План - вывести

Бакуго с силой захлопнул за собой дверь и, резко повернув ключ в замке, прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Его руки дрожали от злости и возбуждения. В комнате стояла гнетущая тишина, но внутри него буря бушевала с новой силой. — Чёртов Тодороки, — прошипел Бакуго сквозь стиснутые зубы, срывая с себя футболку и кидая её куда-то в угол. Он мечтал лечь и забыться сном, но тело пульсировало, требуя разрядки. Постельное бельё этой ночью вряд ли уцелеет. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове крутились воспоминания: руки Тодороки в его волосах, горячее дыхание, колено, безжалостно теряющееся в паху... Кацуки сжал кулаки. Он думал, что контролирует эту игру. Думал, что ведёт за собой. Но сейчас всё выходило из-под контроля — и это доводило его до белого каления. — Да чтоб тебя... — выдохнул он, натягивая на себя чистую футболку и резко направившись к двери. Бакуго не собирался мириться с этим унижением. С тем, как легко Тодороки повернул всё против него. Если кто-то должен доминировать в этой грёбаной игре, то это будет он. Он вышел из комнаты, быстро и бесшумно минуя коридор, словно хищник на охоте. Ему нужно было видеть его. Схватить его. Доказать, кто здесь на самом деле главный. Его цель была ясна: комната Тодороки. Бакуго с грохотом захлопнул за собой дверь и резко провернул замок. Металлический щелчок прозвучал в комнате, как выстрел. Тодороки вздрогнул, но не сделал ни шага назад. Он стоял посреди комнаты, босыми ногами на тёплом полу, в одних тёмных шортах, держа футболку в одной руке, словно врасплох застигнутый, но не сломленный. Приглушённый свет настольной лампы мягко очерчивал его силуэт — светлая прядь в волосах ярко выделялась в полумраке, кожа казалась почти светящейся на фоне тени. Бакуго остановился в двух шагах от него, сжав кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Он буквально чувствовал исходящее от Тодороки тепло, слышал его неровное дыхание. — Ты, блядь, понимаешь, что творишь? — голос Бакуго сорвался на хриплый шёпот, полный ярости и желания. Тодороки молчал. Он бросил футболку на кровать, как будто освобождая обе руки — и самого себя — для следующего шага. — Я тебя спрашиваю, — Бакуго шагнул вперёд, грубо вцепился в руку Тодороки и потянул его на себя. Их тела соприкоснулись, горячая кожа к горячей коже. Тодороки поднял на него взгляд, спокойный, но в глубине зрачков полыхало что-то дикое, запретное. — А ты? — тихо спросил он, чуть наклоняя голову. — Ты сам-то понимаешь, во что ввязался? Бакуго почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это не была просто игра больше. Это было нечто опасное, обжигающее и безумно манящее. Он больше не колебался. Одним резким движением Бакуго прижал Тодороки к себе, их губы снова слились в жадном поцелуе, полном злости, страсти и бессильной ярости от того, что они оба проиграли — себе, друг другу, этому притяжению. Бакуго навалился на Тодороки, заставив упасть на кровать, вжимая его в матрас всем своим весом. Оказавшись между его разведёнными ногами, он ощущал каждый изгиб тела под собой — горячее, твёрдое, дрожащее от напряжения. Его руки скользили по открытому торсу Шото — по сильной груди, по рёбрам, по плоскому животу. Без одежды между ними не осталось ни одного барьера — только кожа о кожу, дыхание в дыхание, желания, которые больше невозможно было спрятать. Их поцелуи оставались такими же грубыми и отчаянными — как поединок, где оба знали, что победа невозможна. Но Тодороки отвечал иначе: его ладони под футболкой Бакуго двигались медленно, почти лениво, проводя подушечками пальцев по напряжённым мышцам. Эти лёгкие касания были полной противоположностью поцелуям — дразнящими, обещающими куда большее наслаждение, чем простая грубость. От этого Бакуго буквально терял рассудок. Он зарычал, стиснул пальцами волосы Тодороки, резко оттягивая его голову назад, чтобы открыть шею — тонкую, сильную, идеально подходящую для укусов и поцелуев. Он наклонился и провёл горячим языком вдоль обнажённой шеи, чувствуя, как под ним дрожит тело. В ответ Тодороки резко сжал его бёдрами, прижимая ещё ближе к себе, и с его губ сорвался тяжёлый, громкий выдох — почти стон. Бакуго перехватило дыхание. Он всерьёз задумался, что потеряет контроль окончательно — и что Тодороки этого только и ждёт. Шото тяжело дышал под ним, глаза были затуманены, щеки залиты жаром. Бакуго снова наклонился к его шее, готовясь оставить ещё один след, как вдруг Тодороки, с трудом собравшись, выдохнул: — Стой, Бакуго... Рывок, короткий, еле слышный, но Бакуго замер. Мышцы на его руках вздёрнулись, челюсть напряглась. — Что, испугался? — с ядовитой усмешкой процедил Кацуки, не собираясь убирать руку с обнажённого бока Тодороки и язык с его шеи. — Сам доигрался и теперь не тянешь? Тодороки встретил его взгляд спокойно — настолько, насколько позволяли общее возбуждение и тяжёлое дыхание. И прежде чем Бакуго успел сказать ещё хоть слово, Шото без предупреждения опустил ладонь вниз, точно и уверенно сжав его член через штаны. Бакуго издал предательски громкий стон, почти рычание, резко дёрнувшись вперёд. Волна удовольствия ударила по нервам, сметая остатки контроля. Шото улыбнулся — медленно, чуть насмешливо, чуть мстительно. — Похоже, это ты доигрался, — сказал он тихо, почти шёпотом, наслаждаясь зрелищем разорванного на части Бакуго. Бакуго зло сощурил глаза, вцепился в постель по бокам от головы Шото, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в него самого. Теперь он был в бешенстве — и от желания, и от того, что снова проигрывает в их грязной игре. И тогда Тодороки, глядя ему в глаза, медленно начал двигать ладонью, будто нарочно дразня, будто вымеряя каждую реакцию Бакуго. Пальцы двигались лениво, настойчиво, с откровенным намерением довести его до безумия. — Или хочешь признать, что проиграл мне не только в спарринге? — мягко, но едко выдохнул Шото, наклоняясь ближе к его лицу. Бакуго рывком поймал его запястье, сжал так крепко, что костяшки побелели. Но Тодороки не дёрнулся, наоборот — чуть улыбнулся, вызывающе, самодовольно. Бакуго зашипел, как зверь, которому наступили на хвост. — Я тебя уничтожу, — прорычал он, притягивая Тодороки к себе так, что их лбы почти соприкоснулись. — Докажи, — ответил Шото, голосом низким и обволакивающим, с обещанием дальнейших мучений. Взрыв. Кацуки окончательно сорвался.Поцелуи были дикими, захватывающими, на грани боли. Бакуго хотел стереть с Тодороки эту самодовольную улыбку, хотел заставить его умолять, молить — но каждый ответный поцелуй, каждый стон только разжигали его ещё сильнее. Тодороки не сопротивлялся. Он принимал всё. И это бесило Бакуго до предела. Он положил свою руку на член Тодорок, вырывая из него стон, заставляющий Кацуки ухмыляться сквозь поцелуй. Шото не отстает, он синхронизирует движения руки с Бакуго. Оба начали двигаться в унисон. Но Бакуго ведь нужна победа, только она. Поэтому он скользит рукой под резинку шорт, затем трусов, и достигает возбужденного члена, горячего и сочащегося. Бакуго гладит его член, заставляя Тодороки инстинктивно выгибаться навстречу прикосновению. Он чувствовал, как Шото дрожит под ним — и это пьянило, разжигало ещё сильнее. Бакуго медленно, почти мучительно обвел пальцами головку, чувствуя каждую судорожную реакцию. Его ладонь двигалась неспешно, издеваясь, подстёгивая, доводя Тодороки до безумия. Шото задыхался под ним, ногти впивались в спину Бакуго сквозь ткань футболки. Тело под его руками было горячим и податливым, реагировало на каждый его каприз. Бакуго ухмыльнулся, чувствуя свою полную победу. Он оторвался от поцелуя, оставляя короткие, влажные дорожки на губах Шото, и тихо прошипел прямо в его ухо: — Кто теперь проиграл, а, Тодороки? Тот сжал глаза, запрокинул голову назад, тяжело дыша, и Бакуго снова опустился на его губы, заставляя его тонуть в новом поцелуе, ещё более требовательном, чем прежде. Бакуго почти терял контроль, но всё же держался — он хотел запомнить каждый миг, каждую дрожь под своими руками. Он медленно, без спешки, стянул с Тодороки шорты вместе с трусами, не отрывая от него взгляда. Шото прикусил губу, щеки его залились румянцем, но он не пытался скрыться, не оттолкнул — наоборот, чуть приподнял бедра, помогая Бакуго. Кацуки сорвал с себя футболку, сбросил штаны, навис над Тодороки, ощущая обжигающее тепло их тел, когда их возбужденная плоть соприкоснулась. Шото задохнулся, выгибаясь ему навстречу, и Бакуго зарычал, снова вжимая его в кровать, будто боялся, что тот исчезнет. Пальцы скользнули вниз, грубо и вместе с тем заботливо подготавливая его. Шото тихо стонал, извиваясь под ним, хватаясь за его плечи, зацепляя ногтями кожу. — Расслабься, ледышка... — выдохнул Бакуго, не зная, кого успокаивает больше: его или себя. Когда Шото, с трудом дыша, всё-таки чуть сильнее прижал его к себе, Бакуго окончательно сорвался. Он вошёл в него, медленно, почти болезненно, чувствуя, как каждая мышца Шото дрожит от напряжения. Шото прикусил губу, пытаясь сдержать звук, но Бакуго потянул его за волосы, заставляя смотреть в глаза. — Не молчи, — хрипло прошипел он, начиная двигаться. И Тодороки не молчал. Каждое движение отзывалось в нем судорожными вздохами, стонами, царапинами на спине Бакуго. Они двигались в едином бешеном ритме, теряясь в чужом дыхании, чужом теле, в этом жаре, который накрывал их с головой. Бакуго всё сильнее ускорялся, чувствуя, как волна удовольствия нарастает, готовая захлестнуть их обоих. Шото вцепился в его спину, выгибаясь под ним, отдаваясь каждому толчку, каждому поцелую, каждому прикосновению. Кульминация накрыла их одновременно. Бакуго опустил голову на плечо Тодороки, судорожно дыша, чувствуя, как тело под ним дрожит от оргазма. Шото обвил его руками, прижимая к себе, будто боялся отпустить. И впервые за всё это время Бакуго позволил себе замереть, отдыхая в этих объятиях. Никаких слов. Только удушающее тепло. Только слияние дыханий. Бакуго тяжело дышал, чувствуя, как парень постепенно приходит в себя. Тело под ним всё ещё дрожало, но руки Шото не отпускали его, наоборот — прижимали крепче, будто Бакуго был чем-то единственным, за что стоило держаться. Прошло несколько долгих минут молчания, наполненных лишь громким биением сердец. Бакуго приподнялся на локтях, посмотрел вниз. Лицо Тодороки было расслабленным, почти беззащитным в тусклом свете ночника. Казалось, что холодная маска равнодушия, которую Шото носил годами, наконец-то треснула — и под ней был живой, настоящий Шото. И этот Шото смотрел на него так... как никто и никогда. Бакуго коротко фыркнул, пытаясь вернуть себе привычную маску злости и пренебрежения. Но вместо грубости, вместо привычного укуса в голосе он произнес глухо: — Придурок. Тодороки слабо улыбнулся. Такой искренней улыбки Бакуго не видел никогда. Тишина между ними снова сделалась тягучей и вязкой, но теперь в ней чувствовалось не расслабление — ожидание. Тодороки тихо выдохнул. — Зачем ты вообще начал всё это? — хрипло спросил он, будто боясь ответа. Бакуго скривился, отводя взгляд к потолку. — Ты меня бесил, — рявкнул он, будто это было самым очевидным фактом на свете. — Бесил своей отстранённостью. Своим холодом. Своей безразличной рожей. Хотел увидеть, как ты сломаешься. Тодороки сжал зубы, крепче вцепившись в простыню. — И что теперь? — спросил он глухо. — Как мы будем дальше общаться? Бакуго резко встал с кровати, наспех натягивая футболку и штаны.. — Никак. — Его голос прозвучал резко и отстранённо. — Теперь я могу спать спокойно. Мне больше от тебя ничего не надо. Тодороки медленно сел на кровати, будто обожжённый. — То, что произошло сейчас... — Его голос дрогнул. — Для тебя ничего не значит? Бакуго бросил на него короткий, острый взгляд через плечо. — Ничего, — хрипло бросил он и, не дав Шото сказать ни слова в ответ, рывком открыл дверь и вышел, громко хлопнув ею. Оставив Тодороки в ледяном одиночестве. В комнате, где только что было тепло их тел, снова воцарился леденящий холод. Шото уронил голову на руки, пытаясь понять, как и когда всё вышло из-под контроля. Но ответа не было. Только пульсирующая боль где-то глубоко в груди.