План - вывести

Последующие дни превратились для Бакуго в сущий ад. Он избегал Тодороки, как чумы. Намеренно утыкался в тетрадь с учебником на уроках, на тренировках вставал в такие ряды, чтобы между ними был кто-то ещё. Даже на общей кухне выбирал моменты, когда Тодороки там не было. Бакуго не кричал на него. Не огрызался. Не бросался колкими фразами через плечо. Тот факт, что он вообще держал язык за зубами, был заметен даже остальным. Киришима однажды хлопнул его по плечу и засмеялся: — Чувак, ты заболел что ли? Даже на Тодороки не орёшь. Странно как-то без этого… Бакуго лишь огрызнулся на него что-то нечленораздельное и ушёл, стиснув зубы так, что заболела челюсть. Он не мог даже смотреть в ту сторону, где был Тодороки. Стоило краем глаза уловить знакомый профиль — холодный взгляд, молчаливое выражение лица — как к горлу подступала злость, смешанная с чем-то ещё, гораздо хуже. С тем, что он не хотел признавать. Ночью было ещё хуже. Бакуго ворочался в постели, задыхаясь от жара, который никуда не уходил. Он знал, что стоило бы сосредоточиться на тренировках, на учёбе, на планах по становлению лучшим героем. Но вместо этого он снова и снова представлял его. Как Тодороки тяжело дышит, прикусив губу. Как его тело дрожит под чужими руками. Как он, такой холодный и невозмутимый днём, поддаётся и раскрывается в страсти — только для него. И каждый раз после этого Бакуго захлёбывался в ненависти к самому себе. Кулаки вцеплялись в простыню так, что пальцы побелели. Он ненавидел Тодороки за то, что тот поселился у него в голове. Ненавидел себя за то, что не мог его оттуда выбросить. Какого хрена вообще происходит?.. Каждую ночь он клялся себе, что завтра будет иначе. Что он возьмёт себя в руки, что он сотрёт это навязчивое желание из своей головы. Но утро приходило — и стоило Тодороки пройти мимо, слегка задевая его плечом, стоило услышать его ровное, спокойное "доброе утро", как весь план рассыпался к чертям. Бакуго стирал следы бессонницы с лица ледяной водой и снова шёл в класс, где ему приходилось притворяться, что он всё ещё тот же самый взрывной ублюдок, каким все его знали. Только внутри он уже давно горел дотла. Бакуго сидел в своей комнате, уставившись в потолок так, будто собирался прожечь в нём дыру. В груди что-то давило. Раздражение. Отвращение. Непонимание. Страх. Что со мной не так?.. Он всю жизнь считал себя обычным. Нормальным. Да, вспыльчивым, да, агрессивным, да, с тяжёлым характером, но всё-таки нормальным. Парни его никогда не интересовали. Никогда. Когда в интернете искал расслабления — смотрел на девчонок. На стройные бёдра, на изгибы талии, на открытые улыбки. Даже в академии иногда машинально провожал взглядом симпатичную девушку — быстро, без особых мыслей, как это делают все нормальные парни его возраста. И вот теперь. Тодороки. Холодный, отстранённый Тодороки. Бакуго судорожно попытался вспомнить хоть один случай, когда он мог испытать что-то похожее к парню. Ни-че-го. Он спокойно стоял в душевых, среди голых тел своих однокурсников, и ему было плевать. Он спокойно переодевался в общей раздевалке и не испытывал ни стыда, ни возбуждения, ни интереса. Для него все вокруг были просто людьми, одноклассниками, соперниками — но не объектами желаний. А теперь... Теперь каждую ночь его фантазии наполнялись не округлыми формами девушек, а рваными стонами Тодороки, его покрасневшими щеками, напряжённым телом, поддающимся под чужими руками. Бакуго сжал руками волосы, выругался сквозь зубы. Какого хрена вообще происходит?.. Я не... Я не такой... Он хотел выбить эту мысль из головы. Разбить её, уничтожить, как врага на поле боя. Но она только въедалась глубже, отравляя кровь, разъедая его изнутри. Тодороки не должен был так на него влиять. Не имел права. Но он это сделал. Однажды Бакуго наконец-то понял: так дальше продолжаться не может. Он не может больше просто тупо избегать Тодороки, убегая от собственных грязных мыслей, как последний трус. Нужно что-то делать. Он сжал кулаки, уставившись в потолок, будто тот мог дать ему ответ. И ответ пришёл — простой, как взрыв. Если злость Тодороки так глубоко закопана, что её не вытащить даже самыми грязными провокациями, значит, надо идти с другой стороны. Не бить по ярости. Бить по слабости. По его человеческой части. Вытащить из него смущение. Вытащить растерянность. Посеять хаос там, где он привык держать ледяное спокойствие. А дальше? Дальше будет видно. Пусть его холодные щёки зальются краской. Пусть его руки дрожат. Пусть голос сорвётся на вздохах. Только тогда Бакуго поймёт, что смог его достать. Что смог его сломать, как сам мечтал. Только тогда он почувствует удовлетворение. И только тогда сможет... может быть... отпустить. Он усмехнулся — коротко, зло. В груди горела решимость. Нет, изначально Бакуго не ставил перед собой задачу затащить Тодороки в постель. Но если всё пойдёт как надо — если он добьётся, что тот раскроется перед ним до самого нутра, — разумеется, всё закончится именно там. Только так. Только на своих условиях. Бакуго закрыл глаза, уже представляя, как это будет: ледяной взгляд Тодороки впервые дрогнет, дрожащие губы раскроются в тихом, неосознанном стоне... И тогда весь этот его ледяной фасад рухнет прямо у него на глазах. Он ждал этого момента. Жаждал его. И теперь, наконец, знал, как его получить. Бакуго проснулся рано утром с одной-единственной мыслью: сегодня начнётся игра. Пока остальные еще сонно шевелились в своих комнатах, он стоял перед зеркалом в ванной, чистил зубы и продумывал первые шаги. План был прост: начать с малого. Тодороки ведь привык к оскорблениям, к крикам, к прямым атакам — но он не привык к близости. К касаниям. К тихим, небрежным замечаниям. К тому, чтобы кто-то влезал в его пространство без спроса. Бакуго ухмыльнулся отражению. Первое правило: стереть границы. Он будет подходить слишком близко: наклоняться к Тодороки, будто что-то шепчет ему на ухо; касаться его плеча, якобы невзначай; ловить его взгляд дольше, чем прилично. Смотреть на него так, что даже закалённый Тодороки начнёт теряться. Второе правило: оставаться спокойным. Никаких криков. Никаких привычных вспышек ярости. Только хищная, обволакивающая настойчивость. Только намёки. Только медленное, но неумолимое давление. Третье правило: наблюдать за реакцией. Только увидев малейший признак смущения — дрожащую руку, сбитое дыхание, отведённый взгляд, — Бакуго будет усиливать напор. Будет давить на слабые места, пока Тодороки сам не начнет сгорать от чувств, которые он так долго в себе душил. Бакуго выплюнул зубную пасту, вытер рот и ухмыльнулся шире. Он чувствовал, как его собственная кровь закипает от предвкушения. Игра начинается. Бакуго, как всегда бодрый и злой, зашел на кухню. За одним из столов сидел Тодороки, неторопливо поедая простую кашу и невозмутимо глядя в окно. Бакуго почувствовал, как сердце в груди сделало лишний удар. Самое время начинать. Он подошёл к кухонной стойке, быстро насыпал хлопья, залил молоком и, вместо того чтобы занять своё обычное место в другом конце комнаты, прямиком направился к столику Тодороки. — Других мест, кроме как рядом со мной, нет? — спокойно спросил Шото, даже не обернувшись. Бакуго фыркнул, сев так близко, что их плечи почти соприкасались. — Проблемы, двумордый? — произнёс он нарочито лениво, опираясь локтем о стол и развернувшись в его сторону так, будто полностью сконцентрировал на нём своё внимание. Шото мельком бросил на него взгляд, ничего не ответил и вернулся к своей тарелке. Но Бакуго заметил, как его пальцы на ложке слегка дрогнули. Есть контакт, — самодовольно подумал он. Он продолжил завтракать молча, но всё время ловил взгляд Тодороки на себе — короткие, осторожные взгляды. На их фоне Бакуго вел себя максимально расслабленно, как будто им и не снилось, что он провоцирует напряжение между ними. На уроках Бакуго продолжил свою игру. Сидя в другом конце класса, он упорно не спускал глаз с Тодороки. Тот, как обычно, сосредоточенно слушал объяснения учителя, но что-то в его движениях стало неуловимо неестественным. Он медлил, когда поворачивал страницы, слишком часто моргал, словно чувствовал на себе чужой взгляд. Бакуго ухмылялся, откинувшись на спинку стула. Заметил, ледышка? Но пока действовать он не мог: расстояние между ними было слишком велико, а в классе слишком многолюдно. А на тренировке Бакуго снова пошёл в атаку. Он подошёл к Тодороки перед началом разминки. Встал совсем рядом, почти касаясь плечом. — Не устал от того, что всегда тащишься за мной следом? — пробурчал он, слегка наклоняясь к уху Тодороки. Тот вскинул на него удивлённый взгляд, но ничего не ответил. Бакуго видел, как по шее Шото чуть заметно пробежала дрожь. На разминке он несколько раз специально оказывался слишком близко: "случайно" задевал его рукой, плечом или бедром, когда пробегал мимо. А во время отработки приёмов Бакуго намеренно выбирал такую траекторию атак, чтобы вынуждать Тодороки часто уворачиваться, сбиваться с привычного ритма. Шото не подавал вида, что что-то не так, но внимательный Бакуго замечал: глаза Тодороки стали чуть шире, дыхание — чуть быстрее. Вечером общежитие гудело: кто-то болтал в холле, кто-то устроил партейку в приставку, кто-то делал домашку в общей комнате. Бакуго было всё равно. Он сидел в своей комнате, подгоняя план действий. Нужно надавить сильнее. Он выбрал момент, когда Тодороки, как обычно, пошёл в душ — всегда в одно и то же время, по расписанию. Бакуго знал его привычки, чёрт возьми, знал их до мелочей. И воспользовался этим. Когда Шото вышел из душевой, мокрый, с растрёпанными прядями, в тренировочных штанах и свободной футболке, Бакуго уже поджидал его в коридоре. Он нарочито небрежно прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Что, снова своё фальшивое спокойствие на людях натягиваешь? — хмыкнул он, когда Тодороки поравнялся с ним. Тот остановился на мгновение, вскинув на него взгляд. Именно того момента Бакуго и ждал. Не давая Шото опомниться, он резко шагнул вперёд и вторгся в его личное пространство. Схватил его за ворот футболки и потянул вниз, заставляя их лица оказаться на опасно близком расстоянии. Горячее дыхание Шото коснулось его губ. — Ты когда-нибудь вообще испытывал что-то? — прошипел Бакуго ему в лицо. — Хоть раз злился по-настоящему? Хоть раз хотел кого-то настолько сильно, что мозги плавились? Тодороки не отшатнулся, но его руки сжались в кулаки. Бакуго видел, как напряглись жилы на шее, как часто забилось сердце под тонкой тканью футболки. Так-так-так... Попался? Ответа не последовало. Только долгий, тяжёлый взгляд, в котором смешались замешательство и что-то ещё... что-то опасное. Бакуго отступил первым, толкнув его плечом в сторону, будто отталкивал от себя. — Тьфу ты, безнадёжный, — бросил он зло и, не оборачиваясь, направился в свою комнату, оставляя Тодороки стоять посреди коридора — мокрого, озадаченного, сбитого с толку. Бакуго с каждой неделей только сильнее заигрывался. Он выжидал моменты, когда можно было подойти ближе, заговорить громче, наглее, бросить колкую фразу. Он едва сдерживался, чтобы не зацепить Тодороки физически — дотронуться до руки, толкнуть плечом "случайно", задержать взгляд на его лице дольше допустимого. Каждый день был как вызов самому себе: ещё чуть-чуть сильнее, ещё чуть-чуть ближе, ещё каплю откровеннее. И всё бы шло по плану, если бы не один момент. Шото начал избегать его. Он вставал из-за стола, когда Бакуго заходил на кухню. Он переодевался в другом конце раздевалки. На тренировках отходил в другую сторону зала, стоило Бакуго сделать пару шагов в его сторону. Бакуго это бесило. Нет, не просто бесило — кипятило изнутри. Он будто бросил вызов и сам же его проигрывал. — Хитрожопый, блин, — процедил Бакуго сквозь зубы, в очередной раз наблюдая, как Тодороки выходит из общей комнаты через другую дверь, только чтобы не столкнуться с ним. Ишь ты... решил убежать? Так легко ты от меня не отделаешься. Наоборот — чем больше Тодороки отдалялся, тем сильнее в Бакуго разгорался азарт. Он чувствовал это как боевой инстинкт: добыча пытается скрыться — значит, надо догнать, загнать в угол и заставить показать настоящие эмоции. Проблема была в другом. Каждый раз, когда он смотрел на Тодороки — на его хмурое, но одновременно уязвимое лицо — внутри Бакуго что-то нестерпимо сжималось. Это чувство не было злостью. Это было что-то опасное, сладкое, запретное. Господи, я схожу с ума, — подумал он, провожая Шото взглядом и снова, в который уже раз за последние дни, ощущая предательский жар в животе. В один вечер Бакуго сидел за домашкой, якобы, а на самом деле прокручивал в голове очередной план. Мелкие провокации уже не работали. Шото упорно избегал любых взаимодействий, будто Бакуго был заразой, которую стоило обходить стороной. Хочешь игры в молчанку? Хочешь избегать меня, сопляк? Бакуго стиснул зубы, кулаки непроизвольно сжались . Тогда я заставлю тебя обратить на меня внимание. Силой, если потребуется. Он встал, захлопнул дверь и натянул спортивную кофту. Надо было действовать. Время было позднее — большинство уже разбрелось по комнатам. Бакуго точно знал: Шото любит задерживаться в тренировочном зале допоздна, отрабатывая удары в полупустом помещении. И точно — когда Бакуго вошёл в зал, тусклый свет падал на одинокую фигуру у стены. Тодороки отрабатывал удары ногой, его дыхание было тяжёлым, кофта прилипла к телу от пота. Бакуго подошёл близко. Намеренно бесшумно. Остановился в полушаге. Тодороки почувствовал присутствие и обернулся. На его лице мелькнуло привычное холодное безразличие, но в глазах всё же скользнула тень усталости. — Ты что-то хотел? — тихо спросил он, опустив руку. Бакуго ухмыльнулся. — Надоел мне твой вечно каменный ебальник. — … — Ты что, вообще ничего не чувствуешь, а? Или так с детства приучили быть терпилой? — голос Бакуго был резкий, почти хриплый. Он сделал ещё шаг вперёд. Тодороки молчал, только чуть напряг плечи. Он явно был не готов к такому напору. Бакуго продолжил давить: — Если тебе что-то не нравится, так скажи это. Столько лет терпел сначала папашу своего, а теперь вот меня приходится терпеть. Он резко подался вперёд, заглядывая в глаза Тодороки с вызовом, практически прижимая его к стене своим телом. — Так что скажи мне, наполовину ледышка, — прошипел Бакуго, — тебе реально на всех плевать? Или тебе просто страшно? Тишина между ними была почти осязаемой. Тодороки впервые за долгое время не сразу отвернулся. Он смотрел на Бакуго в упор. Лицо было всё ещё спокойным, но пальцы на руках непроизвольно сжались в кулаки. И в этот момент Бакуго понял: Попался. Бакуго чуть отступил, давая Шото вдохнуть глоток воздуха. — Спарринг, — хищно усмехнулся он. — Давай, ледышка, разомнёмся. Тодороки нахмурился, но не отказался. Может, думал, что проще согласиться и отделаться. Но Бакуго уже решил, что в этом бою он не остановится. Они заняли позиции. Бакуго начал первым — с резких атак, быстрых выпадов. Но его целью было не победить сразу. Нет. Он ловил каждый шанс приблизиться вплотную, чтобы прикоснуться: скользнуть рукой по руке Шото, задеть бедро, почти обнять его в процессе уклонения. Шото сдержанно отдергивался. Лицо его оставалось спокойным, но Бакуго заметил мелкие знаки: напряжённые плечи, сжатые губы, чуть сбившееся дыхание. Не нравится тебе, да? Ну потерпи, Тодороки. С каждым новым приёмом Бакуго позволял себе больше — почти обвивал Шото руками в попытке провести бросок, цеплялся за его запястья, раз за разом вжимая их тела друг в друга в момент столкновений. Тодороки пытался уходить, но делал это сдержанно, будто боялся показать слабость. Ага, ещё чуть-чуть... В какой-то момент Бакуго, воспользовавшись заминкой, резко сбил Шото с ног, навалился сверху, прижал его к полу и, зафиксировав запястья у головы, тяжело задышал. — Ну что, половинка, — выдохнул Бакуго ему на ухо, — теперь-то понятно, кто сильнее? Тодороки моргнул, явно ошарашенный близостью. Его щеки запылали лёгким румянцем, но он упрямо отвернул лицо. — Отпусти, — глухо сказал он. Бакуго ухмыльнулся, не двигаясь. — Чего это ты вдруг? Не нравится, да? — он нарочно провёл носом по шее Тодороки, чувствуя, как тот напрягся ещё сильнее. — Или нравится, но боишься признаться? Шото резко попытался вывернуться, но Бакуго держал крепко.Он слышал, как тот шумно дышит. Не отвечает. Не возмущается. Только молчит и сдерживается. Это было сладким триумфом. Бакуго медленно встал, наконец отпуская его, и, ни слова больше не говоря, развернулся и пошёл к выходу. Он ощущал, как под кожей пульсирует адреналин. Вот теперь ты точно обо мне думать будешь, сопляк. В ту ночь Бакуго впервые за долгое время засыпал с улыбкой на лице, довольный тем, как далеко ему удалось зайти в своей игре. И это было только начало.