — это было главным. — Это всё? — убито, безэмоционально отозвался Тэхён, пустым взглядом глядя во всё такие же мокрые чёрные глаза. — Я… — Чонгук сделал шумный вдох, — Я не… скрывал тебя от Джиу… — следом последовала небольшая пауза. — Он… он спрашивал. Я… это… просто… время, что… побыть… далеко. А потом… может… встреча, — тяжело вздохнул Чон.       Чонгук измотан — инсульт, стресс, чувство вины всё вместе делали его речь вязкой, тихой, местами сбивчивой, обессиленной, но он продолжал говорить, хоть и давалось это с колоссальными усилиями. — Твой брат… сказал, что ты… умер. Чтобы… меньше вопрос. Я… я не знал… что делать. Нам… Джун… не… говорил о… тебе… после того, как… мы… А семьи… тоже… всё… — Небольшая пауза погрузила их в тишину. — Ушло. На нет. Джун… связывал нас. Но… он… потом… нет. — Переведя дыхание, продолжил: — Потом… мы… в Сеул. Но тебя… тебя там… не было, — закончил Чонгук и левой ладонью утёр мокрые дорожки, что проложили путь от глаз до ключиц. — Всё… всё… Я всё. Сил… нет…       Тэхён с зияющей дырой внутри сидел напротив, больше не чувствуя себя живым человеком. Было ощущение, что сегодня его убили во второй раз. Пустые душа, сердце, глаза и разум не могли выдать ничего, кроме пустоты. Он услышал каждое слово и понял суть, но выдать в ответ хоть что-то, кроме молчания, не мог.       Один вечерний бокал превратился в опустошённую наполовину бутылку. Не было ни сил, ни эмоций. Ему лучше жилось в неведении. Без правды было легче… А теперь пусто, и эта пустота поразительно тяжёлая.       Осушив очередной бокал, Тэхён негромко произнёс, нарушая тишину между ними: — Ты вырастил прекрасного сына. — Я мог… — Чонгук прервался на вдох, — иначе? Растить… Джиу… любить… и… хорошего человека… — это было… моё… долгом… — Короткая пауза последовала после осознания ошибки. — Долг, — слова давались с огромным трудом. — Из… из любви… к тебе… я… стал… отцом… — Чон запнулся, подбирая слова, — ты… видел… во мне. — Почему ты не пришёл раньше? — спросил Тэхён. — Я бы… сейчас… тоже нет, — честно сказал Чон, выдыхая почти после каждого слова. — Время шло… Я не могу… простить… себя. — Набрав побольше воздуха, Чонгук добавил: — Тот день… и… поступок. Вина… во мне. И я… не могу… это изменить. — Небольшая пауза позволила отыскать ещё немного сил, чтобы продолжить: — Поэтому… я не смотрел тебя… не говорил… тяжело было. — А сейчас что изменилось? — Ничего. Честно… сть… — это… — очередная пауза на мгновение погрузила их в тишину, — то, чем… я могу… благодарить за всё… что ты… делаешь. — Я был бы тебе очень благодарен, если бы двадцать один год назад ты не прогнал меня за порог.       Чонгук долго смотрел ему в глаза, собирая крохи сил, чтобы тихо и глухо ответить: — Я… не могу… вспять. — Я знаю, — тяжело и обречённо выдохнул Тэхён. — Что тогда, что сейчас мне легче простить тебе измену, чем то, что ты лишил меня себя и сына, — произнёс он напоследок и всё же покинул кухню.       Тэхён не обернулся, не остановился и больше не вернулся обратно. Впервые Ким отправился спать в свою комнату, а не рядом с Чоном. Он слишком устал, ему нужен покой, а рядом с Чонгуком Тэхён его сейчас не отыщет.       Чонгук проводил Тэхёна взглядом на второй этаж, а следом посмотрел на пустой бокал, сохранявший отпечаток губ Кима. Он сидел в абсолютной тишине, глядя на стекло и не собирался покидать кухню. Самая искренняя комната вновь стала буферной зоной, где снова не осталось жизни. Сейчас никто из них не уйдёт безвозвратно: здесь Тэхёнов дом, а Чонгук не в состоянии самостоятельно дойти до ворот, а ещё же одеться нужно… Что будет завтра — неизвестно. Возможно, они больше не заговорят друг с другом, а быть может, наоборот, — поговорят вновь, но уже иначе. Не прогони он Тэхёна в прошлом, останься с ним до утра, было бы всё по-другому? Уже не проверить и не узнать. Они там, где есть — это результат ошибок прошлого.       Тяжело выдохнув, Чонгук всмотрелся в открытую бутылку любимого Тэхёнового вина. Та была наполовину пустой или наполовину полной — зависит от перспективы взгляда. Чонгук видел полупустую бутылку, пустой бокал и одиноко брошенную пробку.       Оперевшись на трость, Чон поднялся с места и осторожно обошёл стол, останавливаясь там, где сидел Тэхён несколькими минутами ранее. Трость снова осталась без взваленного на неё веса — Чонгук опирался на собственные ноги, надеясь устоять. Правой ладонью он попытался ухватить низ бутылки — та была слабой, но Чон в неё верил. Левая же подхватила пробку, и, приставив её к горлышку, Чонгук попытался надавить на неё, чтобы перекрыть доступ кислороду. Ему показалось, что дубовая пробка поддалась и вошла внутрь, но бутылка качнулась — пальцы правой руки были не в силах сжать стекло, — и та упала на бок, покатилась в противоположную от него сторону, разливая красную жидкость по столу, а следом упала на пол, разбиваясь вдребезги.       Чёрт!       Хотел сделать хоть что-то для Тэхёна — закрыть бутылку, чтобы сохранить его вино до утра, — в итоге разбил её к чертям. — Чонгук! — послышался громкий, взволнованный голос, и Чон обернулся, встречаясь глазами с испуганными карими.       Тэхён спешно спустился вниз, подскочил к Чонгуку и принялся обеспокоенно осматривать и ощупывая его на наличие увечий. Он до спальни дойти не успел, как услышал грохот, доносящийся с кухни. Душа к богу едва не отправилась от страха, что с Чонгуком что-то случилось. Всё плохое вмиг стёрлось, улетучилось, а зияющая пустота заполнилась паникой. — Я в-в норме, — тихо сообщил Чон, наблюдая за перепуганным Тэхёном. — А я — нет! — в сердцах бросил Ким, отступая на шаг от Чонгука и нервно зачёсывая волосы назад. — Я с тобой с ума сойду, — более спокойно добавил, поумерив беспокойство и вспыльчивость. — Вино… упало, — сказал Чонгук, продолжая разглядывать Тэхёна вблизи. — Чёрт с ним, — выдохнул Тэхён, полностью вернув себе самообладание. — Я перепугался, что с тобой что-то случилось.       Тяжело вздохнув, Ким осмотрел небольшой погром и, завидев, как Чонгук подхватил трость, намереваясь начать уборку, силком усадил его на стул и пригрозил, чтобы не двигался. Для полноты всеобщего хаоса не хватало только, чтобы Чон поскользнулся на разлитой по полу жидкости или травмировался осколками.       Чонгук молчаливо сидел, словно нашкодивший кот, наблюдая за таким же молчаливым Тэхёном, активным в отличие от него. Чайник щёлкнул, бумажные полотенца накрыли разлитое на столе вино, также укрыли и пол. Пока полотенца впитывали последствия Чоновой «помощи», перед ним тихо опустилась кружка с дымящимся чаем. Чонгук оторвался от чашки, чтобы взглянуть на Тэхёна и сказать короткое: «Спасибо», но тот уже опустился вниз, на корточки, собирая большие осколки бутылки.       Осколки разлетелись по всей кухне — собрать их разом будет сложно, ведь те не только были разной формы, но и залетели в самые отдалённые уголки. Большие Ким мог аккуратно собрать, а вот маленькие или совсем крошечные собирать было проблематично, да и увидеть их все не представлялось возможным. Поэтому в ход пошёл более надёжный помощник, чем руки и глаза, — пылесос. — Если мой пылесос испортится, — произнёс Тэхён, закончив пылесосить и взглянув на Чона, — ты купишь мне такой же.       Чонгук согласно кивнул, и Тэхён собрал бумажные полотенца со стола, протирая его влажной тряпкой. Следом, ополоснув кусок ткани, Ким дополнительно протёр пол и вновь обратился к Чону: — Чай допил? — спросил, не заглядывая в кружку. Чонгук снова согласно кивнул. — Отлично. Спать пошли.       Оставив пустую чашку на столе, Чонгук, опираясь на трость, поднялся с места и осторожно пошёл в направлении гостиной. Тэхён шёл следом для подстраховки, но Чонгук дошёл самостоятельно. — Доброй… ночи… — впервые и тихо пожелал Чонгук, завернувшись в одеяло. — Доброй, — произнёс в ответ Тэхён.

***

      Утро не принесло с собой облегчения после ночи. Чонгук снова молчал — вчера наговорился, — и не особо смотрел на Тэхёна, а Ким, в свою очередь, не сильно-то и обращал на это внимания — привык уже, да и, честно, сил ни на что не было.       Утренняя зарядка, завтрак, душ, приём таблеток — прошли в удушающей тишине, но никто не торопился её оборвать. Позже, по расписанию, были врачи и плаванье — они тоже не заставили их нарушить молчание, что нависло над ними грозовой тучей. Обед ничего не изменил. Дальше по плану была прогулка в парке, но Тэхён молча указал ему на машину и повёз в неизвестном направлении. За неделю поездок с Кимом по острову Чон успел запомнить несколько дорог и пейзажей, которые они проезжали, но этим путём они точно не ездили раньше. — К-куда мы… — Чонгук чуть нахмурился, стараясь подобрать слово, — пр… приехали? — спросил, первым нарушив молчание, когда Ким припарковался между двумя неизвестными белыми зданиями. — На работу, — кратко ответил Тэхён. — Деньги имеют свойство заканчиваться. Тебе тоже на пользу пойдёт. Будешь сейчас мелкую моторику и сенсорную стимуляцию улучшать.       Отворив дверь и включив свет, Тэхён скинул с себя лишние вещи, открыл окна на проветривание и мельком осмотрел пространство на чистоту. Чонгук тоже осмотрелся, но неспешно. Он медленно обводил глазами каждый квадратный метр, изучая рабочее место Кима и его творения, что красиво стояли внутри деревянного стеллажа.       Новая гончарная студия Тэхёна была поменьше той, которой он владел в Сеуле. Чонгук редко бывал там, чаще всего он заезжал в магазин, чтобы посмотреть на новые работы и прихватить пару наборов посуды домой. Ну, потому что зачем покупать, если можно взять бесплатно у Тэхёна. Ким домой свои шедевры не тащил, поэтому их забирал Чонгук. Удивительно, как прошлое и настоящие переплетались в этот момент. В прошлом в связи с занятостью ему так и не удалось взять частный урок по гончарству — и вот жизнь преподнесла ему сюрприз. Желали — получите, распишитесь. С опозданием в двадцать один год, правда… Но лучше поздно, чем никогда. — Держи, — сказал Тэхён, протянув специальный фартук. Вещи тот, конечно же, не особо спасёт, но что поделать, если про сменную одежду Ким не подумал. — У меня через полчаса групповое занятие. Я подготовлю тебе место, покажу, что и как делать, и ты без спешки, аккуратно будешь работать, — сухо и по факту говорил Тэхён, завязывая фартук за спиной Чона. — Я… у меня… получится сделать, — Чон коротко вздохнул, — кружку? — поинтересовался, продолжая разглядывать студию. — Да, это несложно.       Усадив Чона в углу, чтобы тот не терялся среди детей, которые вскоре придут, и не мешал ему подготавливать студию к занятиям, Тэхён скрылся в подсобке, громко чем-то шерудя.       Взгляд Чонгука вновь приковали кружки, что стояли на полках, украшая помещение, и он внимательно их рассматривал. Белая посуда с изображением ягод голубики притянула к себе внимание. Та выглядела просто, аккуратно, нежно. Раньше он бы сразу же подхватил чашки с полки и, обернув в защитную пузырчатую плёнку, пряча следом в бумажный пакет, с радостью тащил домой новую прелесть. Сейчас он так не сделает: руки слабые, да и положение уже другое.       От мыслей вновь отвлёк Тэхён, с полными руками покидая подсобку. Глина, тряпки, посуда — постепенно заполняли пустые поверхности. На его гончарный круг опустился небольшой кусок сырья, а следом перед глазами появилась маленькая миска с тёплой водой. Вскинув недоумённый взгляд чёрных глаз на Тэхёна, Чонгук ждал указаний, потому что совершенно не знал, что нужно делать.       Не став ничего говорить, Тэхён опустил миску на пол и слегка окунул пальцы в тёплую воду. Оказавшись за спиной Чонгука, он подхватил его руки, увлажняя их каплями, что стекали по ладоням, и прикоснулся ими к куску глины. — Тебе не нужно крутить круг, — сообщил Тэхён, Чоновыми пальцами разминая довольно влажную глину. — Просто мни её, разделяй, скатывай из небольших кусочков шарики или скручивай колбаски. Можешь также разминать и сжимать её в кулаке.       Тэхён наглядно продемонстрировал, как нужно делать, а затем отпустил его руки и вновь скрылся в подсобке. По ладоням пробежал холод, и Чонгук заторможенно моргнул, попав в прострацию прошлого. То, что когда-то являлось обыденностью, сейчас казалось чем-то сверхъестественным. Столько лет минуло в небытие — ощущения прикосновений давным-давно забылись, кожа стала более сухой… Он помнил эмоции, помнил события, какими бы они ни были, но не помнил ни запахов, ни прикосновений, ни тепла — снегом запорошило прошлое. Чон знал, что летом солнце горячо сияло, но не помнил, как лучи обжигали его. Забылось… Как бы Чонгук ни хранил память — всё забывается. — Здесь тебе ракушки, монеты, пуговицы, — произнёс Тэхён, снова вырвав его из мыслей. — Можешь вдавливать их в глину. Внизу есть несколько трафаретов — заполняй их, если хочешь.       Чонгук так и не притронулся к глине самостоятельно, а Ким уже усложнил ему задачу, оставив на поверхности ёмкость со всякой всячиной. Тэхён в полусогнутом виде, продемонстрировал, как и что делать с трафаретами и пуговицами, но уже не прикасаясь к его рукам. У Чона работала лишь левая рука, и будет явно затруднительно делать что-либо правой — именно ей и придётся работать, чтобы разрабатывать конечность.       Входная дверь открылась, впуская в студию детей вместе с родителями, отвлекая Тэхёна от него. Чонгуку казалось, что Тэхён был подобен воде: он всё пытался за него ухватиться сегодня, а тот, просачиваясь сквозь пальцы, постоянно ускользал.       Вошедшие с широкими улыбками поприветствовали Кима и, не успев снять верхнюю одежду, начали делиться последними новостями — всё же они три недели не виделись с учителем. Родители, передав школьников в надёжные руки, удалились из студии на полтора часа. Ребятишки даже не обратили внимание, что родители с ними попрощались и ушли — всё их внимание было приковано к Тэхёну.       Ни через десять минут после начала урока, ни через двадцать — дети не желали замолчать: они по очереди рассказывали про успехи в школе, планы на сегодняшнюю лепку и, конечно же, раз сто повторили, что безумно скучали по учителю.       Давно отвыкнув от школьников, Чонгуку, в отличие от Тэхёна, поначалу было некомфортно находиться рядом с таким огромным количеством детей, но нужно отдать должное — вели себя спокойно и воспитанно. Никто никого не перебивал, не вредничал. Если быть точнее, то говорили они приглушённо, словно глина могла испортиться от громкого голоса. Может, и могла? Чон-то не в курсе. Он первый раз с глиной работал.       Тэхён находился в своей сфере, на правильном месте — это было не только заметно взгляду, но и чувствовалось сердцем. Ким улыбался, ему было комфортно, он не испытывал никакого напряжения. Казалось, рядом с детьми все его проблемы и заботы напрочь стирались, оставляя лишь светлые лучи, которые дарили ему радость. Он выглядел умиротворённо. Чонгук видел его таким давно. Больше двадцати лет назад. Наблюдая за ним в работе, лёгкая улыбка просилась украсить Чоновы уста. Может, совсем лёгкая и возникала на его лице периодически, но Кимом точно замечена не была. Он был слишком увлечён учениками, пока Чонгук был увлечён им.       И всё же… Всё могло быть иначе.       Детская группа сменилась подростками, те, в свою очередь, сменились людьми постарше. Чонгука вымотало количество людей, Ким же, в противовес Чону, выглядел довольно энергично.       Едва дверь за последним учеником закрылась, Тэхён вернулся к нему и внимательно осмотрел проделанную Чоном работу. Множество шариков с пуговицами были аккуратно выложены по кругу. Чон очень даже неплохо оценил свои «творения» — для первого раза даже отлично, учитывая, что правая рука всё ещё ослаблена. Среди большого количества шариков Тэхён заметил, что Чонгук пытался сделать что-то с выемкой, но Ким так и не понял, что планировалось получиться. — Что хотел сделать? — спросил Тэхён, рассматривая Чоновы творения. — К-кружку, — ответил он, запнувшись, но уверенно кивнув. — Мне нр… нравятся твои. Хотел, ну… похоже, — выдохнул наконец. — Ты уже на пути своего первого шедевра, — поддержал его Тэхён. — Только они немного по-другому делаются. — П-покажешь? — Сегодня — нет, — произнёс Ким, снимая с себя фартук и приступая к уборке помещения. — Домой нужно: таблетки, зарядка, ужин. Завтра попробуем начать делать твою кружку. К тому же дети приезжают, — напомнил Тэхён, — нужно что-то приготовить. — Мы поедем в а… аэропорт или а… порт? — Чонгук нахмурился, отмечая, что запутался в звуках. — «А» один и тот же? — спросил сам у себя, отыскав ошибку в сказанном.       Замерев с тряпкой в руке, так и не закончив вытирать собственную рабочую поверхность, Тэхён повернулся к Чону, недоумённо глядя, будто Чон произнёс что-то совершенно глупое. — Г-где мы их… встретим? — Чонгук, — произнёс на выдохе Ким, будто говорил с ребёнком, — они, может, и дети для меня, но в состоянии самостоятельно добраться из аэропорта или порта домой. Уж Наён-то точно адрес знает, — закончил он и продолжил убираться — дел впереди ещё много было.       К счастью, ученики Тэхёна самостоятельно очищали свои поверхности, поэтому Киму необходимо лишь проверить их чистоту, собрать инструменты, очистить свою и Чонову поверхность, а также протереть пол. Не так уж много уборки в конце остаётся. Тэхён старался уложиться в час, а после, погасив свет и закрыв студию, они отправились домой.       Осталось всего девять дней до финальных осмотров и проверок. Если они пройдут так же гладко, как и все до, и если ничего не произойдёт, а восстановление будет проходить так же динамично, то Чонгук сможет вернуться к себе домой. Недавно они говорили с Джиу на этот счёт: Чонгуку уже подыскали хороших врачей в Сеуле, которые продолжат его наблюдать, нашли ему помощника, который сможет постоянно присматривать, и дом немного переделали для удобства в новой реальности.       Время утекало — перетекало сверху вниз сквозь меленький промежуток в песочных часах. Тэхён постепенно готовил себя к уходу Чонгука. Да, полностью из его жизни Чон теперь не исчезнет, но находиться рядом не будет. Месяц плечом к плечу — и снова абсолютная тишина. Привычка зачастую вырабатывается за тридцать дней — Тэхён уже привык. Как бы ни злился, как бы ни уставал, как бы ни выматывался — он привык к Чонгуку по правую руку от себя.       Грустная правда жизни Ким Тэхёна: он постоянно проходит один и тот же этап «отпустить» — дочь нужно отпускать каждый раз, с братом и его семьёй приходится постоянно прощаться… Не сказать, что спустя годы Тэхёну каждый раз даётся это тяжело, всё же тяжесть в груди и пустота всегда присутствуют. Но работа всегда спасает. Спасёт и в этот раз.       Переступив порог дома, их сразу же окутал негромкий шум. Тихие разговоры и звон посуды долетали из кухни, и Тэхён, наспех стянув с Чонгука куртку с обувью, поспешил на зов сердца. Две недели без дочери болезненно отразились на нём. Наён часть него, самая родная часть, и, утратив на это время их близкую связь, Тэхён потерял частицу себя.       Окутав Наён руками, Ким ощутил, как тревожное сердце отыскало покой. Дочь была с ним всю свою жизнь и будет с ним до самого конца, а вот другие всегда могут уйти. — Ты чего исхудала-то? — первое, что спросил Ким, отпустив Наён и бегло осмотрев её. Изменения были явно заметны. — Экзамены, стресс… — протянула девушка, снова обнимая отца. Она тоже скучала… — Ты должна нормально питаться, — завёл свою старую, любимую шарманку Тэхён, отпуская дочь вновь и приступая к кухонным делам. В доме все голодные, и было бы хорошо поскорее накормить каждого, себя в том числе. — В обморок упадёшь — в больницу тебя упеку, — продолжил Тэхён, взывая Наён к голосу разума. — Будешь там под капельницами лежать. Оно тебе надо? — поинтересовался Ким, заглянув дочери в глаза.       Наён не торопилась отвечать. В кухню неспешно вошёл Чонгук, приковав к себе её внимание. Мужчина медленно передвигался, опираясь на трость. Он лишь на мгновение взглянул на девушку, а следом аккуратно опустился на стул. — Зд-здравствуйте, — проговорил негромко Чонгук, взглянув на Наён снова, и приветственно кивнул головой сыну. — Здравствуйте, — ответила тем же девушка и присела рядом с ним.       Чонгук выглядел скованным — вёл себя максимально тихо. Наён не знала его как человека, да и чувства к нему испытывала противоречивые. С одной стороны, её переполняло сочувствие, с другой — затмевала ревность. Те же самые чувства наполняли её и в отношении Джиу: сочувствие, что его умерший отец внезапно воскрес, и ревность от внезапного перетягивания внимания.       Тяжело вздохнув и осознав, что времена лёгкими не будут, Наён перевела взгляд на отца, отвечая на повисший в кухни вопрос, ответ на который так и не последовал: — Не надо. Я пью глюкозу. — Лучше бы ты мне этого не говорила, — произнёс Ким, посылая дочери грозный взгляд, заставляя ту напряжённо сглотнуть и последовать примеру Чонгука — уткнуться глазами в стол. — Джиу, — обратился Тэхён к парню, — я-то здесь, но ты-то можешь следить за здоровьем своей девушки, а? — Пап, не начинай, — попросила Наён. — Ешь! — грозно бросил Тэхён, поставив перед ней тарелку наспех разогретого риса с мясом. — И молчи.       Вскоре на столе оказалось ещё две тарелки: одна для Чонгука, другая — Джиу, но четвёртая к ужину не добавилась. Приборы были переданы в руки каждому, закуски расставлены посередине, чтобы все могли дотянуться, напитки так же были поданы на троих. Три пары глаз недоумённо уставились на Тэхёна, и Ким лишь коротко пожелав: «Приятного аппетита», ушёл на второй этаж, не присоединяясь к ужину.       Спрятавшись от всех в гардеробной, Ким сбежал к тишине. Напряжение в доме было почти осязаемым, негативно сказываясь на Тэхёне. Он и так понимал, и наблюдал, как прежние устои рушатся у него на глазах, а теперь увидел эти изменения воочию. Все, кто были ему родными людьми, вдруг ощущались совершенно чужими. Он не знал Чонгука, который находился рядом, не знал Джиу, которого когда-то растил, и терял Наён, которая хоть и приехала к нему спустя пару недель, всё равно излучала неуверенность и неловкость, которые наполняли её в родном доме. Тэхён стоял в середине этого небольшого круга из троих людей, стараясь дотянуться к каждому, удержать всех, но протягивая руку кому-то одному, автоматически отворачивался от других. Он метался, разрывался и терялся. — Что-то случилось? — поинтересовалась Наён, застав его в гардеробной.       Девушка застыла в проходе, разглядывая отца, который, сидя на небольшом диванчике, глазами исследовал собственный гардероб. Отвечать Тэхён не торопился, обдумывал, с чего бы начать и что вообще стоит говорить в его ситуации. — Просто устал, — кратко отозвался. — В отпуск хочу. — А если честно? — мягко надавила Наён новым вопросом и, присев рядом с отцом, опустила голову ему на плечо. — А если честно… — протянул Тэхён, тяжело выдыхая. — То я бы прошёл двести восемьдесят километров пешком. — Собираешься улететь в Португалию? — Не сейчас, — проговорил Ким.       Португалия, Испания, выматывающий путь — личный символ поиска себя. Тэхён и не вспомнит, сколько раз проходил его. Апатия накрывала, жизнь теряла вкус, мысли обгладывали до костей — Тэхён собирал рюкзак, вверяя дочь на время брату или родителям, и шёл. Просто шёл вперёд и в солнце, и в дождь, по-новому учась видеть и любить прекрасное. Тэхён проходил отведённые километры, минуя костёл, в котором когда-то молился, но так ни разу в него снова не войдя, надеясь однажды прийти к Чонгуку, а приходил лишь к себе. Он шёл к счастью, которое испытал лишь однажды, желая прочувствовать его вновь, совершенно позабыв о том, что счастье всегда внутри него. Путь постоянно учил его этому, пролагая дорогу к себе, освобождая от незрелости не пребывать в настоящем.       Стёртыми кроссовками, стёртыми ногами, стёртым сердцем Тэхён пришёл к себе, чтобы в один миг, увидев на пороге Чонгука, вернуться в исходную точку. У него было лишь два фронта: «Я» и «Наён» — и по двум он проиграл. Проиграл с позором. — Чонгук пробудет здесь ещё несколько дней, да и я только вернулся к работе. Но чуть позже, возможно. — А я могу пойти с тобой? — внезапно спросила Наён. — У тебя что-то случилось? — встревожился Тэхён, заглядывая дочери в глаза. — Ну, если можно так сказать, то да, — неопределённо ответила девушка, пожав плечами. — Понимаешь, я тут совсем недавно узнала, что, оказывается, у моего папы была другая семья и другой ребёнок до моего появления. Этот ребёнок — мой парень. Он называет тебя отцом, его биологический отец живёт в нашем доме — и на фоне всего этого, как бы так помягче выразиться, я чувствую себя чужой. — Это совсем не так, — поспешил произнести Тэхён, крепко прижимая дочь к себе. — Прости, — добавил он тихо, — что своими действиями заставил тебя думать иначе.       Дочь согласно кивнула ему в плечо, и Ким отстранился, глазами вперившись в, катившиеся по щекам Наён, слёзы. Мягко прикасаясь подушечками пальцев к лицу, Тэхён утёр её влажные дорожки соли и легко, едва заметно, постарался приподнять уголки губ в ободряющей улыбке. — Знаешь, что? — проговорил Ким, следом замечая, как дочь вопросительно вскинула брови. — А поехали с тобой развеемся? — Вдвоём? — Конечно, — ответил Тэхён. — Надевай удобные вещи, да потеплее, а то вечер уже, и спускаемся, — энергично проговорил Ким, наполняясь силами и спешно вскакивая на ноги, подбирая себе вещи поудобнее. — Куда мы поедем? — спросила Наён, поднимаясь следом. — Узнаешь позже. Давай поторопимся, — подгонял её Тэхён.       Пришло время сделать так же, как сделал Чонвон — взять за руку собственного ребёнка и вывести на разговор. Наверное, если бы господин Чон не сделал бы так с ним, Ким до этого сейчас бы не додумался. Удивительно — семья Чон его разрушает и спасает одновременно. — Мы уехали, — бросил Тэхён, прежде чем покинуть дом. — Куда? — спросил Джиу, но его вопрос заглушил хлопок двери.       Путь к пункту назначения занял около сорока минут с небольшой остановкой у круглосуточного магазина. Тэхён с обеда ничего не ел — необходимо было хоть чем-то порадовать желудок, а Наён захотелось добавить вечеру хоть чего-то сладкого. Прихватив дополнительно по лимонаду и не забыв про салфетки, они поехали дальше, минуя вечерние виды острова, которые удавалось разглядеть благодаря ярко светящим фонарям.       Город давно погрузился в темень, и если дорогу освещал яркий свет, то небольшую поляну, скрытую холмом, осветить не удосужились ни одним фонарём. Выбравшись из машины, Тэхён включил фонарик на телефоне, а Наён застегнула молнию куртки, поёжившись от холода, что приносили с собой волны моря. — Давай руку, — сказал Тэхён, протягивая свою. — Сейчас покажу тебе красивое место.       Дочь вложила ладонь в его раскрытую, и Ким повёл её по протоптанной тропе вверх. Наён хотелось бы осмотреться, увидеть, что находится вокруг, но слабый свет телефонного фонарика не позволял глазам видеть что-то помимо песка под ногами. Поэтому девушка просто смотрела себе под ноги, чтобы внезапно не споткнуться об одиноко брошенную ветку, и молча шла за отцом.       Поднявшись на вершину не особо высокого холма, но отдалённого от шумного центра острова, Тэхён подвёл дочь ближе к краю и, отпустив её руку, сел на землю. Погасив фонарик, Ким зашуршал пакетом и вытащил оттуда рисовый треугольник. Наён опустилась рядом, но в пакет не заглядывала — есть не хотелось.       Взглянув на тёмное море, на поверхности которого сияла луна, Наён болезненно прикусила губу. В силу юного возраста или обострённого эгоизма Наён отдалилась, переживая ревность, злость, обиду от внезапно свалившейся на неё информации и новых жильцов их дома, а также прошлого, которое непрошено ворвалось в настоящее и перетягивало внимание отца, как одеяло, от одного к другому.       Луна такая же одинокая, как её отец… Марк Твен писал: «Каждый человек, подобно луне, имеет свою неосвещённую сторону, которую он никому не показывает». Вот сейчас она смотрела на луну и видела свет, который освещал путь в темноте; посмотрит на отца — тоже увидит свет, который освещает её жизненный путь и путь его учеников. Они оба яркие и оба не согреваются солнцем. Луна отражает солнечный свет, поэтому имеет возможность излучать своё собственное сияние. Но оно не греет. Что уж говорить о другой стороне, которая находится в темноте. Мы же всё-таки люди, а не луны — тянемся к теплу и любви. Разве вправе она осуждать отца за то, что его совершенно не освещённая сторона потянулась к Чонгуку, чтобы почувствовать себя вновь человеком? Не отцом, не учителем, не взрослым мужчиной, а человеком, который тоже хочет быть кому-то нужным, который хочет разделить с кем-то свой ужин, который хочет позаботиться о ком-то, который хочет к кому-то отозваться тихими вечерами, который просто хочет любить.       Шумно выдохнув от потока мыслей в голове, Наён уложила голову отцу на плечо и негромко спросила: — Ты часто здесь бываешь? — Нет. В основном бываю здесь, когда гостей полный дом. А так ездить сюда без надобности. — Что ещё ты от меня скрываешь? — Периодически я курю, — признался Тэхён. — Это я знаю, — вздохнула девушка. — Видела тебя пару раз. — Надеюсь, ты себя не травишь. — Ну, я как-то раз стащила у тебя одну сигарету, — мягко засмеялась Наён, — но сразу же выбросила. Думала, помру от кашля. Тебе тяжело? — вдруг спросила, сменив лёгкость на серьёзность. — Так же, как и тебе, — ответил Ким, исследуя глазами ночной горизонт. — Ну, нет… — протянула несогласно Наён. — Это разное. Ты его до сих пор любишь… — произнесла девушка утвердительно. — С чего ты так решила? — Стал бы ты за чужим тебе человеком так ухаживать? — Сердце отзывается, — честно ответил Тэхён.       Больше двадцати лет прошло, дни давно тысячами отсчитываются, жизнь, казалось, давно замела снегом все дороги, чтобы путь было невозможно найти — а они всё равно встретились вновь. «К сожалению», — сказал бы Ким сейчас. Иногда лучше любить человека на расстоянии, лелеять память о нём и ценить то прошлое, что было, чем снова оказаться на расстоянии вытянутой руки. Его жизнь не была простой, но явно была проще, чем последние три недели около Чонгука. — Он скоро уйдёт… — напомнила Наён. — Что будет тогда? — Ничего, — пожал плечами Тэхён. — На круги своя уже ничего не вернётся, но и жизнь особо не изменится. Каждый вернётся в свою реальность. А вот ты с Джиу — уже другой вопрос. — Я недавно смотрела его детство, — тихо произнесла дочь. — Мгм… — многозначительно протянул Ким.       Детство Наён и Джиу отличалось. Он мог сравнить лишь первые три года жизни детей, ведь после сына у него отобрали, — и у Джиу оно было более счастливым. У него было два родителя, которые постепенно, но погрузились в любовь. Эту любовь они излучали сыну. У Наён родители были разбитые: Лия — здоровьем, Тэхён — прошлым. Лия любила его, а он просто был. Был пустой оболочкой, которой пришлось ввязаться в большой отцовский бизнес, растить новорождённую дочь, ухаживать за умирающей супругой и при всём при этом самому пытаться выжить. Он изо всех сил старался дать Наён лучшее, восполнять родительскую любовь за двоих, уделять как можно больше внимания, делать её жизнь яркой и счастливой… Но те три года имели лишь несколько поистине счастливых моментов, которые были запечатлены на фотографиях в её когда-то детской комнате, а сейчас хранились в альбоме, спрятанном среди книг. Тэхён мог дать дочери куда более счастливое детство, но в их семье было слишком много «если бы»… — Мне казалось, что я смотрю на совершенно незнакомого человека. У тебя там глаза сияли… — сказала Наён, возрождая в памяти картины из детства Джиу. — Я просто был молодым, — отозвался Тэхён.       Молодым, любимым, влюблённым, счастливым… — Я, может, в твоих глазах всё ещё ребёнок, но дурить меня не пытайся, — бросила чуть более резко девушка, продолжая смотреть на отражение луны в воде. — В любом случае это было слишком давно, — с горечью в голосе выдохнул Ким. — Если бы сейчас Чонгук попросил тебя остаться, ты бы остался? — задала Наён вопрос, который поселился в её голове после просмотра детских кассет Джиу. — Не думаю, — ответил Тэхён. — Что останешься? — Что попросит…       Они не торопились вернуться домой. Просидели на холме до глубокой ночи, разговаривая обо всём, о чём только можно, ели снеки, иногда громко смеялись, а иногда очень тихо произносили сокровенные вещи. Лишь когда холод стал действительно кусачим, а часы пробили несколько минут после трёх утра, Кимы осторожно спустились к машине и неспешно поехали домой.       Каким бы тяжёлым ни был их ночной диалог, всё же он сблизил их даже сильнее, чем они были до последних событий. У них с Наён есть ещё завтра — и в воскресенье она снова уедет. До выходных, конечно, но всё же. Сколько Наён ещё будет приезжать к нему каждую неделю? Пройдёт немного времени — у неё появится уже собственная семья. Звонить каждый вечер перестанет — будет уже не до отца; приезжать, дай бог, будет раз в несколько месяцев…       Ему всего-то сорок четыре — многие говорят, жизнь только начинается, а он отчего-то чувствовал себя уже брошенным шестидесятилетним одиноким стариком. Те мысли, которые преследовали его в двадцать, догнали его и в двадцать девять, и в сорок четыре… Тэхён стремительно от них убегал, а они всё равно взяли его в плен. Что с ними делать сейчас — он не знал. Знал только горькую правду, как бы ты ни старался убегать от одиночества — ты будешь его испытывать. Оно не всегда про тотальное отсутствие людей рядом, оно и про ощущение себя одиноким среди людей, даже среди близких. Вот такое вот универсальное чувство, которое не имеет ни возраста, ни места, ни других факторов. Оно просто есть: везде и всюду.       Тэхён всегда оставался рядом, пока был нужен, никогда не уходил первым и не подумал бы. Может, роль его такая в жизни — быть рядом, пока он необходим, а после переходить в другие руки? Ким был рядом с Чонгуком и Джиу, пока был нужен им. Может, он был нужен им и после, но его попросили уйти. Он был нужен Лие, пока та восстанавливалась после инсульта, а после боролась с раком. Он был нужен Наён, пока она не выросла и не упорхнула из родного дома. Возможно, сейчас он не нужен был Чонгуку, но всё же Тэхён оставался рядом. Врачи дали хорошие прогнозы, угрозы повторного инсульта не наблюдалось, у Чона отличная динамика восстановления, так что надобность в нём и здесь почти закончилась. Возможно, через пару-тройку лет он будет нужен внукам… Но до тех пор ещё дожить надо, а пока он будет стараться заполнять пустоту внутри себя своими учениками, которые хоть на время, но позволяли ему чувствовать себя не одиноким и нужным. — Тэхён… — внезапно прозвучало в ночной тишине, едва Ким опустился на диван в гостиной. — Мгм? — Джиу хотел бы… приезжать… к тебе, — сказал Чонгук, чуть запнувшись на середине. Потом тихо повторил, будто проверяя: — Приезжать… к тебе… да. — Я не против, но пусть спросит, не против ли Наён, — проговорил негромко Тэхён. — Она не привыкла делить меня с кем-то. Доброй ночи, — добавил, не позволяя затянуть беседу, если та, конечно, планировалась в четыре утра. — Доб-доброй, — ответил тем же Чонгук, и Тэхён услышал, как Чон посильнее кутался в одеяло.       Осталась пара дней…

***

      Утро выходного, субботнего дня началось непривычно шумно. Тэхён давно не просыпался от стука посуды на кухне, ведь его спальня находилась на втором этаже, да и Чонгук поднимался вместе с ним, а не раньше. Но сегодня у него эксклюзивный будильник, долетающий из кухни в гостиную — стук, похожий на неумелые пальцы, бьющие по расстроенным струнам гитары. Открыв глаза и ощутив в них сухость, Ким проморгался и постарался тихо подняться с дивана, чтобы не разбудить Чонгука. — Чего тебе не спится? — хрипло поинтересовался Тэхён, шаркая по полу кухни. — Я вообще не спала, — сообщила Наён, — экзамены учила. — Никакие предметы не стоят бессонных ночей, — произнёс Ким, наблюдая за дочерью, у которой всё валилось из рук. — Садись, я сделаю тебе кофе.       Чмокнув Наён в макушку, Тэхён отобрал у неё кружку и щёлкнул кнопкой чайника. В следующее мгновение на столешнице появилась ещё одна чашка и банка кофе. Киму сегодня точно понадобится литр этого горького напитка, который его толком не бодрит. — Я не хотела тебя разбудить, — негромко произнесла девушка, подхватывая горсть фисташек. — Не волнуйся об этом, — махнул рукой Ким и достал из холодильника бутылку молока. — Пр-простите, если я… вам помешал, — произнёс Чонгук, появившись на кухне, и Тэхён достал дополнительную чашку только уже для чая. Голос был почти ровным, но немного осторожным — Чон следил за каждым словом.       Ким стоял спиной к дочери и Чону, так что не видел, как Наён изучающе смотрела на Чонгука, пока тот наблюдал за её отцом. Девушка разглядывала его несколько секунд, поедая орехи, и, тяжело вздохнув, взглянула на утренний туман за окном. Наверное, она всё ещё ребёнок, как говорит отец, потому что никак не могла побороть то чувство ревности, что возникает в груди каждый раз, когда рядом с ними появляются Чонгук с Джиу. Раньше она была одна, а сейчас их трое. Вот вроде мысли разложились по полочкам, осознание жизни и отношений тоже уложились в голове, но она всё ещё папина дочка, которая хочет всё его внимание себе. Пусть разумом она понимала происходящее и как ей следовало бы реагировать на сложившую реальность, но вот с чувствами придётся поработать. — Я вас тоже разбудила? — спросила Наён, отворачиваясь от окна.       Девушка взглянула на Чонгука, отмечая, что взгляд у него уставший, но добрый. Был бы он плохим человеком, отец не связал бы с ним свою жизнь, не светился бы так ярко, что даже видеозаписи двадцатилетней давности передавали его лучи.       Чон всё так же скованно и тихо сидел с ними за столом, явно испытывая дискомфорт, но помимо ревности никаких плохих чувств и эмоций у Наён мужчина не вызывал. Присутствовала, правда, лёгкая грусть от осознания разницы между Тэхёном-Чонгуком и Тэхёном-Лией, а также ею и Джиу, но она никак не могла повлиять на прошлое, которое уже написано. Как бы ни было неприятно, ей нужно принять, что в жизни родителя есть и другие люди, которые несут в себе ценность. В любом случае, сколько бы людей ни окружало её отца, она была, есть и будет его самой родной частью. Может, если она не будет сторониться Чонгука, а наоборот попробует хоть немного узнать его лично, то перестанет ощущать ревность? Всё же Чон — отец её парня и любимый человек папы… — Нет, — тихо ответил Чонгук, коротко покачав головой. — Я… не спал. — После короткой паузы добавил чуть мягче, будто уточняя самому себе: — Просто… не получилось. — Плохо у нас спится? — продолжила спрашивать Наён, подхватывая с пиалы виноград — орехов уже наелась. — Да нет, — Чонгук пожал плечами, на секунду опустив взгляд. — Всё… хорошо. Сегодня… что-то… пошло не так, — последние слова он выдохнул почти вполголоса, словно не хотел заострять внимание.       Запах горячего кофе наполнил кухню, приятно обволакивая нюх. Запах чая не был таким же насыщенным, как кофе, но тоже добавлял своих нот в тихое утро. Расставив напитки перед жильцами, Тэхён сел напротив дочери с Чонгуком и мельком осмотрел их. В воздухе повис ощутимый дискомфорт, но, в отличие от двоих взрослых, молчаливых людей, которые за три недели вместе привыкли к этому чувству, Наён не хотела находиться в нём. — Мы с вами так и не познакомились, — сказала девушка, не притронувшись к кофе. — Я Ким Наён. — Чон… Чонгук, — представился он в ответ, едва заметно споткнувшись на первом слоге. — Рада с вами познакомиться, — всё шло по стандарту. — Я тоже, — сказал Чон, мягко ей улыбнувшись. На этот раз голос прозвучал увереннее, даже немного теплее, чем раньше. — Папа рассказывал, что вы ездили в гончарную студию, — продолжала вести беседу девушка, — мы сегодня к вам присоединимся. — Ты тоже… занимаешься… гончарством? — спросил Чонгук. Паузы между словами были короткие — не от запинки, а от привычки давать себе время, чтобы выговорить предложение чётко. — Немного, — улыбнулась Наён. С каждой фразой, пусть и стандартной, атмосфера между ними становилось комфортнее. — Было бы странно, если бы я не занималась им, учитывая, что это дело жизни папы, — добавила следом, ощущая, что диалог протекал легче, чем вначале. — Помогает голову разгрузить, да и бесплатно можно кружку стащить, — произнесла девушка, вызывая у Чонгука слабый смешок. — Я тоже… бесплатно кружки… таскал, — усмехнулся Чон, вспоминая былые времена.       Тэхён в диалог между дочерью и Чонгуком не встревал. Он глядел в окно, попивая кофе и краем уха вслушиваясь в произнесённые фразы. — Что ж, у нас есть кое-что общее, — улыбчиво протянула Наён. — Вы бывали в студии папы раньше? — внезапно спросила, зацепившись за последнюю фразу. — Бывал, — сказал он после короткой паузы. — Но в магазин… часто заходил. Чаще, — исправил себя. — У папы только онлайн заказы, — нахмурила брови девушка, не понимая, о каком магазине идёт речь. — Был… в Сеуле, — сообщил Чонгук. — Оу… — протянула Наён. — Я бы посмотрела на старые папины работы. — Я покажу, — произнёс Чонгук и потянулся к телефону.       Чон листал галерею, желая найти фото посуды, а девушка тем временем взглянула на отца. Тэхён продолжал молча пить кофе, глядя в окно и не встревая в разговор. Наён, посматривая то на отца, то на Чона, вдруг задумалась, а если бы Чонгук реально захотел остаться? Есть ли хоть малейшая вероятность такого исхода? Возможно, есть. Иначе стал бы он хранить фото папиных изделий столь долгое время? В таком случае смог бы отец вновь так же ярко засиять, как когда-то? Или кто сгорел, того не подожжёшь? — Вот, — сказал Чонгук, отыскав старые фото, и протянул телефон Наён. — Это… самые первые. Можешь… листать вперёд, там… ещё есть. — Выглядят круто, — прокомментировала дочь. — Пап, ты оказывается был рождён для гончарства, — произнесла Наён, вызывая лёгкую улыбку на губах отца. — О! — слегка повысив громкость, воскликнула. — Я видела эту кружку у Джиу. Пап, прости, — протянула разочарованно, взглянув на Тэхёна, — увидев её не признала твой почерк. — Это какую? — заинтересовался Ким, отворачиваясь от окна и нарушая собственное молчание.       Дочь повернула экран телефона Тэхёну, демонстрируя его старое изделие. Белая кружка с нарисованным львёнком смотрела на него сквозь бездну двадцати лет. Она была одной из первых, созданных в студии, и сделана была специально для Джиу. — Удивлён, что она ещё цела.       Чонгук хотел сказать, что он аккуратно бережёт все его творения, но не стал этого делать. Он лишь поджал губы и сделал первый глоток чая.       Джиу спустился к ним попозже. Троица к тому времени уже успела позавтракать и даже сделать зарядку. Наён решила не оставаться в стороне, а присоединиться и к физическим активностям тоже. Девушка чувствовала себя разведчиком: пристально наблюдала за Чонгуком, вслушивалась в его фразы, смотрела, как он ведёт себя с отцом, как взаимодействует… В общем, рассматривала Чона, как под микроскопом.       Особое внимание Наён уделила им в студии. Отец осторожно и мягко прикасался к рукам Чонгука, помогая ему работать с глиной. Тэхён аккуратно корректировал Чоновы движения, помогая в создании эксклюзивной кружки. Он деликатно держал ладони Чонгука, подсказывая, где нужно надавить на сырьё, а где, наоборот, — легко скользить по влажной глине.       Наён наблюдала за ними и вдруг поняла: ей бы хотелось, чтобы Чонгук остался здесь. Человек меняется, когда сердце оживает, — девушка наглядно видела изменения в отце и чувствовала, как от него исходит особая волна тепла и нежности. Сохранить бы этот луч света, который просочился в жизнь отца… Да как это сделать и стоит ли лезть в их отношения? — О чём задумалась? — спросил Джиу, отвлекая Наён от мыслей и наблюдений. — А? — переспросила девушка, обратив внимание на Чона младшего. — О чём задумалась? — повторил свой вопрос. — Да так, — отмахнулась Наён и вернулась к работе с глиной.       Под пальцами Чонгука кусок глины постепенно становился более мягким — разминать его было легче, чем в самом начале. Почувствовав, что материал хорошо подготовлен, Ким включил круг и попросил его выровнять заготовку изделия по центру. Задача была не из простых, учитывая, что руки Чонгука не работали в том же темпе, что и круг. Кусок глины постоянно улетал в сторону — выровнять его не получалось. Чонгук понемногу начинал злиться, что не получалось взять такую лёгкую ситуацию под контроль, но Ким его успокаивал. Он, как вода, тушил огонь в самом зародыше. — Выдохни, — произнёс над ухом Тэхён и, сильнее прижавшись руками к его ладоням, обхватил глину. — Это нормально. Постепенно всё получится.       Сырой материал с помощью Тэхёна выровнялся по центру и под чутким руководством постепенно превращался в невысокую башню. Затем, надавливая на верхушку, она становилась ниже и шире. Мало-помалу посудина приобретала формы, подобные кружке. Их пальцы переплетались, глина скользила между ними, возвращая давно забытые ощущения. Тэхён держал не только его руки и будущую посудину, но и его самого. Несмотря ни на что, Ким Тэхён всё ещё держит Чон Чонгука.       Остановив круг, Тэхён отстранился, оставляя руки Чона одиноко лежать на загрязнённой поверхности. Тепло, источаемое Кимом, вмиг растворилось в воздухе. Чонгук слабо сжал пальцы, стараясь сохранить его крупицы, но бесполезно. Подушечки пальцев перекатывали незаметные крупицы нежных прикосновений, но они были иллюзорными — Тэхён больше не соприкасался с ним кожей. — Готово, — улыбнулся Тэхён, отделив кружку от круга и осторожно подняв изделие на уровень глаз, осматривая его. — Ты молодец. Отлично справился. Хочешь сделать ей ручку или так оставишь? — Пусть… так будет, — проговорил Чонгук. — Хорошо, тогда оставляем её высыхать, — сказал Ким, унося изделие в подсобку. — А… что дальше? — поинтересовался Чонгук. — Обжиг, глазурование и повторный обжиг, — сообщила Наён, отделяя свою кружку от гончарного круга. — Долго это… длится? — спросил Чон, на мгновение задерживая дыхание между словами. — Неделю в среднем, — произнесла девушка.       Неделя…       Чонгук не стал дожидаться, пока Ким вернётся из подсобки, а принялся самостоятельно убирать после себя поверхность. Правая рука слегка дрожала, но всё же Чон смог протереть ею поверхность круга. Желание помочь Тэхёну, хоть как-то дать ему больше мгновений отдыха, чтобы тот не убирал за ним, заставляли Чонгука прилагать больше усилий для работы рукой. Понятно, что выходило это слегка неуклюже из-за слабости в правой конечности, но всё же Чон не сдавался. Он поддерживал правую руку левой и понемногу убирал.       День был замечательным в оценке каждого. Тэхён впитывал в себя каждое мгновение, и он был бы рад, если бы завтра не наступило, потому что хотелось остаться здесь, не важно, в каком моменте: утром на кухне, в студии или в ночной тишине гостиной — но именно в этом дне.       Но завтра наступило, а за ним и послезавтра, и так череда дней. Чонгук полностью самостоятельно передвигался по дому, лишь на улице использовал трость для поддержки. Речь была практически восстановлена: иногда проскакивали лёгкие оговорки и бывали редкие паузы. Правая рука восстанавливалась медленнее всего, но не останавливалась в процессе.       Последние проверки дали хорошие прогнозы. Врачи не уставали повторять, что процесс реабилитации Чонгука и так проходил активно, а последующий этап пройдёт явно динамичнее. Доктора сообщили, что речь должна полностью восстановиться за месяц-два; ходьба уже может быть полностью самостоятельной, но если присутствует страх, то Чон может пользоваться тростью в случае острой необходимости; восстановление руки может затянуться на полгода, а вот приступить к работе он может хоть сейчас, но в пределах разумного — не более двух-трёх часов в день и не сильно нагружая себя эмоционально.       Что ж… Чонгук готов к самостоятельной жизни. Вечером приедут дети, и уже завтра он вернётся в Сеул.       Тэхён был слегка поникшим последние дни, но изо всех сил старался не показывать своего состояния, а вести себя как обычно. Это не составляло огромного труда: на уроках с детьми он смеялся, беззаботно общался с подростками и с лёгкой улыбкой слушал жизненные наставления от старшей группы, а дома оба были немногословными.       Тэхён сделал всё, что смог, чтобы помочь Чонгуку вернуться к себе прежнему, — на этом его миссия подошла к концу. Он, наверное, поступил как неотёсанный подросток — сбежал из дома с самого утра под предлогом срочного урока, — не мог он себя заставить вновь попрощаться с Чонгуком и смотреть, как тот уходит. Пусть лучше он вернётся в пустой дом, пропуская этот, разрывающий сердце, момент.       Закрывшись в студии, Тэхён тяжело выдохнул, стекая по двери на пол. Здесь было тихо и пусто. Несколько гончарных кругов стояли по периметру, минималистичный декор добавлял уюта, а кружки, что были расставлены на полках, притягивали взгляд, создавая особую творческую атмосферу. Среди десятка его чашек, десятка посуды, созданной его учениками, стояла недавно сотворённая Чонгуком. Чон доделал её и поставил на полку с готовыми изделиями.       В прошлый раз у Тэхёна остались от него пижама и тапочки, а в этот — кружка.       Не став просиживать задницу у порога, Ким надел на себя фартук, вытащил из подсобки глину и начал творить. Не хотелось думать, и гончарство могло в этом помочь. Вместо пустой рефлексии, которая его угнетала, он лучше создаст что-то новое.       Всё-таки горько…       Несколько часов Тэхён активно работал руками, заполняя поднос новыми творениями: небольшая ваза, горшок, графин, тарелка… А позже писк. Ким отвлёкся от производства новой посуды, обтёр руки и вытащил телефон. «Мы на пароме, — написала Наён. — Уже отправились».       Написав короткое: «Счастливого пути», Тэхён заблокировал телефон и положил на круг новый кусок сырья. Спешить больше некуда. Он снова один.       Во втором часу ночи дом встретил его гробовой тишиной и кромешной темнотой. Сбросив вещи у порога, Ким, не удосуживаясь включить в доме свет, с одним лишь телефонным фонариком направился в погреб. За последний месяц он вновь привык к Чонгуку, привык делить свой быт с ним, привык к тому, что рядом кто-то есть, что есть с кем и завтрак разделить, и обед, и ужин. А сейчас пусто… Кажется, пустота стала глубже, чем была до появления Чона на его пороге.       Говорят, всему есть конец. Очередной настиг Тэхёна. Но всё же он благодарен за время, что ему позволили снова провести рядом. Оно сегодня закончилось, но начнётся что-то новое. Ким отметит этот день в компании своего верного спутника, который точно не уйдёт, — вина.       Подхватив бутылку любимого красного сухого, Тэхён поднялся на первый этаж и, шаркая, вошёл на кухню, включая, наконец, свет и замирая. — Ты поздно, — тихо сказал Чонгук, глядя прямо в глаза.       На негнущихся ногах Тэхён подошёл ближе. Карие омуты намертво впились в чёрные, не веря в реальность происходящего. Стук сердца громко отдавался в ушах, а кожа покрылась мурашками. Судьба даёт второй шанс?       Опустив бутылку на стол, Тэхён остановился на расстоянии вытянутой руки, молчаливо ожидая от Чона первого шага. — Простишь? — едва слышно спросил Чонгук. — Прощу, — так же едва слышно ответил Тэхён.       Всего одно простое слово могло когда-то направить их жизнь в совершенно другое русло, но произнесено оно было лишь спустя долгие, лишённые друг друга, годы жизни. Робко соприкоснувшись лбами, Чонгук накрыл губы Тэхёна, ощущая давно забытый вкус настоящей любви. Всего лишь короткое прикосновение, но такое долгожданное — за него оба были готовы отдать всё, что у них было. — Не оставляй меня больше, — попросил Тэхён. — Не оставлю, — пообещал Чонгук.