Никто и ничто

      У этой женщин странная манера поведения: театральность, быстрые жесты, мягкий голос, которым принято говорить с детьми. Впрочем, судя по моим наблюдениям, тело, которое я занял, как раз ей и принадлежит.       — Филипп, пожалуйста, поделись с нами, — её ладони ложатся на мои руки. Глаза неотрывно глядят в моё лицо, и мне даже начинает казаться, что совсем скоро она поймёт, что в этом теле сидит кто-то чужой. Не Филипп. Я не Филипп, идиотка. Хочется крикнуть ей это в лицо — странное и глупое желание — но оно невероятно сильное. И чужое.       — Филипп, — ещё один голос вклинивается в разговор. Мужчина ставит на стол горячую чашку и садится рядом. Обычный такой мужик, ничем не выдающийся, посредственный: крупный, высокий, с осунувшимся лицом. Он похож на бледную тень человека. — Похороны Насти были… тяжёлым испытанием для нашей семьи.       — Будет лучше, если ты какое-то время позволишь нам быть ближе, чем обычно, — перебивает его женщина, поглаживая меня по руке. — Я люблю тебя, — добавляет тихо, едва сдерживаясь, чтобы снова не заплакать. Она берёт меня за руку и притягивает к своему лицу, прижимая ладонь к щеке со всхлипом. Эта маленькая сухая женщина со жгуче-черными, стянутыми назад волосами и темными бровями похожа на одну из моих первых женщин. — Прошу, Филипп, не надо. Не пытайся… даже не вздумай. Я этого не вынесу…       — Света, ну что же ты… — мужчина на секунду прерывается, качая головой. Затем резко встаёт, когда та начинает всхлипывать громче, подходит к ней и обнимает со спины. Она не двигается с места и не отцепляется от моей руки, вновь ударившись в слёзы. Я абсолютно не разделяю их горя — их трясёт, дрожью прошивая насквозь, а во мне холодно, как в Антарктиде. Ничего не отзывается — спазм не перехватывает горло от жалости, слезы не подступают к глазам. Только изобилие прикосновений напрягает. Даже шлюхи так часто меня не касались.       — Больше не буду, — коробит от собственного голоса. Он мне не нравится. Звучит не особо мужественно, словно я снова тот пятнадцатилетний беспомощный пацан.       — Обещаешь? — женщина вскидывает голову и касается губами моей руки. Её опухшие глаза на бледном лице кажутся почти оленьими.       — Да.       — Поклянись моей жизнью!       Я бы поклялся хоть своей жизнью, лишь бы она прекратила.       Но я не уверен, что она у меня осталась.       — Клянусь, — произношу легко.       Все происходит слишком быстро и непонятно. Но меня, по факту, ничего из этого не касается. Всего лишь небольшой сбой, или перед смертью разыгралось воображение — может, я вообще в коме. Меня же всё-таки запыряли. Из таких передряг легко не выбираются. Если выбираются.       С этими мыслями я возвращаюсь в комнату в сопровождении двоих. Женщина и мужчина суетливо что-то ищут по полкам, перекладывают какие-то вещи, затем гасят свет.       Прежде чем заснуть, я какое-то время слежу за тёмной фигурой на кресле в углу комнаты. Эта женщина никак не хочет сваливать.       Впрочем, пускай. Пусть делает, что хочет.       Это ж всё-таки её тело, и её дома.       Обычно мне удаётся сохранять почти идеальное спокойствие, вот только сейчас руки, сжимающие одеяло, почему-то дрожат. В голове кто-то оглушительно вопит: «Вали отсюда немедленно!» — но я не шевелюсь, то рассматривая комнату, то зацикливаясь на этих крохотных руках сопляка.       Запястья тощие — я такие переломать способен в два движения. Пальцы длинные, тонкие, их ещё проще — в одно.       С точки зрения человека, далекого от мира иллюзий, я рассматриваю вещи буквально — это не моё тело, и оно мне не подходит.       Если всё-таки и существует волшебство, феи, маги, шаманы — из сериалов и фильмов, которые я смотрел — то какой-то ебучий колдун, решивший меня спасти, определённо накосячил. Если это всё-таки проклятье — круто, меня так ещё никто не обламывал.       Я сбрасываю с себя одеяло и подхожу к окну. Солнечный свет заполняет комнату, тут куча всякого хлама: на стенах плакаты, на полу валяются мячи, в дальнем углу пылится подобие боксёрской груши. А на улице всё, как всегда. Мой уход не прервал процесс: машины едут, люди идут, деревья шелестят ветвями.       Вытянув руку, я хватаюсь за свисающую пластиковую цепочку и легонько тяну на себя. Слушаю, как закрываются жалюзи. Ламели с треском складываются, и в комнате становится темно. Тяну обратно, и свет волной омывает всё вокруг, бьёт в глаза.       Мне без разницы: иллюзия, реальность, волшебство — жив я или мёртв — похуй. Я привык подстраиваться под обстоятельства.       Подёргав шторы ещё немного, я решаю выйти из комнаты. Рано или поздно сюда придут посторонние, так что будет лучше, если я найду их первым.       Выбравшись в коридор и осмотревшись, я двигаю примерно туда, куда двигал ночью, прежде чем оказался за одним столом с теми людьми. И вот ведь удача — застаю там уже знакомого мужчину.       Он сразу замечает меня.       — Доброе утро, Филипп.       Тон слегка изменился — всё ещё отец, но уже взволнованный.       — Как спалось?       — Нормально, — отвечаю, растирая глаза рукой.       — Мать, кажется, всю ночь провела в твоей комнате. Ты уж прости её, она слишком переживает.       Я мычу вместо ответа, будто понимаю. На самом деле нихрена не понимаю.       Немного постояв, я подхожу к столу и сажусь рядом с мужиком, ища ответы в его лице.       Ему, видимо, трудно рядом со своим же отпрыском. Он отводит взгляд и тянется за стаканом, который остывает перед ним на столе.       — Плохо тебе? — снова спрашивает мужчина.       — Да, — произношу необдуманно. И вдруг решаю, что, наверное, это неплохой шанс прояснить некоторые моменты. — Мне плохо. Мне очень плохо.       — Из-за Насти? — меж бровей у него пролегают две складки. Мрачное лицо мрачнеет сильней, когда тот поднимает взгляд. Я ему киваю вместо ответа. Тогда мужик поджимает губы и берёт в руки чашку. — Неделя прошла. Этого мало, чтобы отпустить человека. Даже через месяц нам всё ещё может быть нелегко. Давай поживём, посмотрим, что будет дальше, хорошо, сынок? Время — хороший врач, заживляет любые раны. Даже те, которые не видно.       У меня есть выбор: продолжать разговор и собирать обрывки информации, склеивая всё воедино, или задать вопрос напрямую, подвергнув себя сомнениям. Третий вариант: поскорее убраться отсюда.       — Она была хорошим человеком.       Я выбираю первый. Но на всякий случай помню про третий.       — Она была замечательным ребёнком, — тяжело вздыхает мужчина, и тут же зажимает рот кулаком. — Самым светлым и чудесным ребёнком на свете.       — Да, — соглашаюсь отстранённо.       Как бы ни складывались обстоятельства, я не могу теребить чужую рану слишком сильно. Лишний риск. С другой стороны, эти люди, вроде как, очень любят своих детей. Бывают же всякие посттравматические расстройства. Может, удастся выдать своё незнание ситуации за одну из таких… хотя лучше обождать.       — Мы решили дать тебе пару дней отдохнуть. Твои учителя в курсе ситуации, так что до конца недели можешь спокойно заниматься своими делами, — вдруг докладывает мужчина, коротко шмыгает носом и выпрямляется. Глаза сухие, но нос немного покраснел.       — Ладно.       Я ещё и школьник — ну просто охуеть.       Когда мужчина прогоняет меня в ванную, чтобы я мог провести все утренние ритуалы, которыми пренебрегал в своей жизни, я замираю перед зеркалом с зубной щёткой во рту и пытаюсь угадать: этому пацану пятнадцать, нет, шестнадцать, ну, не тринадцать, всяко; может всё-таки восемнадцать: высокий уже, ростом со взрослого, но угловат и худощав.       Если взглянуть на ситуацию под определённым углом — это даже везение, что мне досталось молодое тело. С тем мрачным списком дерьма, которое я наворотил, меня должны были заключить в дряхлом искалеченном мясе в каком-нибудь подвале, где меня будут пытать, пока я снова не умру. По крайней мере, тут бы я ступил на знакомую почву — сидеть в коробке без окон и мучиться от острой дикой боли привычно.       А что делать в этом теле? Я ж только убивать умею. Нет, неверно. Я могу только беспределить. Убийства — удел профи. А я так, мусорщик.       Сплюнув в раковину пену, я хорошенько полощу рот и закручиваю кран, щётку закидываю в стакан с ещё тремя щётками — одна из них крошечная, с короткими жёлтыми погнутыми зубчиками. Наверное, Настина.       С этими мыслями я выхожу в коридор и возвращаюсь в комнату с жалюзи.       Обхожу её, разглядывая все полки, и довольно быстро обнаруживаю у книжного шкафа рамку с фотографией. На ней уже знакомые мне мужчина с женщиной, и даже пацан, тело которого я занимаю — а у него на шее девчонка. Мелкая совсем, лет пять, может. На снимке она улыбается дырявыми зубами.       — О как, — я прислоняюсь спиной к краю полок. И узнаю ребёнка, который радостно таращится на фото; тогда, неделю назад, он тоже таращился, только лёжа на асфальте после того, как его сбил Коля. Я узнаю его за секунду до того, как мозг выдаёт сигнал: «Убирайся!», и внезапный спазм в грудной клетке заставляет сползти на пол.       Такое молодое тело, а чувство, будто вот-вот свалится от инфаркта. Потому что сердце колотится с такой силой, словно собирается проломить рёбра и съебаться прочь.       Нехорошо. Очень нехорошо. И очень странно.       Я закрываю глаза и замираю, вжимая руку в грудь.       — Угомонись, — шепчу, опустив голову и коснувшись колен лбом. — Бля, если ты здесь — угомонись. Дай мне время.       Постепенно сердце перестаёт так бешено стучать, и я, кажется, нахожу точку соприкосновения с этим телом, или с его хозяином, если он ещё здесь.

***

      От неотрывного наблюдения за этой парой у меня глаза почему-то начинают слезиться.       Пока днём они были заняты своими делами, я немного порылся в квартире, проверил всё на наличие оружия и разной информации. В итоге нашёл свидетельства о рождении: Филиппа и Насти. С подсчётами не ошибся, сейчас пацану восемнадцать, а Насте было около семи. Оружия, кроме кухонных ножей, не нашёл. Зато нашёл свидетельство о браке. Двадцать лет — это много. Теперь, после потери отпрыска, я думаю: интересно, проживут ли они вместе ещё хотя бы год.       Светлана Олеговна и Василий Иванович — лучше бы мне запомнить эти имена.       Светлана весь вечер крутится на кухне, на которую открывается вид из гостиной, в ней же сидит Василий — что-то печатает на компьютере за столом, не отрываясь от вечернего чаепития. Этому мужику страшно нравится гонять чаи, вот что я думаю. Возможно, таким образом он пытается заменить тягу к спиртному. Я про такое слышал. Но за тягу не осуждаю, мало кто из нормальных людей не потянет в рот бутылку после большой трагедии. Наверно. Я так думаю. Просто предположение.       — Филипп, — говорит Светлана негромко. — Солнышко, поможешь мне?       Пока Василий задумчиво трёт подбородок, я успеваю встать с дивана и подойти к женщине. Она оглядывает меня сверху-вниз, очень внимательно и очень задумчиво. Затем улыбается через силу, протягивает тарелку и упаковку крабовых палочек. — Надо их раздербанить и сложить сюда.       — Дай нож, — я забираю всё, что она протягивает, и вдруг встречаюсь с взглядом, полным ужаса.       Даже Василий охает — до того мои слова оказываются не в тему.       — Давай руками, — только и может ответить Света, заметно нервничая.       Немного подумав, я молча отхожу в сторону и решаю не противиться её приказу. Лучше не делать ничего, что может их оттолкнуть. Это мой шанс… шанс. Шанс. Я кручу-верчу несчастное слово в голове, пытаясь продолжить фразу не прибегая к вопросам. Но никак не могу ухватиться за вывод, который застал. Или хотел застать.       В итоге решаю не зацикливаться на такой глупости — отправляя последние ошмётки разорванной крабовой палочки в тарелку.       — Что-то ещё? — спрашиваю не оглядываясь.       — Нет, это всё, спасибо, — она мягко касается моей спины. Я непроизвольно напрягаюсь. Но следующим действием Светлана совсем нокаутирует — целуя в макушку — из-за чего я вздрагиваю. Она явно это замечает, но никак не комментирует.       Если бы можно было скачать воспоминания, хранящиеся на подкорке у этого тела, я бы уже давно это сделал. Но я не мог. Не в этот, ни на следующий день. Ни даже спустя два дня. Хотя за это время многие вещи проясняются сами собой.       Существование на одной территории с чужаками ощущается как постоянное хождение по тонкому льду. Я не могу ни расслабиться, ни перевести дух. Даже когда их нет дома — мне кажется, что они наблюдают. Может, следят за мной через скрытую камеру. Ждут моей осечки. Подозревают. Я стараюсь сохранять нейтральность, чтобы поддерживать легенду о том, что переживаю травму. Справляюсь неплохо, мне так кажется.       Они не донимают меня вопросами.       Днём смотрю телек — у них огромная плазма с плоским экраном, и море закусок. Отсутствие сигарет и пива немного омрачают существование, но так как это тело, по всей видимости, ещё не успело обзавестись зависимостью, моя потребность во всём этом воспринимается как небольшой зуд. Это можно перетерпеть спокойно. Без боли. Отсутствие боли — вот, что действительно тяжело терпеть.       Эти люди слишком добры ко мне, слишком терпеливы. У меня такого никогда не было.       Меня это нервирует. Мне некомфортно в новых условиях.       Иногда я даже хочу вернуться обратно. В знакомый гадюшник, где пахнет порохом, потом и металлом.       Где меня не трогают, потому что опасаются.       Замерев после душа перед зеркалом в ванной, я провожу пальцами по горлу, где ещё виднеется след от верёвки. Фиолетовая полоска над кадыком. Ещё несколько дней и пожелтеет, а потом совсем пропадёт. Заживёт. Странно. Непривычно.       Даже если с меня сходили какие-то следы побоища, то до конца — никогда. Ожоги и волдыри напоминали о себе месяцами. А раны от ножей могли заживать годами.       Это же тело чистое.       Оно мне не нравится. И я ему не нравлюсь тоже. Мы существуем в абсолютном диссонансе, но, каким-то образом, я здесь. В этом теле. И никто об этом не знает. И вряд ли узнает.       Теперь это — моя новая будка.       И мне придётся привыкнуть, пока не произойдёт что-то грандиозное.       Прежде чем я успеваю хотя бы немного приблизиться к принятию своего нового положения, следы на шее совсем сходят. А когда сходят следы, Светлана обрушивает на меня внезапную и малоприятную новость:       — Завтра ты идёшь в школу, — она пытается быть строгой, хотя выглядит виноватой. — Прости, сынок, больше нельзя пропускать занятия. Через месяц уже лето, уйдёшь спокойно на каникулы. Доучись и будешь отдыхать, ладно?       — Ладно, — отвечаю я. Сердце у меня начинает неожиданно быстро колотиться. Это не моё сердце, вообще-то. Мне, так-то, похуй. Я без проблем пойду туда, куда скажет эта женщина, лишь бы оказаться на улице и купить сигарет.       Да и вряд ли поход в школу окажется хуже, чем выезды с Михом.