План - вывести

Бакуго проснулся, как всегда, первым. Ему впервые не снились никакие мучительные фантазии, не сжимало грудную клетку от напряжения. Сегодня было особенно легко — будто с его плеч наконец-то сбросили тяжёлый груз. Он бодро встал, быстро умылся ледяной водой, проглотил завтрак, оделся и первым пришёл на уроки. Всё шло, как обычно. Чётко, ритмично, правильно. На тренировке они отрабатывали спасение гражданских, Бакуго без устали носился по развалинам, вытаскивал "пострадавших", громил препятствия, не задумываясь ни о чём лишнем. После душа, залитого паром, он быстро переоделся, уселся за домашку, а вечером с привычной ворчливостью проглотил ужин в компании болтающих одноклассников. И лишь когда вернулся в комнату и лег в кровать, впервые за день позволив себе расслабиться, его сознание словно зацепилось за странную деталь. Он не видел разноцветной макушки. Не слышал спокойного голоса. Не ловил краем глаза сосредоточенного взгляда. Бакуго наморщил лоб, переворачиваясь на бок. "Да чёрт с ним", — подумал он и заснул без особых усилий. Но на следующее утро, когда привычный распорядок повторился, а Тодороки снова нигде не было — ни на завтраке, ни в классе, ни в коридорах — Бакуго почувствовал, как внутри у него что-то неприятно заныло. На этот раз он решил присмотреться. И понял: Шото действительно нет. И не было весь вчерашний день. И почему-то от этого пустого, необъяснимого факта в его груди стало совсем не по себе. Спрашивать у одноклассников, где Тодороки, он не собирался — этого ещё не хватало. Может, заболел? Хотя вообще-то… он ведь регулирует температуру собственного тела. Ему болеть не свойственно. День. Два. Три дня уже прошло — Тодороки не объявился. На четвёртый день Бакуго, проснувшись раньше всех, натянул кроссовки и отправился на пробежку, надеясь проветрить голову. Он не особо понимал, почему его вообще волнует отсутствие Шото. Возвращаясь обратно в общежитие, он на автомате свернул на кухню — выпить воды. И там его взгляд сразу наткнулся на того, кого он будто бы всё это время искал. Тодороки. Живой. Целый. Но какой-то другой. Шото посмотрел на него мимолётно — холодным, стеклянным взглядом, в котором не было ни злости, ни интереса, никакого-либо другого узнаваемого чувства. На долю секунды, не дольше. Бакуго сжал кулаки. Шото, словно не заметив его, спокойно достал из холодильника бутылку воды, закинул на плечо спортивную сумку и направился к лестнице. Шаги Тодороки глухо отдавались по пустому коридору. А Бакуго стоял на месте, не двигаясь, с каким-то странным ощущением пустоты под рёбрами. Он был не привык к тому, что его игнорируют. Особенно тот, кого он сам никак не мог выкинуть из головы. "Чёрт бы тебя побрал, Тодороки..." — зло подумал он. Но ноги уже сами понесли его вслед за Шото вверх по лестнице. Бакуго догнал Тодороки на лестничном пролёте, резко схватив его за плечо. — Где ты пропадал? — рыкнул он, нахмурившись. Шото остановился. Его глаза были спокойными, даже холодными, но в этом спокойствии Бакуго почувствовал что-то новое — обиду. — Это не твоё дело, — ровно ответил Тодороки, убирая взгляд в сторону. Бакуго недоверчиво фыркнул. — После всего… — он осёкся, сжав кулаки. — Ты сам хотел этого. Не притворяйся, мы оба знали, на что шли. Тебе должно быть плевать! Шото усмехнулся без радости. — Нет, — сказал он тихо. — Это ты сделал вид, что тебе плевать. Бакуго нахмурился ещё сильнее. Всё внутри начинало закипать. Что за бред он несёт? Всё было ясно с самого начала. — Не выдумывай, Тодороки! — рявкнул он и, не сдержавшись, схватил его за запястье. В ту же секунду Шото активировал причуду. Лёд мгновенно покрыл руку Бакуго, холод пронзил до костей, заставив его вздрогнуть и выпустить руку. — Я попросил тебя не трогать меня, — голос Тодороки был ровным, но теперь в нём чувствовалась сталь. Он не ждал ответа и пошёл дальше вверх по лестнице, оставляя Бакуго один на один со своим обожжённым холодом запястьем и нарастающим гневом. Бакуго остался стоять на лестничном пролёте, сжимая замороженное запястье. Холод прошёл, лёд начал таять, но внутри становилось только горячее — обжигающее раздражение, смешанное с чем-то ещё, куда более опасным. "Что за херня вообще происходит?" — мысленно рыкнул он. Он злился. На Тодороки — за этот ледяной взгляд, за то, что посмел оттолкнуть его. На самого себя — за то, что теперь его трясло не от ярости, а от... пустоты. Потому что, когда Шото отдалился, внутри стало чертовски пусто. Бакуго поднялся по лестнице, но к комнате Тодороки не пошёл. Вместо этого он зашёл к себе, хлопнув дверью так сильно, что по стенам прошла дрожь. "Да пошло оно всё... Мне плевать. Мне плевать на него. На всё плевать!" — убеждал он себя. Только вот сердце будто кто-то сжал в кулак. Бакуго вспоминал те моменты — как тело Шото откликалось на его прикосновения, как он задыхался от поцелуев, как сжимал его своими ногами... Это было слишком реально, слишком живо. И это был не просто секс. Это был кто-то, кто позволил ему стать ближе. Кому он сам позволил стать ближе. А он теперь смотрит так, будто меня вообще нет. Бакуго зарычал и с силой вбил кулак в подушку. "И что теперь?! Пойду, извинюсь перед ним, что ли?!" — мысль вызвала такой взрыв негодования, что он моментально вскочил на ноги. — "Чёрта с два! Я ничего не должен!" Но как бы он себя ни уговаривал, как бы ни пытался злиться — одна мысль всё равно раз за разом пробивалась через этот барьер гордости и ярости. "Я его проебал." *** Утро выдалось пасмурным, словно само небо отражало бардак в голове Бакуго. Он снова выбежал на пробежку, утопая в собственных мыслях. Надо было решить, что делать. Надо было поставить всё на свои места. Он больше не собирался бегать вокруг да около. Вернувшись в общежитие, даже не потратив ни секунды на то, чтобы переодеться, Бакуго сразу направился к комнате Тодороки. В голове гремело только одно: "Пора с этим кончать." Он распахнул дверь без стука — резко, как удар. Тодороки спал, укрывшись одеялом. Волосы растрёпаны, лицо расслаблено — он выглядел так спокойно, так недостижимо, что на миг Бакуго сам замер на пороге. Но стоило раздавшемуся резкому хлопку двери разбудить его, Шото медленно повернул голову к Бакуго, и всё спокойствие мгновенно сменилось холодом. Его разноцветные глаза сверкнули неприязнью. — Выйди вон, — сухо и без колебаний сказал Тодороки. Голос был тихим, но в нём чувствовалась угроза. Бакуго сжал кулаки. Нет, к черту. На этот раз я не уйду. Он сделал шаг внутрь комнаты, захлопнув за собой дверь так же резко, как и открыл её. Бакуго тяжело дышал, глядя на повернувшегося к нему спиной Тодороки. Тот даже не пошевелился, будто и правда собирался игнорировать его до последнего. Это вывело Бакуго из себя окончательно. — Чего ты, черт побери, от меня ожидаешь? — заорал он. — Чтобы я что, в ноги тебе упал?! Чтобы я, гребаный Бакуго Кацуки, приполз к тебе на коленях?! Тодороки молчал. — Я тебе ничем не обязан! — орал Бакуго, делая несколько шагов вперёд. — Ни грёбаной благодарностью, ни объяснениями, ни... Он замолчал, когда Тодороки резко вскочил с кровати. Одеяло соскользнуло на пол. Его взгляд был полон ярости, а голос, обычно такой ровный, дрожал от еле сдерживаемых эмоций. — Чего я ожидал?! — выкрикнул Тодороки, резко сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. — Может, того, что я был тебе нужен не только для того, чтобы сбросить напряжение?! Может, того, что эти недели флирта, издёвок и соблазнения что-то значили для тебя?! Он буквально нависал над Бакуго, не давая ему возможности отступить. — Ты переспал со мной, а потом заявил, что это ничего не значит! — кричал Тодороки, голос его срывался от гнева и боли. — Ты даже не попытался поговорить со мной! Ты просто... ушёл. В горле у Бакуго встал ком. Он впервые за долгое время не нашёлся, что ответить. Его язык, обычно острый и быстрый, будто прилип к нёбу. Он стоял, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки, и молча смотрел на Тодороки. Тот тяжело дышал, сжав зубы, будто борясь с собой, чтобы не сказать чего-то ещё более болезненного. Но слова сами вырвались: — Знаешь, мне даже не нужен был какой-то особый ответ... Мне достаточно было понять, что для тебя это хоть что-то значит. Хоть что-то, Кацуки. Тишина давила на уши. Где-то в коридоре за стеной гудел кондиционер, и этот гул казался громче собственных мыслей. Бакуго отвёл взгляд. Он ненавидел это чувство — уязвимость, вину, слабость. Он ненавидел, что вызвал такую боль в Шото. Но больше всего он ненавидел сам себя за то, что боялся признаться, что ему не всё равно. Когда он всё-таки поднял глаза, Тодороки уже отступил на шаг, словно разочарование в нём было физическим ударом. Его плечи опустились, а в глазах потух тот самый холодный огонёк, который так раздражал Бакуго раньше. Бакуго судорожно втянул воздух. — Я… — начал он хрипло, но слова снова застряли. Тодороки только качнул головой, как бы говоря: «Не утруждайся». — Забудь, — тихо сказал он. — Это больше не имеет значения. И отвернулся. Бакуго шагнул вперёд, намереваясь остановить Тодороки. Его рука невольно поднялась — то ли чтобы схватить за запястье, то ли просто удержать. Но Шото резко развернулся к нему, глаза вспыхнули яростью и болью. — Уходи, — тихо, но твёрдо сказал он. — И больше не смей ко мне подходить. Даже смотреть в мою сторону не смей. Бакуго замер, будто на него обрушили ведро ледяной воды. Словно весь воздух в комнате стал тяжёлым, непроходимым. Шото стоял перед ним, почти дрожа от напряжения. Потом, медленно, будто каждое слово резало ему горло, произнёс: — Запомни это, Бакуго... Ты просто использовал меня. Грязно. Отвратительно. Он смотрел прямо в глаза Кацуки, без привычной сдержанности, без маски равнодушия. И в этом взгляде было всё — боль, обида, разочарование. Бакуго сжал кулаки, до хруста в суставах. Он хотел что-то сказать — оправдаться, закричать, разбить всё к чертям, но в итоге только тяжело выдохнул. Несколько секунд они стояли, молча. И тогда Бакуго, опустив голову, медленно развернулся и вышел из комнаты, словно вырвавшись наружу, туда, где можно было хотя бы дышать. А за его спиной дверь медленно закрылась, отрезая его от того, что он сам разрушил. *** После того, как он вышел из комнаты Тодороки, в голове у Бакуго стояла оглушающая тишина. Он не знал, сколько времени стоял перед дверью. Не знал, как дошёл до своей комнаты. Автоматически закрыл дверь, сел на кровать, уставился в стену. Внутри было пусто. Ни злости, ни раздражения, ни привычного чувства превосходства — ничего. Только глухой, тупой удар в груди. Он не понимал, что именно его так задело. Всё же по-честному — да, он поступил подло. Но они оба знали, на что шли, не так ли? Или только он так думал? Бакуго стиснул челюсть. "Да пошло оно всё," — выругался он вслух и с силой бросил подушку в стену. Она упала на пол с мягким глухим звуком. Но облегчения не принесло. На следующий день он снова пошёл на пробежку. Шаги были отрывистыми, злые удары подошв по асфальту отдавались в висках. Всё раздражало: шум ветра, тишина утреннего города, даже запах дождя, который собирался вот-вот хлынуть. Но главное — мысли не давали покоя. Всё возвращалось к Тодороки. Как он смотрел на него. Как сказал: «Ты просто использовал меня. Грязно. Отвратительно.» Бакуго чертыхнулся. С чего вдруг этот ледышка стал значить для него хоть что-то? Он же должен быть доволен. Он добился, чего хотел, добился, чтобы Тодороки сорвался. Он победил. Только почему тогда ощущение было будто проиграл? На тренировках он работал как проклятый. Отрабатывал каждое движение до изнеможения. На других срывался ещё сильнее, чем обычно. Уроки — на автомате. Сон — беспокойный. В голове всё вертелся один и тот же взгляд — холодный, отрешённый, и фраза, будто выжженная в памяти. Он начал избегать мест, где мог бы столкнуться с Тодороки. И одновременно ждал, что всё-таки столкнётся. Что тот подойдёт. Скажет что-нибудь. Пусть даже гадость. Главное — не молчание. Но Тодороки словно испарился. И это сводило с ума больше всего. В один день, заходя в душевые, Бакуго таки встретил Тодороки, тот не заметил, что кто-то пришел. Бакуго замер на месте. Радость от того, что он наконец-то увидел Шото — живая, неожиданная, яркая — мгновенно сменилась чем-то тяжёлым. Он не сразу понял, что именно привлекло его внимание, пока взгляд не зацепился за кожу на спине Тодороки. Ожоги. Старые и новые, сильные, красно-бурые, местами шершавые. Не те лёгкие царапины, что бывают после тренировок. Это были шрамы. Боль. История, которую Тодороки никогда не рассказывал. Бакуго сжал пальцы в кулаки. Тодороки всё ещё не заметил его. Просто продолжал полоскать рот, откинувшись чуть назад. Вся поза — расслабленная, ничего не подозревающая. Уязвимая. А Бакуго стоял и смотрел, чувствовал, как где-то внутри поднимается волна: стыд, вина, злоба — не на него, а на себя. Он вспоминал, как дразнил его. Как кричал, что тот бесит его своей холодностью, будто специально всё делает. Как швырнул: «Ты же ничего не чувствуешь, тебе на всё плевать!» И теперь перед ним стоял человек, который, может быть, просто научился прятать боль так глубоко, что сам стал похож на лёд. — …Ты чего пялишься? Шото заметил его в зеркале. Резко обернулся, глаза сузились, и взгляд стал таким же острым, как всегда. — Убирайся, — бросил он, хватая полотенце и прикрывая плечи. Бакуго молчал. Он хотел что-то сказать — хотя бы слово, хоть что-нибудь. Но язык прилип к небу. Шото был уже у двери, проходя мимо, скользнул по нему взглядом, и прошипел: — Нравится, да? И ушёл. А Бакуго остался стоять в душевой, чувствуя, как его собственное тело будто налилось свинцом. Он впервые по-настоящему захотел вернуть всё назад. Только вот не знал — можно ли. Сны вернулись — теперь уже не о теле Тодороки, а о его взгляде, полном презрения и боли. О словах, сказанных холодно, чётко, будто приговор. «Ты меня использовал. Это было грязно. Отвратительно.» Он крутил в голове каждое слово. Первым импульсом было — подойти, извиниться, объясниться. Но Кацуки не умел извиняться. Не умел объяснять. И, главное, он не хотел сделать хуже, показав свою неловкость. Шото и так уже был разбит. Он решил подойти к этому по-своему. Тактически. Шаг 1: Наблюдение. Он начал следить за Шото — не явно, а издалека. Отмечал, с кем тот общается, на какие тренировки ходит, сколько раз за день выходит из общежития. Он знал: Тодороки стал ещё более замкнутым. Даже Мидория не мог до него достучаться. Шаг 2: Исключить конкурентов. Нет, он не ревновал. Просто... если кто-то решит «пожалеть» Тодороки, это может разрушить его шансы. Поэтому Бакуго начал вести себя спокойнее, чтобы не привлекать к ситуации внимание. Шаг 3: Маленькие шаги. Он стал появляться рядом, ненавязчиво. Садился через один стол на обеде. Выходил на пробежку, когда Тодороки шёл по коридору. Молчал. Но был рядом. Шаг 4: Найти способ поговорить. Один на один. Не в коридоре, не в душевой, не на тренировке. Так, чтобы можно было говорить без свидетелей, и чтобы Тодороки не мог сразу уйти. Он планировал всё. А внутри нарастала тревога — он ведь не знал, простит ли его Шото. Или вообще хочет ли снова слышать его голос. Попытка №1: Неудачная Бакуго подгадал всё до мелочей. Знал, что Тодороки будет задерживаться после тренировки в спортзале — он часто оставался позже всех, чтобы потренироваться в одиночестве. Кацуки дождался, пока остальные разойдутся, и зашёл внутрь. Тот, как и ожидалось, стоял у боксерской груши, в наушниках. — Эй, — резко сказал Бакуго. — Нам надо поговорить. Шото услышал, медленно вытащил наушники, не оборачиваясь. — Мне нечего с тобой обсуждать, — сухо бросил он. — Мне есть, — Бакуго подошёл ближе, его голос чуть дрогнул, — Ты не прав насчёт того, что это для меня ничего не значило. — Ага, — Шото наконец повернулся, — Тогда почему ты убежал? Почему тогда врал? — Я не врал! — вспылил Бакуго, — Я… я сам не понимал, что происходит! — И теперь понял? — Шото в упор смотрел на него. — Поздновато. Слова были как пощёчина. Но Кацуки не отступал. — Послушай. Я тогда облажался. Всё пошло не по плану. Я не знал, как это... всё... повлияет. Я даже не думал, что тебе это важно. Что ты... — Что я что? — Тодороки шагнул ближе, — Что я чувствовал? Что мне было больно? Бакуго сжал зубы. — Да! Я понял. И теперь хочу это исправить. Тишина. Несколько долгих секунд. Шото снова надел наушники. — Поздно, Бакуго. Он отвернулся и продолжил бить по груше. Резко. Сильно. Как будто это был он — Кацуки. Попытка №2. Бакуго долго решался. Сначала тренировался говорить перед зеркалом. Потом не спал почти ночь. Потом всё стер к чёрту — и решил говорить, как есть, по-настоящему. Он снова поймал Шото вечером, на этот раз — в библиотеке, где тот листал учебник, совершенно отрешённый от всего. Было мало людей. Было тихо. И это был идеальный момент. — Шото, — голос Кацуки прозвучал неуверенно. Он даже не узнал себя. Тот медленно поднял глаза, равнодушные, как лёд. — Уходи. — Нет, — Бакуго сел напротив. — Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Шото не ответил. Бакуго проглотил сухость. — Я всю жизнь считал, что эмоции — это слабость. Что чувства — это помеха. Я сам себя так убедил. И с тобой… я думал, что контролирую всё. И вдруг понял — я не контролирую вообще нихрена. Тишина. — Я испугался. Вот правда. Испугался того, что начал думать о тебе. Что хотел тебя. Что тянуло, бесило, сводило с ума. Ты каждый день был рядом. Молчаливый. Упрямый. Честный. Настоящий. А я… я не знал, как с этим быть. Шото опустил взгляд, но не прогнал его. — Когда всё случилось между нами… я солгал. Не тебе — себе. Мне это чертовски много значило. Но если бы я признал это тогда — мне пришлось бы признать, что я слаб. А я не мог. Не умел. Бакуго сглотнул, взгляд дрогнул. — Я не прошу тебя простить меня. Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что я не играл с тобой. Ни на секунду. Я облажался, да. Но мне важно это. Шото молчал. Его пальцы медленно листнули страницу, которую он даже не читал. А потом он тихо сказал: — Поздно, Бакуго. Я больше не верю словам. Особенно твоим. И всё же… в его голосе не было злобы. Только усталость. И это, возможно, был крошечный шанс. Бакуго не пытался навязаться. Он ушёл молча, сжав кулаки, но впервые за долгое время — не разозлённый, а решительно сосредоточенный. Шото дал понять: словам он больше не верит. Значит, нужны поступки. Первым делом Кацуки перестал устраивать сцены. Он не повышал голос, не вмешивался в разговоры Тодороки, не пытался поймать его взгляд. Он стал просто рядом. Незаметно, спокойно. На тренировках — страховал, подстраховывал, ловил, даже если Шото не просил. После тренировок — оставлял бутылку воды возле его места, ни разу не говоря, что это от него. Когда в классе случилась накладка с групповым заданием, и Тодороки остался без пары — Бакуго, не говоря ни слова, сел рядом. И просто сделал с ним работу. Без сарказма. Без наезда. Честно. Эффективно. Через пару дней Шото перестал отодвигать стул, чтоб сесть подальше от Бакуго. А потом случился вечер учебного патруля, когда на них напал мелкий, но агрессивный преступник с кислотной причудой. В долю секунды, не задумываясь, Бакуго закрыл собой Тодороки. Не геройствуя. Без пафоса. Просто — потому что. Шото тогда впервые за долгое время посмотрел на него по-настоящему. — Ты с ума сошёл? Они оба были в медпункте. Кислота попала Бакуго на спину, а Шото лишь задело руку. Бакуго пожал плечами: — Может. Но хотя бы теперь ты смотришь на меня. Медпункт был почти пуст. За занавеской кто-то тихо спал, воздух пах антисептиком, а Шото уже встал со своей койки, собираясь уходить. Но Бакуго, не отпуская его взгляд, хрипло сказал: — Останься… пожалуйста. Тодороки замер. Его лицо не выражало ничего — ровное, спокойное, как всегда. Но к двери не пошел. Остался. Бакуго опустил глаза, будто собрался с духом. — Я... Я был мудаком. Полным. Я не подумал. Только делал, как хотел. Не спросил, не услышал, не подумал, как это будет для тебя. Шото не двигался. Он стоял всё так же, спиной к нему. — Тогда, после… — Бакуго сжал простыню в кулаке, — Я думал… что, если сказать, будто мне всё равно, будет легче. Будто я… верну контроль. Но это была ложь. Себе солгал. И тебе. Он поднял взгляд, почти умоляющий. — Я не прошу простить меня сразу. Но… я сделаю всё, чтобы доказать, что мне не всё равно. Что теперь мне важно, как ты себя чувствуешь. Что ты чувствуешь. Что ты вообще хочешь. Тодороки медленно обернулся, взгляд всё ещё непроницаемый. — Зачем тебе это? Бакуго тяжело выдохнул, и впервые за долгое время его голос стал почти шёпотом: — Может быть... может быть, потому что я чувствую к тебе что-то большее. Я ещё не до конца понял, что именно. Это… новое. Непривычное. Жжёт изнутри, будто что-то неправильное. Но всё, что я знаю — я не могу отступить. Не могу, пока ты меня не простишь. Шото долго смотрел на него. Его лицо будто смягчилось, но в глазах всё равно стояла усталость. Ироничная, почти горькая улыбка скользнула по его губам. — Кажется, это чувство называется «любовь», — сказал он тихо. — Но, Бакуго… я сомневаюсь, что ты действительно знаком с этим чувством. Эти слова задели. Не потому, что были грубыми, а потому что были до обидного правдивыми. Бакуго почувствовал, как всё внутри него сжалось, но он не ответил сразу. Он просто смотрел на Шото, будто впервые по-настоящему увидел перед собой не соперника, не раздражающий идеал, а живого человека. С ранеными глазами. С болью за плечами. С разбитым доверием. — Тогда… — сказал он сдержанно. — Научишь меня? Если сможешь. Тодороки застыл, поражённый. Он даже не сразу понял, что Бакуго сказал это всерьёз. — ТЫ... просишь МЕНЯ о чём-то? — произнёс он наконец, удивление прорывалось сквозь осторожность. Бакуго чуть нахмурился, но не стал отводить взгляд. — Да, чёрт побери. Прошу. Потому что я правда этого хочу. Шото медленно выдохнул и на мгновение отвёл глаза. Казалось, он борется с собой — привычной холодностью и чем-то ещё, что теплилось где-то глубже. — Я… подумаю, — тихо сказал он. — Но ничего не обещаю. Он поднялся со своего места, неспешно направился к двери. Уже на пороге, не оборачиваясь, добавил: — Отдыхай, Бакуго. Дверь мягко закрылась за ним. Кацуки остался сидеть в тишине, глядя в пол. На губах медленно появилась едва заметная, но искренняя улыбка. Не победная — скорее, полная облегчения.