План - вывести

Прошла неделя с их разговора в медпункте. С тех пор между ними почти не было слов — пара нейтральных взглядов, короткое кивнувшее приветствие, если случайно пересекались в коридоре. Но Бакуго был терпелив. И он решил, что если хочет что-то изменить, то должен начать с себя. Он стал реже кричать. Не на всех — только на самых тупых. А с Тодороки вообще держался тихо, будто боялся спугнуть. Он больше не делал резких выпадов, не язвил в сторону Шото. Вместо этого — придерживал двери, если тот шёл следом, не вставал рядом слишком близко, но и не избегал его вовсе. На тренировках, если они попадали в одну команду, Бакуго не стремился тянуть одеяло на себя. Напротив — позволял Тодороки принимать решения, соглашался с его планами, а после даже пару раз сказал «неплохо сработано». В его устах это звучало как комплимент вселенского масштаба. Однажды в столовой Бакуго увидел, как Тодороки взял поднос с ужином и сел за стол в самом углу. Место рядом с ним было свободным. Бакуго подошёл, постоял секунду, потом молча сел рядом. Тодороки не выгнал его. Просто молча ел, чуть настороженно, но не отодвинулся. Это был маленький шаг. И Бакуго принял его как сигнал. В один вечер они смотрели фильм всем классом — комедия, шумная, наивная, но после тяжёлой недели подходила идеально. Сначала сидели кто где, но со временем кучковались на диванах, ближе друг к другу, зевая и тихо посмеиваясь. Бакуго устроился на одном из диванов, запрокинув голову на подушку. Где-то на середине фильма его вырубило. Никто не стал его будить — не самоубийцы же. Один за другим одноклассники растворялись в полутьме, расходясь по комнатам, оставляя в гостиной только мягкий свет от экрана и спящего взъерошенного Бакуго. Остался один Тодороки. Он не спешил. Сидел немного в стороне, наблюдая, как ровно дышит Бакуго. На лице того не было обычной маски раздражения. Только усталость и… покой. Шото не мог отвести взгляда. Потом поднялся, подошёл и аккуратно опустил пальцы в светлые волосы Кацуки. Медленно, неуверенно начал массировать — короткими движениями, как будто пытался извиниться без слов. Бакуго не сразу понял, что проснулся. Он сначала почувствовал — тепло, лёгкое натяжение у корней волос, расслабление, от которого хотелось выдохнуть и зарыться глубже в диван. Он почти мурлыкнул. Почти. И вдруг — прикосновение исчезло. — Фильм закончился, — раздался спокойный голос Шото. — Все уже ушли спать. Бакуго открыл глаза, тяжело моргнул и обернулся. Успел заметить, как Тодороки неторопливо направляется к лестнице. Даже не оглянулся. Только шаги, ровные и тихие, растворялись в темноте. Кацуки поднялся, провёл рукой по волосам и нахмурился. Но взгляд его ещё долго был прикован к той самой лестнице. После этого Бакуго не находил себе места. В голове вертелся тот едва ощутимый массаж, тёплая ладонь на макушке, мягкие движения. Что это было? Он тоже хотел дотронуться. Но как? Как подойти, не обжечься, не оттолкнуть? Случай подвернулся сам собой. Библиотека была почти пуста. Бакуго зашел сюда просто так — для галочки, чтобы не слоняться по этажам. Но взгляд сам выхватил знакомую фигуру. Тодороки, растянувшись почти поперёк стола, лежал на согнутых руках, голова опущена, волосы рассыпались по страницам тетради. Казалось, он спит. Или совсем вымотался. Бакуго подошёл ближе, бесшумно. Подсмотрел мельком — сложная задача по тактике, которую и он сам до конца не разобрал. Кацуки сел рядом. Несколько секунд просто смотрел на чужой профиль — такой уставший, спокойный, уязвимый. Рука сама потянулась. Пальцы зарылись в мягкие волосы. Не так, как у Тодороки, — неловко, чуть грубее, но с попыткой повторить ту самую ласку. Шото не шелохнулся. Только через пару секунд, не открывая глаз, чуть повернул голову и тихо сказал: — Нежнее. Бакуго замер. Потом сжал зубы, передвинул ладонь и попробовал снова — мягче. Так, чтобы не тревожить. Воцарилось молчание — не неловкое, не колкое, как раньше, а странно тёплое. Спокойное. Бакуго, не убирая руки, сидел с замиранием внутри. Только теперь понял, как опасно — быть рядом с кем-то, к кому тянешься. Особенно вот так — в тишине библиотеки, посреди полутёмного пространства, где каждый звук мог выдать его мягкость, его уязвимость. Он уже хотел убрать руку — как раз в этот момент Тодороки заговорил, не открывая глаз: — Меня не будет на следующей неделе. Кацуки чуть подался вперёд: — Почему? — Отец, — просто сказал Шото. — Ему приспичило возобновить тренировки. Хочет проверить, чему я научился в академии. Голос его звучал ровно, даже сонно. Но Бакуго уловил что-то ещё — напряжение в подбородке, чуть более медленное дыхание. Он сжал пальцы, не больно, скорее уверенно, и спросил: — Поэтому тебя не было на прошлой неделе? Шото кивнул. И всё встало на свои места. Свежие следы на спине. Ожоги. Сжатые губы. Усталость, которой не объяснить школьными занятиями. Бакуго тихо выдохнул и не убрал руку. Шото не оттолкнул её. И они так и сидели — молча, вдвоём. На секунду — как будто весь остальной мир перестал существовать. — Когда уезжаешь? — голос Бакуго прозвучал хрипло, тише обычного. — Уже завтра утром. — Шото поднял голову с рук и взглянул на него. — За мной приедет водитель. Кацуки быстро отдёрнул руку, будто его поймали за чем-то запретным. Пальцы нервно сжались на колене. Но Тодороки не отводил взгляда, наоборот — смотрел прямо в глаза, спокойно и чуть насмешливо. — Будешь скучать? — спросил он вдруг. Внутри всё сжалось. Ответ был очевиден, слишком очевиден. И это злило. Он сам себя не узнавал. Он молчал. И только почувствовал, как уши начали гореть. Явно, ярко. Как всегда, в детстве. Шото засмеялся — негромко, мягко. — Ты красиво краснеешь, Бакуго. Кацуки зажмурился и резко отвернулся, будто это могло скрыть его смущение. Щёки теперь пылали не хуже ушей. — Заткнись, — пробормотал он, не поднимая взгляда. И тогда он почувствовал — как чья-то ладонь мягко коснулась его щеки, тёплая, почти обжигающая. Кацуки вздрогнул, но не отстранился. Рука осторожно повернула его лицо обратно. И перед тем, как он успел что-либо сказать — губы Шото легко, осторожно коснулись его губ. Ни вызова, ни страсти — просто тёплый, мягкий поцелуй. И Кацуки застыл. Всё внутри будто замерло — и дыхание, и мысли, и даже стыд. Шото отстранился первым. Его дыхание было ровным, взгляд — спокойным, как всегда. Но в уголках губ затаилась лёгкая улыбка. Бакуго смотрел на него с непониманием и, впервые за долгое время, — без колючести в голосе. — Зачем ты это сделал? — хрипло спросил он. Тодороки пожал плечами. — Ты же сам просил… научить тебя любить. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону, но потом снова посмотрел прямо в глаза. — Я подумал и решил, что попробую. Только не так, как у нас вышло тогда. Не бешено, не яростно, не через крик и обиды. Я научу по-другому. По-своему. На губах Бакуго появилась лёгкая, едва заметная, но настоящая улыбка. Он фыркнул. — Можно… повторить только что полученный урок? Шото вскинул бровь, чуть усмехнулся. — Ну, давай проверим, насколько хорошо ты усвоил мате… Договорить он не успел. Его слова утонули в мягком, осторожном поцелуе. Бакуго наклонился вперёд — без спешки, без грубости. Всё, что он раньше не умел — он пытался сделать сейчас. Он вложил в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Теплая ладонь Тодороки легла на затылок, и Бакуго замер. Мягкие пальцы зарылись в волосы, двинулись медленно, будто нащупывая привычный маршрут, притягивая его ближе. Шото не торопился, не навязывался — просто был рядом. Спокойно, уверенно. У Бакуго перехватило дыхание. Сердце забилось сильнее, и он внезапно осознал, как жарко становится. По спине побежали мурашки, затылок горел от прикосновения. Всё внутри сжалось — не от страха, а от чего-то нового и непривычного… желания, которое он ещё не научился удерживать. Он резко отстранился, будто очнувшись. — Лучше… остановимся, — выдохнул он и опустил взгляд. — А то я опять всё испорчу. Повисла пауза. Тодороки ничего не сказал сразу. Просто смотрел. Потом кивнул и, чуть склонив голову набок, спокойно произнёс: — Прогресс налицо. Бакуго удивлённо поднял взгляд, но Шото уже встал, начал собирать разбросанные тетради и учебники. Действовал как всегда — сдержанно, методично, не оставляя после себя ни хаоса, ни слов. — Спокойной ночи, Бакуго, — тихо бросил он и, не оглядываясь, вышел за дверь. Бакуго остался сидеть один, чувствуя, как всё лицо горит. Он провёл рукой по волосам, всё ещё ощущая прикосновение, будто оно не ушло с ним. Он не знал, что это было. Но впервые — не хотел от этого сбежать. *** Свет пробивался сквозь шторы, лениво растекаясь по полу. Бакуго открыл глаза, медленно моргая, и первое, что он ощутил — пустота. Тихая, глухая, раздражающая. Комната была слишком тихой без привычного ритма дня, без... него. Он уставился в потолок. Черт... Шото уже уехал. Мысль ударила как удар по животу. Без предупреждения. Он резко сел, будто хотел опровергнуть это ощущение, но ничего не изменилось — ни вокруг, ни внутри. Он действительно скучал. Уже. Хотя прошло всего несколько часов. Я скучаю. Это признание, тихое и чужое, эхом прозвучало внутри. Почему? Внутренний голос не заставил себя ждать. Ответ всплыл без борьбы. Без сопротивления. Потому что я его люблю. Бакуго замер. Даже дышать перестал. А потом — лицо в подушку, с приглушённым стоном, будто пытался утопить в ткани весь тот пожар, что охватил тело. Щёки горели, как будто он получил взрыв в упор. Сердце колотилось без ритма, в голове гудело одно и то же: Люблю. Я его... люблю. Твою ж мать! Он завыл сквозь подушку, глухо и обречённо. Эта неделя тянулась мучительно медленно. Домашки было столько, что даже отличник Иида начинал раздражённо теребить рукава формы. После тренировок тело ломило так, будто его сбросили с крыши высотки, и всё равно — внутри было ощущение, что Бакуго нечем заняться. Как будто пропала цель. Раньше он бы ушёл в зал, срывался бы на грушу, рвал бы воздух своими взрывами, оттачивал выносливость, пока мышцы не начнут дрожать. Но сейчас ему безумно хотелось совсем другого. Повторить уроки. Преподанные Шото. Прикосновения. Слова. Взгляд. Поцелуй. Каждое воспоминание будто запускало цепную реакцию внутри. Он кидался с места на место, не находя себе покоя. Всё бесило. Даже Киришима, с его вечно позитивной харизмой, однажды получил раздражённое «Отвали!» за просто так. — Ты чё опять на всех орёшь? — буркнул Сэро, выглядывая из-за шкафчика в раздевалке. — Да потому что... заткнись, — огрызнулся Бакуго, проходя мимо с видом атомной бомбы на взводе. Все поняли: с ним лучше не связываться. Бакуго всегда был вспыльчивым, но сейчас — словно кто-то выдернул у него предохранитель. И никто не знал, в чём дело. Кроме него самого. Он скучал. До тошноты. До злости. До желания сорваться и добежать до Тодороки, вытащить его с этих идиотских "тренировок с отцом" и вернуть обратно. Никто не должен был знать. Но это чувство прорывалось наружу даже сквозь самую крепкую броню. На третий вечер, когда тренировка закончилась позже обычного, а в комнате было слишком тихо и слишком пусто, Бакуго сидел на кровати, уставившись в экран телефона. Он уже третий раз открывал и закрывал чат с Тодороки. Палец завис над клавиатурой. Сердце билось где-то в горле. Он вздохнул, пробормотал себе под нос: — Ну же, тряпка. Это просто сообщение. Наконец, на экране появилось короткое: «Ты живой там?» Он уставился на отправленное сообщение. Хотел удалить. Слишком тупо. Слишком... беспомощно. Но было уже поздно. Ответ пришёл почти сразу. «Живой. Устал. Синяков прибавилось. Отец в хорошей форме.» Бакуго усмехнулся. Так и знал. Старатель точно перегибает. Ещё немного тишины. Потом — следующее сообщение: «Ты скучаешь?» Бакуго застыл. Глаза расширились. Он уставился в экран, как будто тот начал издавать звуки. — С-сука... — прохрипел он. — Как он это делает? Ответ вышел корявым, с опечаткой — он даже не стал править: «Немного. Может быть. Не твоё дело.» Тишина. Минуту. Две. Сердце всё ещё скакало. «Я тоже скучаю.» — пришло в ответ. «И по массажу головы скучаю. У тебя, на удивление, очень мягкие волосы.» Бакуго уставился в экран и вдруг рассмеялся. Тихо. Настолько, что сам удивился. Он лег на кровать, не выпуская телефон из руки. На экране — короткое, но тёплое, как одеяло: «Я скоро вернусь.» *** Суббота, раннее утро. Бакуго проснулся от вибрации телефона на тумбочке. Он потянулся, протирая глаза, и наугад разблокировал экран. «Ты спишь? Можешь зайти?» Сон как рукой сняло. Он ещё не успел дочитать сообщение до конца, как уже вскочил с кровати. Спортивные штаны — наскоро, футболка — задом наперёд, потом обратно. Волосы торчали, как после взрыва, но его это не волновало. Он вылетел из комнаты, но, подбежав к двери Шото, резко затормозил. Рука зависла над дверной ручкой. Он стиснул зубы, стукнул кулаком по двери дважды и дождался: — Заходи. Он толкнул дверь. Шото сидел на кровати, поджав ноги, в домашней одежде, чуть растрёпанный после дороги, но с привычной невозмутимостью. Возле кровати лежала ещё не разобранная сумка, из которой выглядывал уголок формы. Тодороки повернулся, посмотрел на него как-то мягко. — Поможешь? В руках он держал тюбик мази. Бакуго заметил, как тот чуть сжал пальцы на тюбике, будто ему было неловко просить. — С-спину? — пробормотал Бакуго. Тодороки молча развернулся и, не дожидаясь ответа, стянул через голову майку, бросив её рядом. Сел спиной к нему, наклонившись чуть вперёд. И Бакуго застыл. На бледной коже расплелась сеть новых синяков, словно карта боевых отметин. Некоторые ещё свежие, темно-фиолетовые. Были и красноватые пятна — ожоги. Ровные, словно выжженные умышленно. У Бакуго сжались кулаки. Он молча выдавил немного мази на пальцы и коснулся лопатки. Тодороки вздрогнул. — Прости, — прошептал Бакуго, едва слышно. — Нормально, — спокойно отозвался Тодороки. — Это не больнее, чем обычно. Кацуки продолжил. Осторожно. Медленно. Его пальцы двигались от плеча к позвоночнику, растирая мазь, насколько мог мягко. Он чувствовал, как с каждой секундой злость к Старателю кипит всё сильнее. — Зачем он это делает?.. — срывается Бакуго, голос грубее, чем хотел. Тодороки молчит несколько секунд. Потом тихо: — Потому что может… Эти три слова опали на сердце Бакуго, как свинец. Он опустился на кровать рядом, закончив мазать. — Ты ведь знаешь, что это ненормально? Тодороки чуть поворачивает голову, смотрит через плечо. — А ты знаешь, что в последнее время мне очень не хватало твоего ворчания? Бакуго фыркнул, но глаза у него были всё ещё мрачные. — Я серьёзно, Шо… — Я знаю… Спасибо, что пришёл. Бакуго кивнул. Он хотел что-то добавить — что скучал, что каждый день был как через силу, что эти ожоги — как плевок в душу. Тодороки, заметив, как напрягся Бакуго, тихо сказал: — Знаешь… в последние годы он стал другим. Сдаёт позиции что-ли? Он выдохнул, будто выдавливая из себя эти слова. — Раньше было хуже. До академии… было совсем по-другому. А сейчас, видимо, старость догоняет. Или совесть. Хотя в это я слабо верю. Кацуки усмехнулся, но грустно. — Ну, хоть кто-то тут стареет, — пробормотал он, сжав ладонь в кулак на коленях. Некоторое время они молчали. Воздух между ними чуть дрожал от чего-то несказанного, тёплого. Шото повернулся к нему лицом, глаза спокойные, но внимательные. — А ты… не забыл мои уроки? Бакуго вскинул бровь, уголки губ чуть приподнялись. — Вообще-то, я постучал, прежде чем войти. — фыркнул он. Шото усмехнулся, качнул головой. — Да, прогресс налицо. Прямо золотая медаль тебе за вежливость. Осталось ещё научиться не орать. — Не проси невозможного, — пробурчал Бакуго, но голос был мягче обычного. Он медленно подался вперёд. На пару сантиметров. Потом ещё ближе. Лоб почти коснулся лба Тодороки. Он остановился, дыхание прерывистое. — Можно?.. — спросил он, почти шепотом, как будто боялся разрушить тишину между ними. Шото молча кивнул, и Бакуго осторожно коснулся его губ. Без резких движений, без спешки. Впервые — будто не боялся быть нежным. Как будто действительно усвоил урок. Руки Бакуго дрожали, когда он осторожно коснулся оголённого тела перед собой. Он тянулся медленно, будто боялся, что прикосновение разобьёт Шото, как фарфоровую чашку. Тот, чуть отстранившись, тихо сказал: — Только… помягче. Кацуки молча кивнул. Он и сам знал. Не хотел задеть ни одного синяка, ни одной свежей ожоговой метки на его теле. Не хотел снова стать тем, кто ломает. Он осторожно усадил Тодороки себе на колени, держа крепко, но всё ещё бережно, будто проверяя прочность их хрупкого сближения. Его ладони легли на бока Шото, пальцы скользнули вверх, поглаживая грудь, спускаясь к бёдрам. Он чувствовал, как тот дышит — глубоко, медленно, ровно, стараясь не выдать дрожи, но она всё равно пробежала по телу, заметная только им двоим. Шото обвил руками шею Кацуки, притянулся ближе, и этот жест — доверие, тепло, желание — заставил Бакуго затаить дыхание. Шото прижимается сильнее, создавая трения в области паха. Бакуго невольно сжал его бёдра чуть сильнее, чем собирался. — Ай… — выдохнул Шото едва слышно. — Ты… сильно сжал. И сразу же — пауза. Кацуки замер, как будто время остановилось. Он оторвался от губ Шото, уткнулся лбом в изгиб его шеи, стараясь успокоить себя. Глубоко вдохнул, крепче сжал глаза. — Прости, — выдохнул он. — Я… если не остановлюсь, всё снова пойдёт не так. Пальцы уткнулись в ткань шорт на бёдрах Шото, словно он держался за последнюю опору. Сердце колотилось в груди, в ушах гудело. И всё же, он удержался. — Хочешь?.. — голос Шото прозвучал тихо, но в нем слышалась серьёзность. — Хочешь это сделать? Бакуго не сразу ответил. Его лицо всё ещё скрывалось в изгибе шеи Тодороки, дыхание сбивалось, руки дрожали. — Безумно хочу, — выдохнул он, почти шёпотом. На мгновение наступила тишина, мягкая и напряжённая. И вдруг — следующий вопрос, спокойный, как будто между делом, но с остротой лезвия: — А почему? Кацуки замер. Сердце будто дернулось. Это был не просто вопрос. Это была проверка. Проверка на честность, на зрелость, на глубину. Шото хотел знать — не побуждает ли его импульс, эго, жажда взять, заполучить, доказать. И Бакуго понял это. Понял и отступил от инстинкта. Поднял голову, медленно, будто боялся спугнуть момент. Их взгляды встретились. В глазах Шото — открытая уязвимость. В его — впервые за долгое время — ясность. — Потому что ты мне нравишься, — сказал он серьёзно. — Возможно… даже больше. Потому что я… чёрт возьми, люблю тебя. Слова прозвучали слишком просто, но с непривычной для Бакуго искренностью. — И я хочу этого сейчас, — продолжил он, — не потому, что хочу что-то доказать. Не потому, что хочу тебя "взять". А потому, что хочу быть рядом. Потому что это для меня — не победа. Это... просто чувство. Тишина повисла в комнате. Но уже не напряжённая — а теплая. Принятая. Осмысленная. Тодороки обхватил лицо Кацуки ладонями, пальцы ласково скользнули по скулам. Его губы коснулись щеки — едва ощутимо, тепло, почти невесомо. Потом подбородка. Кончика носа. Эти поцелуи были такими тихими, будто бы он благодарил за откровенность. За хрупкое «люблю», которое раскрылось между ними. — Лучше… — прошептал Шото, глядя в глаза, — если мы пока остановимся на формулировке «нравишься». К «люблю»… нам ещё нужно время. Нам ещё нужно до этого дойти. Сердце Бакуго пропустило удар. Он не знал, что ожидал, но не обиду, не отстранённости. Шото говорил спокойно, честно, и в этом было больше нежности, чем в самом признании. — Ты мне тоже нравишься, Кацуки, — продолжил Шото. — И я тоже этого хочу. Просто… пообещай, что не будешь торопиться. Ещё один удар сердца. Или пауза? Кацуки не мог разобрать. Всё стало каким-то жидким и тёплым внутри. Он только кивнул, единственное, на что сейчас был способен. Тодороки рассмеялся, тихо, искренне. — Ты сейчас как котёнок, который просится на руки, — усмехнулся он. Щёки Бакуго вспыхнули. Он быстро спрятал лицо обратно в шею Шото, как будто мог укрыться там от всего — от мира, от слов, от самого себя. — Заткнись, — пробурчал он глухо. Но руки не отнял. И не отстранился. Шото чувствовал, как Бакуго дрожит. Не от страха, нет. От напряжения, от сдержанности, от того, как сильно он борется с собой, лишь бы не нарушить хрупкое равновесие, что установилось между ними. — Эй, — тихо позвал Шото, проводя пальцами по его волосам. — Всё хорошо. Бакуго целовал Шото в шею, спускаясь к ключицам, словно отмечая эти места для себя, запоминая вкус его кожи, тихий вздох в ответ, лёгкое дрожание. Руки сжимали его бока, пальцы скользили осторожно, будто нащупывали линии, по которым потом снова и снова будет прокладываться путь. Когда ладони скользнули под резинку шорт, под резинку нижнего белья, сжали ягодицы, Шото тихо выдохнул ему в ухо, чуть выгибаясь навстречу — не от страсти, а от доверия. Он начал двигать бедрами, плавно, не торопясь — не для возбуждения, а чтобы почувствовать, быть ближе. Их тела терлись, находили общий ритм, а губы, руки, дыхание — всё сливалось в одно целое. Шото наклонился ближе, оставляя лёгкие поцелуи на шее Бакуго, будто в благодарность за бережность, за терпение. Его пальцы запутались в волосах на затылке, и он прошептал: — Спасибо, что не торопишься… Кацуки прикрыл глаза. Это было слишком — слишком близко, слишком реально, слишком важно. Он хотел быть идеальным именно сейчас. Для него. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — ответил он, прижимаясь крепче. Это была не просто страсть. Это был шаг. Один из многих, которые им еще предстоит сделать — друг к другу, навстречу чему-то новому. Тодороки сначала переместил руки на его плечи, сжимая, массируя, затем провел по груди. Потянул за край футболки. Бакуго намек понял, отстранившись, стянул ее с себя. Бакуго мягко толкнул его на кровать и навис сверху, целуя. Он покрывал легкими поцелуями его плечи, не забывая возвращаться к губам. Бакуго, чуть ли не урча, спускался поцелуями по его груди, старательно вылизывая нежную кожу сосков. Тодороки обхватил руками Бакуго за шею и крепко поцеловал, вскидывая бедра и проезжаясь по чужому возбуждению, выбивая глухой рык. Жаркие поцелуи перешли на внутреннюю сторону бедер. Кацуки стащил с него нижнее бельё, вызывая мурашки от скользнувшей по возбуждению прохлады. Бакуго уверенно прошелся языком по его члену. Тодороки было безумно жарко и сладко, когда Бакуго вот, без стеснений, берет в рот, ласкает языком, исследуя колечко мышц, посасывает головку, а потом заглатывает практически до основания. Из Шото вырывается протяжный стон. У него еле-еле получается не отключиться, чтобы срывающимся голосом сказать: — В тумбочке…первый ящик… Бакуго пришлось оторваться от партнера на пару мгновений. В ящике оказалась смазка. У Бакуго проскользнула мысль, как давно она находится у Шото, но об этом позже. Вернувшись, Бакуго не устоял, начал рассматривать красные щеки, зацелованную шею и губы. Смазка на руках немного холодит, поэтому Бакуго чуть разогревает ее, прежде чем коснуться напряженного колечка мышц. Тодороки с шумным вздохом принимает в себя палец на пару фаланг, а потом и целиком. Бокуго плавно распределяет смазку по стенкам прохода, совершая легкие поступательные движения. Внимательно следит за его лицом, дыханием, руками, массирующими его плечи, только бы не пропустить намек на причиненную боль. Но Шото кивает, показывая, что всё хорошо, и принимает и второй смазанный палец, мягко пульсируя на них. Кацуки осторожно разводит пальцы, подготавливая как можно тщательнее, прокручивает, ощупывает стенки. Третий палец проскальзывает, проезжаясь по простате, заставляя Шото прогнуться в спине и издать протяжный стон. Бакуго наклоняется, чтобы успеть перехватить его стон губами. Язык проходится по зубам, по небу, а потом он чувствует, как Тодороки посасывает его язык. Как сам двигает бедрами, насаживаясь на пальцы. Рука Шото ложится на член Бакуго, медленно водит вверх-вниз. Задыхаясь от возбуждения, Бакуго вынул пальцы, предварительно широко разведя их. Обильно смазав член, он наклоняется к шее Шото, ведет языком от уха до ключицы и тихо произносит: — Я сейчас войду… Шото кивает в знак одобрения. Бакуго входит целиком, медленно, но решительно. Кацуки плавно покачивался, наслаждаясь пульсацией мышц и ощущением крепко стиснутых бедер вокруг него. Не удержавшись, он медленно выскользнул и снова погрузился на всю длину, наслаждаясь совершенно потрясающим звуком хлюпающей смазки. Бакуго всем сердцем чувствовал, насколько сильно этот раз отличается от их первого, спонтанного, грубого и яростного секса. Тогда Бакуго думал только о себе, о своем удовольствии, о своем удобстве и победе. Сейчас, его больше волновало, как себя ощущает Шото под ним. Бакуго не мог перестать любоваться им — волосы прилипли ко лбу, щеки красные, глаза закатываются от удовольствия, бедра сжимают его, руки за волосы тянут ближе. Бакуго взял Тодороки под колени, идеально раскрывая его. Он начал двигаться, плавно и мучительно медленно для Шото. Бакуго любовался, как член исчезает во влажной глубине. Тодороки требовательно дергает бедрами, намекая блондину ускориться и вызывая на его лице ухмылку. Комнату наполнили звуки мокрых шлепков, обрывистых вздохов и тихих ругательств Кацуки, когда становилось совсем хорошо. Чувствуя близость разрядки, он всем телом прижимается к Тодороки. Тот обхватывает его шею руками, затягивая в сладкий и мокрый поцелуй. Их тела создавали идеальное трение для члена Шото. Немного сместившись, Бакуго начал идеально задевать простату. Глаза парня под ним закатились в полном блаженстве. Бакуго ощутил, как Шото резко сжался на его члене, и тут же кончил за ним, плотно прижимаясь бедрами. Им потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Бакуго аккуратно вышел из Шото и лег рядом с ним, тяжело дыша. Когда напряжение сошло на нет и осталась только тишина — теплая, обволакивающая, — Бакуго с трудом оторвался от подушки, чтобы взглянуть на Шото. Тот лежал рядом, с закрытыми глазами, дыхание ещё неровное, грудь вздымалась с тихим усилием. На его лице было что-то неземное — смесь усталости, покоя и тёплого довольства. Бакуго протянул руку, убрал прядь волос со лба и негромко спросил: — Всё нормально?.. Тебе… понравилось? Не больно? Шото открыл глаза, туманно, как будто вернулся с глубины. Несколько секунд просто смотрел на Бакуго, будто обдумывая ответ, а потом слабо улыбнулся. Потянулся ближе, положил голову на его грудь и закрыл глаза вновь, уже спокойнее. — Урок ты усвоил… — пробормотал он с тихой улыбкой. — Причем на практике подтвердил. Бакуго фыркнул, еле слышно засмеявшись. Его рука автоматически легла на плечо Шото, чуть сжав — не чтобы удержать, а чтобы быть рядом. Он почувствовал, как дыхание Тодороки выровнялось, стал ловить каждое ровное движение его тела. — Эй… — хотел сказать что-то ещё, но посмотрел вниз и понял — Шото уже спит. Молча вздохнув, он осторожно подтянул плед, накрывая их двоих. Лоб Шото лёг ему под подбородок, руки Бакуго аккуратно обняли его за плечи. Он ещё долго смотрел в потолок, прислушиваясь к ровному дыханию рядом, пока сам не провалился в крепкий, удивительно спокойный сон.