Никто и ничто

      У поместья три чёрных бмв. Я отстранённо разглядываю тачки, не горя желанием возвращаться домой.       На капоте одной из машин вмятина. На другой тянется царапина, и зеркало отломано.       Я подхожу поближе и легонько пинаю колесо. Затем ещё раз, только наращивая силу; так до тех пор, пока не срабатывает сигналка, и тачка не взрывается визгом.       На улицу выбегает всполошённая охрана. Мартышки с жопами вместо лиц замечают меня и что-то докладывают начальнику службы безопасности в рацию. Ну сказка.       Я прохожу мимо, делая вид, что их не существует.       За столько лет я стал почти мастером в этом — делать вид.       В огромном общем зале восемь мужчин, не считая охраны. Ни один из них не обращает на меня внимания, когда я двигаю дальше, устремившись на кухню.       Отец сидит на софе с сигарой и виски, изучая бумаги. Он редко сюда заявляется. В основном, чтобы трахнуть пару блядей. Молодые женщины, которыми он себя окружает, слишком много на себя берут, невзирая на то, сколько денег он на них тратит.       Одну из его подстилок я как раз обнаруживаю на кафельной столешнице.       С перерезанным горлом.       — Пиздец, — выдыхаю.       Белые кудри слиплись от крови. Она тут лежит уже довольно долго, судя по тому, что кровь на шее у неё свернулась; с открытым ртом, застывшем в крике, и мутной плёнкой на глазных яблоках. Ни грамма от былой красоты, которой она, наверняка, гордилась.       Ещё неделю назад я заставал её голой в бассейне, или нагой и довольной, изгибающейся на софе в новых серёжках с бриллиантами. Она выглядела такой счастливой.       Глупая маленькая сучка.       Ей стоило бежать со всех ног, и не оглядываться, не кричать, не останавливаться.       — Молодой господин, — на кухню заходят две женщины в униформе прислуги. Они, уже привыкшие к подобным сюрпризам, тактично информируют. — Мы приберём всё в течение часа и подадим ужин в вашу комнату.       — А, да, — я запоздало улыбаюсь им. — Спасибо, — и возвращаюсь в общий зал, где проходит собрание авторитетов. Отец напряжённо трёт большим пальцем подбородок, пока его бухгалтер перепроверяет документы. Кажется, что-то не так с их доходами.       Я всю жизнь мечтал о том, чтобы меня усыновили. А когда получил желаемо, понял, что худшие дни впереди. Детский дом, несправедливость, одиночество — всё это цветочки по сравнению с тем, что было дальше.       Зато у меня есть семья — этим я утешал себя так долго, как только мог.       — Юс, — он всё-таки меня замечает. Бля. Я останавливаюсь и глубоким кивком приветствую его и его партнёров. — Освободи вечер вторника, — говорит отец и снова погружается в свои дела.       Он каждый раз так делает. И неважно, какие у меня были планы до этого.       Я снова киваю, хотя отец уже не смотрит, и осторожно поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Сворачиваю в коридор, направляясь в свою комнату.       Наши с Яриком всегда находились друг напротив друга.       Забавно, что за столько лет ни я, ни он не выказали отцу желания переехать хотя бы в другой коридор, несмотря на нашу глубочайшую неприязнь. Просто, наверное, мы оба осознаём своё место. Моё вот… на самом дне. Я это знаю, даже если отец меня выделяет, даже если учит вести бизнес, контролировать дела, решать проблемы. Я всё равно на дне. Задержав взгляд на чужой двери, я резко останавливаюсь.       С другой стороны, если бы у Ярика не было той проблемы, меня бы здесь вообще не было.       Эта мысль всегда откликается во мне противоречиво.       Я живу роскошно, меня наделяют особой значимостью, но я постоянно ощущаю животный страх за свою жизнь. И гнев. Обе эти эмоции ищут выход, я держу их на цепи, если это неуместно, но долгое воздержание, как известно, вредит здоровью.       Внезапно дверь Ярика распахивается. Наружу выходит девушка. Она вздрагивает, как только меня замечает, и тут же краснеет.       В комнате напротив живёт нечто — грязное и очень мерзкое, — и это следует надежно прятать.       — Простите, — бормочет девчонка и быстро уносится прочь. Сразу за ней Ярик показывается в дверном проёме — голый по пояс и растрёпанный, как после ебли.       — Чего-то хотел? — он спрашивает, глядя на меня очень холодно. От этого взгляда всё внутри начинает закипать, и я, почему-то, выплёвываю следующее:       — Сука ты прокажённая, снова взялся за старое?       Он держится прямо, даже когда горбится, умеет выглядеть одновременно жестким и вкрадчиво гибким. Но в обычные дни Ярик очень старательно делает вид, что вот-вот зачахнет, и что его можно отправить в путешествие по воздушному потоку лишь с пощёчины — он хоть и старше, но низкий, на целую голову ниже меня, и худой. Но ест Ярик всегда за двоих. И загар на него ложится так, будто он коренной южанин, и рожа всегда свежая, бодрая.       Он сидит на таблетках. И всю жизнь будет на них сидеть, если хочет жить. По крайней мере, так думает отец. И я так думал, пока, однажды, в один ничего не предвещающий день, Ярик не подошёл ко мне со словами: «я перестал их пить». Затем ушёл. А через полчаса я застал его, ебущего на софе какого-то парнишку.       Но ненавижу я его не за это.       — Кто знает, — тянет Ярик после долгой паузы и скрывается в своей комнате.       Я следую его примеру, только захожу к себе. Раздеваюсь на ходу: небрежно раздёргиваю ремень, быстро расстёгиваю пуговицы рубашки, обувь сбрасываю, сбивая друг о друга.       В голове красной мигающей надписью то вспыхивает, то гаснет это «ненавижу».       Бросившись на кровать, я задираю руку, закрывая пальцами жалящий тёплый свет лампы.       На моих костяшках только-только появилась короста с тех пор, как я разбил зеркало. Плохо заживает. В прошлый раз я порезал палец о бумагу и где-то месяц с ним мучился. Теперь эта хуйня — наверняка проходить будет ещё сотню лет. Если вообще пройдёт.       Наощупь вытащив мобильник, я снимаю блокировку и открываю сообщения.       Последним, прочитанным, всё ещё остаётся то самое смс. Отправитель «никто».       Я открываю контакт и стираю глупую подпись. Затем, немного подумав, всё-таки её возвращаю. Этому пидору она подходит.