План - вывести

Тренировочная площадка сегодня была выжжена до тла. Бой между Бакуго и Тодороки затянулся — и всем вокруг было ясно: что-то пошло не так. Бакуго, как всегда, первым полез в атаку. Он намеренно толкался, хватал Тодороки за одежду, срывался на злые, колючие фразы, стараясь спровоцировать хотя бы слабую искру эмоций. Но сегодня что-то было иначе. Тодороки не просто молча принимал удары. Он отвечал. Сначала еле заметно — более жестким блоком, более тяжелым шагом вперёд. Потом — сильнее, яростнее. Когда Бакуго снова толкнул его грудью в стену тренировочного зала, тот рванулся вперёд и сам прижал Бакуго к холодному бетонному полу. — Доволен? — тихо, почти шепотом, но в голосе Тодороки сквозила ярость. — Твою ж мать, — прохрипел Бакуго, ошарашенный не меньше, чем взбешенный. Тодороки стоял слишком близко. Его дыхание обжигало лицо. Лёд в его глазах раскололся, уступая место чему-то горячему, почти яростному. — Чего ты хочешь, Бакуго? — спросил он, сдавливая его запястья своими пальцами. — Хочешь ещё? — прошипел Кацуки, ухмыляясь сквозь злость. Он дернулся, пытаясь высвободиться, но Тодороки только сильнее прижал его к полу. Бакуго чувствовал, как бешено колотится его сердце. И, что хуже всего, он чувствовал точно такой же гул в теле Шото. На несколько секунд они застыли, тяжело дыша, взгляд в взгляд, грудь к груди. Напряжение между ними было почти осязаемым. Бакуго был первым, кто нарушил тишину. Он усмехнулся, хрипло, с вызовом. — Давай, Тодороки. Покажи, на что способен. Или снова сбежишь в свою ледяную скорлупу? Губы Шото дрогнули — то ли от сдерживаемой злости, то ли от чего-то ещё. Он разжал пальцы и резко отступил назад. — Увидишь, — бросил он коротко и, развернувшись, ушёл с площадки, оставив Бакуго один на один с разогнанным сердцем и странным, горячим жжением под кожей. И в этот момент Бакуго понял — он заигрался. Последующие дни стали для их класса настоящим шоу. Никто не понимал, что происходит между Бакуго и Тодороки. Те, кто привык к их ледяным перепалкам и яростным спаррингам, теперь наблюдали за странной, дикой игрой — провокация за провокацией, взгляд за взглядом, прикосновение за прикосновением. Бакуго, разумеется, не собирался останавливаться. Он продолжал свою игру, каждый день изобретая новые способы вывести Тодороки из себя: мимолетные касания за пояс, плотные взгляды через весь зал, намеки в фразах, которые понимали только они вдвоем. Но самым удивительным для Бакуго стало то, что Тодороки отвечал ему тем же. Тот, кого он знал как холодного и отстраненного, теперь почти идеально зеркалил его поведение: задерживал прикосновения дольше, чем нужно, ловил его взгляд и не отводил, шагал ближе, чем позволяла личная граница. Бакуго бесило это. И в то же время сводило с ума. Каждую ночь он оказывался в своей комнате один на один со своими воспоминаниями — слишком живыми, слишком жгучими. В его ладони снова и снова изливался жар, который он никак не мог унять. И с каждой ночью образ Шото становился все ярче: его тихое дыхание, его тяжелый взгляд, его пальцы, случайно скользнувшие по его руке. А каждое утро Бакуго просыпался, раздраженный, неудовлетворенный, полный злости на самого себя. И, сидя за завтраком, размышлял: что бы сделать сегодня? Как еще сильнее раскачать этого чертового Тодороки? Как заставить его перейти ту черту? Он хотел увидеть больше. Хотел услышать, как Тодороки срывается. Хотел коснуться его так, чтобы тот не смог сохранить свое холодное лицо. На уроке боевой тактики учитель разбил учеников на пары для отработки захватов и освобождения из них. Когда Айзава объявил, что Бакуго и Тодороки снова работают вместе, в зале воцарилась едва заметная напряженность. Бакуго усмехнулся, скользнув взглядом по Тодороки. Шото лишь холодно кивнул в ответ, но в его движениях уже читалась настороженность. Когда они сошлись на маты, Бакуго двинулся первым: резко, напористо, заставляя Шото пятиться. Он намеренно держал слишком близкую дистанцию, касался пальцами его запястья дольше, чем требовалось для отработки захвата, будто невзначай задевая костяшками кожу. Тодороки молчал, но отвечал. Когда пришла его очередь атаковать, он вцепился в Бакуго резко, дерзко, и толкнул его к стене так, что их тела почти соприкоснулись. Бакуго зарычал, но не оттолкнул его. Он почувствовал, как горячее дыхание Тодороки коснулось его щеки, и вся его кожа словно загорелась. — Что, тяжело, Бакуго? — с усмешкой пробормотал Шото, непривычно низким голосом. Бакуго вцепился ему в костюм у воротника, их лица оказались на опасно близком расстоянии. — Мечтай, ледышка, — процедил он, пытаясь вернуть контроль, но пальцы сами собой сжались сильнее. Тодороки чуть дернул уголки губ — почти-улыбка, почти-насмешка — и неожиданно резко отступил, отпуская Бакуго. — Слабак, — бросил он через плечо и встал в боевую стойку, приглашая продолжить. Бакуго злился. Его трясло. Его возбуждало. Он не знал, чего больше. Они снова сцепились на матах, и весь зал, казалось, замер, наблюдая, как два самых опасных ученика Академии раз за разом бросали вызов не только друг другу — но и собственным чувствам. После урока Бакуго словно подменили. Раньше в его грязных фантазиях он сам держал власть, он сам прижимал Тодороки к постели, разрывал на нём одежду, диктовал темп. Но теперь всё перевернулось. Каждую ночь, едва он закрывал глаза, перед ним всплывала одна и та же картина: Тодороки сидит сверху на нём, оседлав его бедра, тяжело дышит, опираясь ладонями на грудь Бакуго. Его бледная кожа пылает жаром, щеки раскраснелись, губы полуоткрыты в беззвучном стоне. А сам Бакуго, беспомощный в этом наваждении, сжимает руками его бедра — так крепко, что, казалось, оставит на коже синяки. Фантазии накатывали с такой силой, что Бакуго едва не взрывался — в прямом смысле. Несколько раз он резко вскакивал с кровати, сжав кулаки, чтобы не разнести свою комнату к чертям. Чёрт возьми, что за херня со мной происходит?! Он хотел ненавидеть Тодороки за это. Хотел выкинуть его из головы. Хотел вернуться к нормальной жизни, к нормальным фантазиям — о девчонках, о победах, о славе. Но стоило ему только на секунду расслабиться, как перед глазами вновь вспыхивала сцена: Шото, его горячее тело, его полуприкрытые глаза... и то, как Бакуго тонет в нём, теряет контроль. «Взорвать себе лицо, и дело с концом,» — с яростью подумал Бакуго, в очередной раз забившись в подушку, пытаясь заглушить стон, вырвавшийся из горла. Пытаясь выкинуть из головы очередную фантазию, Бакуго яростно натянул спортивные штаны, схватил полотенце и, не глядя по сторонам, почти бегом направился в душевую. Нужен ледяной душ. Срочно. Хоть что-то, что сможет остудить это безумие внутри. Он распахнул дверь в душевую с такой силой, что петли громко заскрипели. И тут же остановился. Тодороки. Главный виновник всех его ночных извращённых видений стоял у раковины с полотенцем на плечах.. Его волосы тёмным водопадом прилипли к лицу, по коже скатывались капли. Бакуго сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — О, великий Бакуго снизошёл до душа? — спокойно бросил Тодороки, заметив его. — Заткнись, двумордый!, — процедил Бакуго сквозь зубы. — Или что? Брызнешь на меня горячей водой? — с лёгкой насмешкой ответил Тодороки, стряхивая капли с волос. Бакуго чувствовал, как злость начинает закипать. Не из-за слов. Из-за того, как выглядел сейчас этот чёртов Тодороки: влажная кожа, блестящие губы, ленивый, чуть поддразнивающий взгляд. — Не нарывайся, снежок, — рыкнул Бакуго, подходя ближе. — А то что? — Тодороки шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Сцепка была неизбежной. Они сцепились. Схватили друг друга за плечи, едва не переходя на кулаки. Бакуго пытался толкнуть Тодороки к стене, но скользкий пол сыграл злую шутку. Он поскользнулся, рухнул на спину, больно ударившись лопатками о кафель. И тут же почувствовал, как сверху на него падает Тодороки, сбивая дыхание. Бакуго замер. Шото нависал над ним, одной рукой упираясь ему в грудь, волосы прилипли к лицу, дыхание тяжёлое. Эта сцена... Точная копия его последних фантазий. Влажное, раскрасневшееся лицо. Запах — холодная мята и чистая вода. Свежий, ледяной, обжигающе родной. Внутри Бакуго что-то сорвалось с цепи. Он резко протянул руку, схватил Тодороки за влажные волосы и дёрнул на себя. Из груди Шото вырвался тихий, еле слышный стон. Такой настоящий, живой, что Бакуго едва не сорвался сразу. И тогда он сделал то, о чём до этого только мечтал. Он поцеловал его. Грубо, яростно, горячо. Как будто пытался выплеснуть всю злость, всю похоть, всю боль за эти безумные недели прямо ему в рот. Тодороки замер, но не отстранился. Его губы были удивительно мягкими и тёплыми. Бакуго зарычал и углубил поцелуй, вцепившись в волосы крепче, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет, как сон. На какое-то мгновение Бакуго думал, что Шото оттолкнёт его. Что заедет кулаком в челюсть, что оттолкнёт, как должен был бы. Но вместо этого Тодороки рванулся вперёд. С таким же голодом, с такой же злостью. И поцелуй превратился в бой. В яростную схватку языков и зубов, кто кого подчинит, кто сильнее. Бакуго сжал волосы Шото в кулаке, Тодороки ответил, впиваясь пальцами в его грудь, оставляя горячие следы на коже. Всё было чересчур: чересчур влажно, чересчур близко, чересчур реально. И вместе с этим накатывало возбуждение. Быстрое, неотвратимое, обжигающее. Бакуго тяжело дышал через нос, чувствуя, как напряжение скапливается внизу живота. Чёрт. Ему срочно нужно было остановиться, иначе он сорвётся. Срывая дыхание, он резко оттянул Тодороки за волосы назад. Шото коротко застонал — тихо, так, что звук вспыхнул в венах Бакуго огнём. И в этом коротком мгновении они оба всё поняли. Что перешли какую-то черту. Что пути назад уже нет. Тодороки первым отшатнулся. Быстро, резко, словно боялся, что если останется ещё секунду — потеряется окончательно. Молча он поднялся на ноги, не глядя на Бакуго, потянулся за полотенцем и вышел из душевых, оставляя за собой мокрые следы. Бакуго так и остался лежать на холодном кафеле. Его сердце гремело где-то в ушах. Грудь ходила ходуном. Он провёл рукой по лицу, ощущая на губах солёный вкус — вкус поцелуя, который был настоящим. — Чёрт, — сипло выдохнул он. — Чёрт-чёрт-чёрт. Бакуго сжал кулак и грохнул им по полу, чувствуя, как в теле расползается паника. Теперь он точно взорвёт себя. Следующие дни были странными. Напряжение между Бакуго и Тодороки можно было резать ножом — таким густым оно было. Они не смотрели друг на друга. Не язвили. Не цеплялись. Просто — игнорировали. Натужно, фальшиво, как будто каждый из них изо всех сил делал вид, что ничего не случилось. Стыд. Слово, которое Бакуго никогда бы не применил к себе, но сейчас оно глухо сидело где-то под рёбрами. Стыд за то, что потерял контроль. За то, что сорвался первым. За то, что ему до сих пор хотелось продолжить. Шото выглядел не лучше. Он держался ещё холоднее, чем обычно, и казался почти физически напряжённым, стоило им оказаться в одном помещении. Бакуго злился. На себя, на него, на эту глупую игру, в которую они оба вляпались. Но стоило им снова встать напротив друг друга на спарринге — всё взорвалось. — Что, взорвёшься сейчас? — первым язвительно бросил Тодороки, вставая в боевую стойку. Его голос был ровным, но в глазах плясало знакомое пламя. Бакуго усмехнулся. Наконец-то. — Только если ты взорвешься первым, полудурок. Первый удар был резким, мощным — Бакуго пошёл в атаку без колебаний. Тодороки ответил мгновенно, легко парируя и переходя в контратаку. С каждой секундой бой превращался в танец — дерзкий, опасный, будто между ними натянулись невидимые струны. Язвительные реплики сыпались, удары звенели в воздухе, вспышки взрывной силы Кацуки переплетались с ледяными всплесками Шото. Сейчас не было ни стыда, ни страха. Была только игра. И в этой игре они понимали друг друга лучше, чем в любой другой момент. Бакуго ухмыльнулся, почувствовав, как кровь закипает от азарта. А в глубине души зреет новое осознание: с Тодороки никогда не будет просто. И, чёрт возьми, ему это нравилось. Под конец спарринга Бакуго всё-таки взял верх. Вырвавшись из ледяной хватки Тодороки, он коротким рывком повалил его на спину. Шото дернулся, но вместо того, чтобы снова пойти в атаку, щёлкнул пальцами — и вокруг них поднялась ледяная стена, отгородив их от всего спортзала. Бакуго нахмурился. — Что ты творишь, полудурок? Но ответом ему стал не удар, а новая волна борьбы. Тодороки резко перекатился, в попытке оказаться сверху. Бакуго рыкнул, цепляясь за его запястья, пытаясь вернуть себе преимущество. Мгновение — и уже Шото прижимает его к полу, тяжело дыша от усилия. Наклонился к его уху. — Мне кажется, это твоя любимая поза, — горячее дыхание обжигало кожу Бакуго. Кацуки оскалился, хватая Шото за волосы и оттягивая голову назад: — Ничего, я тоже знаю, что тебе нравится, ублюдок. Шото прищурился, но ответить не успел. — Бакуго! Тодороки! — донёсся крик Айзавы. Оба замерли. Шото быстро поднялся, скользнув по телу Бакуго, как раз в тот момент, когда ледяная стена опала, растаивая в воздухе. И на глазах у всей группы Бакуго остался лежать на полу, а Шото стоял над ним, будто победитель. В спортзале воцарилась тишина. А потом — гул недоверчивого обсуждения. — Чего? Бакуго проиграл?! — ахнул кто-то. — Я ставил на него! — раздалось в ответ. Кацуки смотрел в потолок, чувствуя, как по щекам начинает ползти жар. Он стиснул кулаки, чтобы не взорвать себе лицо от злости и унижения. А Шото... Шото стоял рядом, глядя на него с такой редкой для него хитрой улыбкой, что Бакуго хотелось одновременно врезать ему и затащить обратно за ледяную стену. Он всё-таки добился. Он увидел, как Тодороки улыбается. И, чёрт возьми, это стоило всех подстав в мире. Новые дни принесли новую игру. Теперь Бакуго замечал, как Шото... сам подходит к нему. Спокойный, как всегда, с этим своим бесконечно невозмутимым лицом — но в его взгляде теперь было что-то ещё. Что-то, от чего Бакуго хотелось скрежетать зубами. На тренировках Тодороки начал прикасаться к нему так же «случайно», как когда-то делал Бакуго. Мимоходом ладонь на предплечье, слишком долгий взгляд в глаза, лёгкое касание плечом при проходе мимо. И всё это сопровождалось короткими фразами, в которых начали скользить намёки: — Ты сегодня особенно горячий. Наверное, старался для меня? Или: — Мне всегда нравилось смотреть, как ты напрягаешься в бою. Бакуго вспыхивал, но не мог найти, за что сцепиться. Шото говорил это слишком невинно, а сам потом уходил, будто ничего не произошло, оставляя Бакуго раздираемым злостью и растущим возбуждением. Особенно Бакуго добил один эпизод в тренажёрке: когда он, увлечённый жимом штанги, вдруг услышал голос Шото, склонившегося прямо к его уху: — Тебе тяжело, Бакуго? Хочешь, я подстрахую? Бакуго чуть не уронил штангу на себя. Он ненавидел это. Ненавидел, как теряет контроль. Ненавидел, как легко Тодороки манипулирует им. И втайне — ненавидел, насколько сильно этого хотел. *** Бакуго, как обычно, ушёл спать раньше всех. В гостиной оставались голоса и смех — ему не хотелось их слышать. Он поднялся по лестнице, неторопливо, устало. И на площадке перед своей комнатой столкнулся с тем, кого меньше всего хотел видеть сейчас. Тодороки. — Уже спать? — спросил Шото, лениво облокотившись о стену, будто специально его ждал. — Какой ты послушный, Бакуго. Такой... правильный. Бакуго метнул в него взгляд, полный раздражения, но промолчал. Шото сделал шаг вперёд, ещё один. — Или это от усталости? Столько энергии на тренировке выплеснул... Мне даже немного жаль, что не успел выжать из тебя больше. Голос у него был тихим, почти ленивым — но каждое слово будто царапало под рёбрами. Бакуго стиснул кулаки. — Чего тебе надо, половинчатый? — процедил он. Шото медленно провёл пальцем по перилам, а потом, словно невзначай, сказал: — Думаю... Мне нравится смотреть, как ты теряешь контроль. Ты становишься таким... настоящим. Последняя капля. Бакуго рывком подошёл, схватил Тодороки за ворот футболки и прижал его к стене так резко, что тот едва не ударился затылком. Их лица разделяли жалкие сантиметры. Бакуго слышал, как тяжело дышит Тодороки. Видел, как его грудь вздымается. — Ты хочешь, чтобы я тебе показал, каким я бываю, когда теряю контроль? — прошипел Бакуго, злясь на Шото, на себя, на весь этот ебаный мир. Тодороки не отводил взгляда. В его глазах плескалось что-то опасное. Шото ухмыльнулся — коротко, дерзко. — Покажи. Бакуго не выдержал. Словно взорвался. Его губы с жадностью впились в губы Тодороки, поцелуй был резким, грубым, полным злости и чего-то еще, дикого и необузданного. Шото замер только на секунду, а затем ответил, так же яростно, с тем же голодом. Бакуго чувствовал, как Шото прижимается к нему, как пальцы скользят в его волосы — сначала сжимают, оттягивают, вынуждая запрокидывать голову назад, потом ласково массируют кожу головы, сводя с ума. Голова у Бакуго шла кругом. Он скользнул ладонями под футболку Тодороки, пальцы жадно исследовали его тело: сильные мышцы, горячая кожа, каждый изгиб, каждый дрожащий вдох. Шото тихо застонал ему в рот, и у Бакуго почернело перед глазами от желания. Он придвинулся ещё ближе, вжимая Шото в стену так, что между ними не осталось ни малейшего пространства. И тут, назло ему, Тодороки медленно, намеренно уперся коленом в его пах. Бакуго коротко выругался сквозь зубы, отрываясь от поцелуя, и сжал пальцами бедро Шото так, что тот едва не зашипел. Но Тодороки только ухмыльнулся, дразня его взглядом: холодным и одновременно горящим. — Ты первый начал, — прошептал он хриплым голосом, скользя рукой по спине Бакуго, чуть царапая ногтями. Кацуки с трудом сдерживался, чтобы не сорваться окончательно прямо здесь, в коридоре, под камерами и на виду у всех, кто мог выйти из гостиной. Он резко отступил на шаг назад, тяжело дыша, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Считай, что я снова победил, — добавил Тодороки с лукавым блеском в глазах и спокойно ушёл по лестнице наверх, оставив Бакуго одного — горячего, злого и до одури возбужденного.