Глава третья. Назар
25 апреля 2025 г., 22:36
Каждый раз я возвращаюсь сюда, в каком бы ни был состоянии. Дорогу помню наизусть.
Всё здесь, от ступени первого этажа в подъезде до прихожей в квартире — разваливается.
Как только я захлопываю дверь, с потолка осыпается штукатурка. Включаю свет — лампочка мигает несколько раз и внезапно, с хлопком, гаснет навсегда.
Я прохожу глубже в квартиру не разуваясь, бью по кнопкам на дисплее. Огромный сейф метр на метр открывается с писком. Забит до отвала стопками денег. Целая гора бабла.
Но мне нужна одна пятитысячная. И всё.
Кладу деньги на место, захлопываю сейф, выхожу из квартиры.
Обратно возвращаюсь минут через семь, в пакете на запястье гремят бутылки пива, какие-то полуфабрикаты и несколько блоков сигарет.
Я не задумываюсь — что есть, с кем встречаться, куда тратить свободное время. Этим вещам меня обучили, с курса я не сворачиваю, иду, как по компасу, и просто жду дня, когда цепь на шее в очередной раз натянется, чтобы одним рывком меня подтащили на старт. Затем встаю и снова иду. И так раз за разом, пока процесс не прервётся.
Врубив газ и подпалив спичкой плиту, я высыпаю еду на сковородку сразу и забываю о ней на ближайшие полчаса.
По пути обратно стягиваю с себя одежду и заваливаюсь на кровать. Хотя никакой кровати нет. Только матрас в центре комнаты. Даже не помню, сколько ему лет, и когда в последний раз менял постельное бельё.
Мышцы тянет от привычной боли. Я трачу время на то, чтобы зализать раны, пока не позовут получать новые. Больше в моей жизни ничего не происходит. Никаких сюрпризов. Всё предсказуемо.
Выжил — славно, помер — ладно. Но я ещё живой. Не ради какой-то цели, и не ради чего-то грандиозного. Я живой, потому что пока не умер.
Щёлкнув по кнопке на пульте врубаю телек и открываю банку пива.
По ящику показывают старый советский фильм. Не люблю такое. Мне больше нравится зарубежное кино. Я жму по кнопке снова, но переключить канал не выходит.
— Сука, сдох, — постучав пульт об пол, щёлкаю снова, но чуда не происходит.
Перевожу взгляд на окно и замечаю, как метрах в ста работает бульдозер; ковш зачерпывает землю и сбрасывает её на здоровую кучу. Стройка в этом районе не заканчивается никогда. Мне уже двадцать восемь лет. Стройка длится двадцать восемь ёбанных лет.
Запустив руку в пакет не глядя, достаю оттуда блок и вытаскиваю себе пачку, а из пачки — сигарету. Телек гудит фоном, за окном грохочет отбойный молот, пиво шипит из банки. Я делаю ещё один глоток. Оно шипит у меня во рту, когда я начинаю шевелиться и тянусь к тумбе. Достаю мазь и жирным слоем покрываю свежие раны на руках и лице. В отражении кусочка зеркала царапина на подбородке — здоровый уродливый рубец. Для меня просто царапина. Мажу и её тоже, задерживаю пальцы у подбородка, глядя на собственное отражение.
В памяти внезапно вспыхивает образ ребёнка, развалившегося на дороге.
Я убивал много и часто. Но не детей.
О чём-то же перед смертью думают даже такие малявки... У взрослых много сожалений. Сам не в курсе, но наслышан. А вот дети ещё нихрера не знаю о мире, и о том какая это помойка. У них нет ни надежд, ни разочарований. Как-то это всё знакомо.
Постепенно место девочки занимает совсем другой силуэт — рослый мужчина в чёрном костюме, на запястье которого болтаются золотые часы «Ролекс». Мужчина качает головой, его лицо жёсткое, будто выкованное из мрамора. Испытывающий взгляд, плотоядные светлые глаза. Молодой шеф берёт сигарету у охранника не глядя и тянет к губам. Отчуждённо затягивается, оценивает, выжидает.
Не помню, что я тогда ему сказал, как поступил… если бросаешься под колёса дорогой тачки, чтобы заработать на хлеб — особо не думаешь. Район, полный нищеты и шпаны, и блестящий чёрный мерседес, в котором сидят дядьки с ног до головы обутые в тройку — охуительная добыча для мальчишки без гроша в кармане.
Я снова берусь за бутылку пива и заваливаюсь на подушки. Воспоминание быстро развеивается, когда я пробую сконцентрироваться на фильме.
***
Неделя затишья. Грань между утром и ночью стирается. Я не очень внимательно слушаю, что болтают соседи — стены тут тонкие — постоянно приходится быть свидетелем каких-то разборок. К своему счастью я всё-таки нахожу парочку старых батареек, пробую реанимировать пульт от телека. Вроде получается. Обхожу квартиру, собираю коробки из-под пиццы и пустые банки, которым больше месяца. Видеть мусор в квартире не то что бы противно, просто когда его накапливается слишком много, я стараюсь от него избавиться. В какой-то момент микроволновка щёлкает повторно. Там остатки вчерашних котлет. Я решаю доесть их попозже, когда схожу за ещё одним ящиком пива. Дни сливаются в один бесконечный, монотонный, пасмурный поток. Кажется, что когда я бродил по дому, было ещё светло, но как только я переступаю порог подъезда, меня приветствует тёмная ночь. Одинокий фонарь освещает двор. Никого поблизости, хотя днём здесь шатается всякая шушера и бомжи, которые сидят на тротуарах с вытянутой рукой и что-то гундосят себе под нос. Бросив три пакета в контейнер по пути, я разворачиваюсь и решаю сократить дорогу до магазина через дворы, которых люди даже днём сторонятся. Вдали разносится вой гулящих малолеток. Из окон горит свет всевозможных цветов. Прогретый дневным солнцем асфальт кажется мягким, как желе. Либо от жара подошва плавится, либо это мне так от духоты мозги размягчило. В квартире это не так заметно, у меня теневая сторона, и вентилятор есть. Краем глаза я замечаю чувака, что трётся у стены в паре метров от меня. Но не останавливаюсь и не замедляюсь, проходя мимо. Человеку нужна еда. Мне еда не нужна. Она нужна телу, которое я арендую. Если плохо с ним обращаться и морить себя голодом, регенерация ухудшится. Но есть мне хочется примерно никогда. Голода просто нет. Только боль в желудке, которая напоминает о себе каждые пару часов. Была б моя воля, с радостью избавился бы и от этого процесса. Подойдёт что угодно — таблетка, инъекция, суспензия — лишь бы не тратить время. — Эй, — и следом свист. Я вскидываю голову. Ко мне навстречу трясётся парень в капюшоне, руки в карманах, походка неровная. Выпивший. — Угостишь сигаретой, брат? — Голос незнакомый. Я не задумываясь тяну руку в карман, отвечая автоматически: — Без проблем. Он подходит ближе. Я отвожу взгляд от него всего на секунду, чтоб найти пачку. Много лет я считаю эту улицу своей — хватает мгновения, чтобы она превратилась во враждебную территорию: тип подлетает на всей скорости и врезается в меня. Я поднимаю на него глаза. Лицо скрыто под маской. Затем опускаю глаза, пока не ощущая боли, но замечая торчащую рукоятку ножа у меня из брюха. Сразу за этим движением следует другое — в этот раз что-то врезается мне в спину. В этот раз боль яркая и чёткая. Ещё один нож прилетает в бочину сзади. К прикосновению холодной стали я привык, но всё происходит слишком быстро и неожиданно. Удар в спину повторяется ещё несколько раз. Когда я отшатываюсь в сторону, подо мной уже скапливается зачётная лужа. Голова начинает кружиться. Я сползаю по стене вниз, зажимая живот рукой. Два человека с ножами в руках задерживают на мне свои взгляды, затем обмениваются кивками и теряются в темноте переулка, разойдясь по разным сторонам. От неожиданности я не могу произнести ни слова. Ноги разъезжаются, когда я пытаюсь подняться. Пламенные языки скользят по ранам — теперь то я их чувствую по полной. Тихая ночь с гулом заполняется белым шумом. Он разрастается, заползая червём в оба уха. Кипящее, мерзкое чувство обволакивает рёбра и тянет вниз. Чёрно-белые мошки множатся перед глазами. Я будто ныряю под воду, сползая ниже, пока совсем не ложусь. Не думал, что двину кони в куче мусора. Завтра от меня останется лишь ржавый контур на асфальте. Зато меня хотя бы похоронят. Холод покалывает пальцы рук и ног, расходясь по всему телу. Небо тёмное, грязное от выхлопов, ни единой звёздочки, только след от ускользающего самолёта — такое чувство, будто я в невесомости. Выдыхаю полностью. Это мучительно тяжело. Веки закрываются. Усталость жуткая. Вот и всё. Подумав об этом, я поддаюсь настойчивому, но аккуратному давлению, и прикрываю глаза. Неприятное жжение тут же поселяется в районе глотки, будто кто-то затягивает на ней верёвку. Раздражает. Я дёргаю головой — как мне кажется — но это ощущение не уходит — становясь в разы мощнее. Всё остальное проходит как в кино, на заднем плане, я понимаю — и только это сейчас имеет значение, — что могу сдохнуть. В кадык со всей силой врезается что-то ещё. На этот раз я дёргаю рукой, но безуспешно. Если так выглядит обещанные адские мучения — то лучше мне, может, пока не умирать? Резко распахнув глаза, я рефлекторно задираю руки и впиваюсь пальцами в верёвку. Из грудной клетки вырывается хрип. Я дёргаюсь во все стороны, ища опору, но нихуя там нет опоры, блядь. Чуть подтянувшись, я резко соскальзываю и снова оказываюсь в плену удушья. Судорога сотрясает всё тело от ступней до головы. Я обессиленными руками сжимаю верёвку, отчаянно дёргаюсь со всей силы, и ещё разок, хаотично размахивая ногами и раскачиваясь, пока что-то сверху не поддаётся, и я не падаю с грохотом. Передо мной серпантином складывается другой конец верёвки. Из горла тут же вырывается хриплый кашель. Я небрежно раздёргиваю затянувшиеся на шее узлы и скидываю с себя удавку, развалившись на полу. Сердце у меня долбится в бешеном темпе, буквально спотыкается о собственные удары. Я слышу его хаотичный ритм в висках. Больше всего меня поражает сам факт страха, чем его наличие. Обычно я не чувствую ничего, а прямо сейчас трясусь как новорождённый птенец: каждая мышца в теле сокращается, и от тянущей боли на шее глаза на мокром месте. Совершенно реально и одновременно абсолютно невозможно. — Чёрт, — в наступившей мёртвой тишине мой голос звучит незнакомо и странно. Я растирая горло рукой, рассчитывая, что это хоть как-то поможет. — Блядство ебаное, — я резко приподнимаю футболку и провожу рукой по животу. Ничего. Никаких ножевых. В темноте не особо понятно, но под пальцами, как будто бы, недостаточно рельефно — слишком плоско, рёбра выпирают, и шрамов не чувствую. Следом за этой мыслью тянутся другие: что за футболка, маленькие руки, незнакомые штаны. Я окидываю взглядом комнату — глаза попривыкли — но всё равно мало что удаётся вспомнить — ничего вокруг не узнаю. Безостановочно натирая шею, я встаю, направляясь к двери. Толкаю её и выхожу: всё тут блестит от чистоты, длинные коридоры, белые ковры, свежие обои. В незнакомых местах я напрягаюсь больше обычного, но сейчас на редкость спокоен. Прохожу дальше, поддавшись внезапно возникшему инстинкту, пока ноги не приводят к очередной двери. Зайдя туда, я щёлкаю по кнопке, будто это движение доведено до автоматизма, и включаю свет. Повезло, судя по обстановке, это ванная. Быстро найдя глазами зеркало, я подлетаю к нему, хватаюсь за раковину, и замираю на месте. В отражении на меня смотрит совсем юнец — щуплый, с чёрным вихрем на голове, приятное лицо и большие светлые глаза. Я делаю шаг назад. Пацан тоже отходит. Я поднимаю руку. И он поднимает тоже. Я пытаюсь закричать, но голос с первых нот не мой. Абсолютно чужой и незнакомый писк. — Филипп? От внезапности я дёргаюсь в сторону и хватаю валяющуюся на бортике бритву, выставив её перед собой. Рука у меня дрожит. Сердце снова заходится. Очень… непривычные ощущения. Когда всю жизнь проводишь в состоянии полной анестезии, даже крупицы эмоций напоминают эйфорию от первой бутылки пива. Стремновато, но прикольно. И никак иначе это не описать. — Фил, — женщина в дверном проёме накрывает лицо руками. Ещё через мгновение по её щеке скатывается слеза, и в груди от этого зрелища как-то мерзотно тянет. — Что с твоей шеей, сынок? — она бесстрашно заходит внутрь ванной, даже когда я крепче сжимаю бритву. — Не… — договорить не успеваю. Она почти небрежно отталкивает мою руку и притягивает к себе. Её объятия настолько крепкие, что у меня перехватывает дыхание. В отражении зеркала я замечаю и её, и его, и то как бритва, которую я отпускаю, выпадает из руки. Но меня в отражении нет. — Прости, сынок… прости, — заходится плачем женщина, от голоса которой у меня внутри всё будто на мине подлетает. Она впивается мне в плечи, стискивая до боли. И я не могу ни пошевелиться, ни оттолкнуть, ни противостоять ей. Тело против.
